На русской земле
Перевод С. Липкина
На русской земле проложили мы след, Мы — чистое зеркало прожитых лет. С народом России мы песни певали, Есть общее в нашем быту и морали, Один за другим проходили года, — Шутили, трудились мы вместе всегда.
Вовеки нельзя нашу дружбу разбить, Нанизаны мы на единую нить. Как тигры, воюем, нам бремя не бремя, Как кони, работаем в мирное время. Мы — верные дети единой страны, Ужели бесправными быть мы должны?
Похожие по настроению
Что за кочевья чернеются…
Александр Одоевский
Что за кочевья чернеются Средь пылающих огней? — Идут под затворы молодцы За святую Русь. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Дикие кони стреножены Дремлет дикий их пастух; В юртах засыпая, узники Видят Русь во сне. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Шепчут деревья над юртами, Стража окликает страж, — Вещий голос сонным слышится С родины святой. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Зыблется светом объятая Сосен цепь над рядом юрт. Звезды светлы, как видения, Под навесом юрт. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Спите, равнины угрюмые! Вы забыли, как поют. Пробудитесь!.. Песни вольные Оглашают вас. Славим нашу Русь, в неволе поем Вольность святую. Весело ляжем живые В могилу за святую Русь.
Родина
Алексей Фатьянов
Тоскует потихонечку гармонь, Зима в окно снежинками стучится. В печурке еле теплится огонь, Но что-то всем не спится, не лежится. На улице уж поздняя пора, На небе звёзды вышили узоры. В землянке не смолкают до утра Солдатские простые разговоры. Здесь каждый откровенен. На войне С друзьями делят радости, печали. Здесь стали как-то дороги втройне Края родные и родные дали. Здесь Родину не меряют страной: Здесь Родина — простая деревушка, Здесь Родина — берёзка под луной Да старая отцовская избушка. Так громче же, гармонь моя, звени, Пусть воют, плачут западные ветры, — Нам светят нашей Родины огни За тысячи далёких километров.
Родная земля
Анна Андреевна Ахматова
В заветных ладанках не носим на груди, О ней стихи навзрыд не сочиняем, Наш горький сон она не бередит, Не кажется обетованным раем. Не делаем ее в душе своей Предметом купли и продажи, Хворая, бедствуя, немотствуя на ней, О ней не вспоминаем даже. Да, для нас это грязь на калошах, Да, для нас это хруст на зубах. И мы мелем, и месим, и крошим Тот ни в чем не замешанный прах. Но ложимся в нее и становимся ею, Оттого и зовем так свободно — своею.
Наша родина
Демьян Бедный
Дворяне, банкиры, попы и купечество, В поход обряжая Тимох и Ерем, Вопили: «За веру, царя и отечество Умрем!» «Умрем!» «Умрем!» И умерли гады нежданно-негаданно, Став жертвой прозревших Ерем и Тимох. Их трупы, отпетые нами безладанно, Покрыли могильная плесень и мох. «За веру!»— Мы свергли дурман человечества. «Царя!»— И с царем мы расчеты свели. «Отечество!»— Вместо былого отечества Дворян и банкиров, попов и купечества — Рабоче-крестьянское мы обрели.Бетоном и сталью сменивши колодины, Мы строим великое царство Труда. И этой — родной нам по-новому — родины У нас не отбить никому никогда!
Дым отечества
Эдуард Асадов
Как лось охрипший, ветер за окошком Ревет и дверь бодает не щадя, А за стеной холодная окрошка Из рыжих листьев, града и дождя. А к вечеру — ведь есть же чудеса — На час вдруг словно возвратилось лето. И на поселок, рощи и леса Плеснуло ковш расплавленного света. Закат мальцом по насыпи бежит, А с двух сторон, в гвоздиках и ромашках, Рубашка-поле, ворот нараспашку, Переливаясь, радужно горит. Промчался скорый, рассыпая гул, Обдав багрянцем каждого окошка. И рельсы, словно «молнию»-застежку, На вороте со звоном застегнул. Рванувшись к туче с дальнего пригорка, Шесть воронят затеяли игру. И тучка, как трефовая шестерка, Сорвавшись вниз, кружится на ветру. И падает туда, где, выгнув талию И пробуя поймать ее рукой, Осина пляшет в разноцветной шали, То дымчатой, то красно-золотой. А рядом в полинялой рубашонке Глядит в восторге на веселый пляс Дубок-парнишка, радостный и звонкий, Сбив на затылок пегую кепчонку, И хлопая в ладоши, и смеясь. Два барсука, чуть подтянув штаны И, словно деды, пожевав губами, Накрыли пень под лапою сосны И, «тяпнув» горьковатой белены, Закусывают с важностью груздями. Вдали холмы подстрижены косилкой, Топорщатся стернею там и тут, Как новобранцев круглые затылки, Что через месяц в армию уйдут. Но тьма все гуще снизу наползает, И белка, как колдунья, перед сном Фонарь луны над лесом зажигает Своим багрово-пламенным хвостом. Во мраке птицы словно растворяются. А им взамен на голубых крылах К нам тихо звезды первые слетаются И, размещаясь, ласково толкаются На проводах, на крышах и ветвях. И у меня такое ощущенье, Как будто бы открылись мне сейчас Душа полей и леса настроенье, И мысли трав, и ветра дуновенье, И даже тайна омутовых глаз… И лишь одно с предельной остротой Мне кажется почти невероятным: Ну как случалось, что с родной землей Иные люди разлучась порой, Вдруг не рвались в отчаянье обратно?! Пусть так бывало в разные века. Да и теперь бывает и случается. Однако я скажу наверняка О том, что настоящая рука С родной рукой навеки не прощается! И хоть корил ты свет или людей, Что не добился денег или власти, Но кто и где действительное счастье Сумел найти без Родины своей?! Все что угодно можно испытать: И жить в чести, и в неудачах маяться, Однако на Отчизну, как на мать, И в смертный час сыны не обижаются! Ну вот она — прекраснее прекрас, Та, с кем другим нелепо и равняться, Земля, что с детства научила нас Грустить и петь, бороться и смеяться! Уснул шиповник в клевере по пояс, Зарницы сноп зажегся и пропал, В тумане где-то одинокий поезд, Как швейная машинка, простучал… А утром дятла работящий стук, В нарядном первом инее природа, Клин журавлей, нацеленный на юг, А выше, грозно обгоняя звук, Жар-птица — лайнер в пламени восхода. Пень на лугу как круглая печать. Из-под листа — цыганский глаз смородины. Да, можно все понять иль не понять, Все пережить и даже потерять. Все в мире, кроме совести и Родины!
Россия — любовь
Федор Сологуб
Небо наше так широко, Небо наше так высоко, — О Россия, о любовь! Побеждая, не ликуешь, Умирая, не тоскуешь. О Россия, о любовь, Божью волю славословь! Позабудь, что мы страдали. Умирают все печали. Ты печалей не кляни. Не дождёшься повторений Для минувших обольщений. Ты печалей не кляни. Полюби все Божьи дни.
Россия
Константин Бальмонт
Есть слово — и оно едино. Россия. Этот звук — свирель. В нем воркованье голубино. Я чую поле, в сердце хмель, Позвавший птиц к весне апрель. На иве распустились почки, Береза слабые листочки Раскрыла — больше снег не враг, Трава взошла на каждой кочке, Заизумрудился овраг. Тоска ли в сердце медлит злая? Гони. Свой дух утихомирь. Вновь с нами ласточка живая, Заморского отвергшись края, В родимую влюбилась ширь. И сердце, ничего не зная, Вновь знает нежно, как она, Что луговая и лесная Зовет к раскрытости весна. От солнца — ласка властелина, Весь мир — одно окно лучу. Светла в предчувствии долина. О чем томлюсь? Чего хочу? Всегда родимого взыскую, Люблю разбег родных полей, Вхожу в прогалину лесную — Нет в мире ничего милей. Ручьи, луга, болота, склоны, В кустах для зайца уголок. В пастушью дудку вдунул звоны, Качнув подснежник, ветерок. Весенним дождиком омочен, Весенним солнцем разогрет, Мой край в покров весны одет, Нерукотворно беспорочен. Другого в мире счастья нет.
Не за теми дальними морями
Михаил Исаковский
Не за теми дальними морями, Не за той туманною волной Наша доля ходит вместе с нами По советской, по стране родной. Мы ее трудом завоевали, За нее с врагами бой вели. Землю мы счастливую искали, Землю мы счастливую нашли. Мы хлеба в степных просторах сеем, Мы сады разводим и леса Никакие в мире суховеи Не засушат русские сердца. И земля становится все краше, И душа все радостней поет. Нам навстречу будущее наше Словно солнце вешнее встает. Словно солнце вешнее восходит Чтоб весь мир согреть и обласкать. Наше счастье рядом с нами ходит Нам его не надобно искать.
Привет, Россия
Николай Михайлович Рубцов
Привет, Россия — родина моя! Как под твоей мне радостно листвою! И пенья нет, но ясно слышу я Незримых певчих пенье хоровое... Как будто ветер гнал меня по ней, По всей земле — по селам и столицам! Я сильный был, но ветер был сильней, И я нигде не мог остановиться. Привет, Россия — родина моя! Сильнее бурь, сильнее всякой воли Любовь к твоим овинам у жнивья, Любовь к тебе, изба в лазурном поле. За все хоромы я не отдаю Свой низкий дом с крапивой под оконцем. Как миротворно в горницу мою По вечерам закатывалось солнце! Как весь простор, небесный и земной, Дышал в оконце счастьем и покоем, И достославной веял стариной, И ликовал под ливнями и зноем!..
К Вульфу, Тютчеву и Шепелеву (Нам было весело, друзья)
Николай Языков
Нам было весело, друзья, Когда мы лихо пировали Свободу нашего житья, И целый мир позабывали! Те дни летели, как стрела, Могучим кинутая луком; Они звучали ярким звуком Разгульных песен и стекла; Как искры брызжущие с стали На поединке роковом, Как очи, светлые вином, Они пленительно блистали. В те дни, мила, явилась мне Надежда творческая славы, Манила думы величавы К браннолюбивой старине: На веча Новграда и Пскова, На шум народных мятежей, В походы воинства христова Противу северных князей; В те дни, мечтательно-счастливой, Искал я взглядов красоты, Ей посвящал я горделиво Моей поэзии цветы. Вы помните беседы наши, Как мы, бывало, за столом Роскошно нежимся втроем, И быстро чокаются чаши, И пьем, и спорим, и поем? Тогда восторжен перед вами, Чью душу я боготворил, Чье имя я произносил Благоуханными устами? Она — мой ангел. Где ж она? Теперь, друзья, иное время: Не пьяной сладостью вина Мы услаждаем жизни бремя; Теперь не праздничаем мы,- Богаты важными трудами, Не долго спим порою тьмы, Встаем по утру с петухами: Минувших лет во глубине Следим великие державы, Дела их в мире и войне, Их образованность, их нравы. Их управление, уставы, Волненья бурные умов, Торговлю, силу и богов, Причины бед, причины славы; Мы по науке мудрецов Свободно хвалим, порицаем, Не любим, любим, и порой Скрижали древности седой О настоящем вопрошаем. Работа здравая! На ней Душа прямится, крепнет воля, И наша собственная доля Определяется видней! Так мы готовимся, о други, На достохвальпые заслуги Великой родине своей! Нам поле светлое открыто Для дум и подвигов благих: Желаний полны мы живых; В стране мы дышим знаменитой, Мы ей гордимся. Покажи В листах чужих бытописаний Ряд благороднейших деяний! Жестоки наши мятежи. Кровавы, долги наши брани; Но в них является везде Народ и смелый и могучий, Неукротимый во вражде, В любви и твердый и кипучий, Так с той годины, как царям Покорна северная сила, Веков по льдяным степеням Россия бодро восходила — И днесь красуется она Добром и честию военной: Давно ли наши знамена Освободили полвселенной? О, разучись моя рука Владеть струнами вдохновений! Не удостойся я венка В алмазном храме песнопений! Холодный ветер суеты Надуй и мчи мои ветрила Под океаном темноты По ходу бледного светила, Когда умалится во мне Сей неба дар благословенный, Сей пламень чистый и священный — Любовь к родимой стороне! Во прах, надежды мелочные, И дел и мыслей мишура! У нас надежды золотые Сердца насытить молодые Делами чести и добра! Что им обычная тревога В известном море бытия? Во имя родины и бога Они исполнятся, друзья! Ладьи, гонимые ветрами, Безвестны гибнут средь зыбей, Когда станица кораблей, Шумя обширными крылами, Ряды бушующих валов Высокой грудью раздвигает И в край родимый прилетает С богатством дальних берегов!
Другие стихи этого автора
Всего: 27Ребенку
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Дружок, не бойся шурале, ведьм не бойся и чертей, Никто, поверь мне, отродясь не встречал таких гостей. Такие вымыслы, дружок, — лишь туман былых времен; Не устрашает, а смешит нас шайтан былых времен. Для упыря нет пустыря, логова для беса нет; Для недотепы шурале девственного леса нет. Так постарайся же, дружок, все науки изучить И вскоре правду ото лжи ты сумеешь отличить.
Дитя и мотылёк
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод В.Думаевой-Валиевой Дитя Мотылёк, мотылёк, Расскажи мне, дружок: Целый день ты летал, Как же ты не устал? Что ты ел? Что видал, Пока всюду летал? Расскажи про своё Мне житьё и бытьё. Мотылёк Я живу по полям, По лесам и лугам, В ясный день на свету Веселюсь на лету. Солнце летнего дня Нежит, холит меня, А цветов аромат Утоляет мой глад. Добрым будь. Коротка, День — вся жизнь мотылька, Пожалей, полюби, Ты меня не губи.
Татарская молодежь
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод С. Северцева Горд я нашей молодежью: как смела и как умна! Просвещением и знаньем словно светится она. Всей душой стремясь к прогрессу, новой мудрости полны, Водолазы дна морского, — нам такие и нужны! Пусть мрачны над нами тучи, грянет гром, дожди пойдут, И мечтанья молодежи к нам на землю упадут. По вершинам, по долинам зашумят потоки вод. Грянут битвы за свободу, сотрясая небосвод. Пусть народ наш твердо верит всей измученной душой: Заблестят кинжалы скоро, близок день борьбы святой. И с оправою пустою пусть не носит он кольца: Настоящие алмазы — наши верные сердца!
Сознание
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Однажды мы в пятом году проснулись, встречая рассвет, И кто-то призвал нас: трудись, святой исполняя завет! Увидев, как низко горит на утреннем небе звезда, Мы поняли: кончилась ночь, настала дневная страда. Душою мы были чисты, была наша вера светла, Но слепы мы были еще, с лица еще грязь не сошла. Поэтому мы отличить друзей от врагов не могли, Нам часто казался шайтан достойнейшим сыном земли. Без умысла каждый из нас иной раз дурное творил, Пусть к своду восьмому небес откроет нам путь Джабраил. Друзья, как бы ни было там — навеки развеялась тьма. За дело! Нам ясность нужна: глаз ясность и ясность ума.
Восход солнца с Запада
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Если с Запада солнце взойдет, нам наступит конец — Так предсказывал в книгах священных мудрец. Солнце ясной науки на Западе ныне взошло. Что же медлит Восток, что в сомнении хмурит чело? 1912
В память о «Бакыргане»
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Вот городская чайхана, Сынками байскими она Полным-полна, полным-полна. Кому же, как не мне, страдать? Они гуляют широко, Пьют пиво, режутся в очко,— За счет отцов кутить легко! Кому же, как не мне, страдать? Здесь папиросами «Дюшес» Дымит компания повес, Вселился в них разврата бес— Кому же, как не мне, страдать? Невежеству их края нет, Журналов им неведом свет, Объял их сон во цвете лет. Кому же, как не мне, страдать? Ушел я. Но мне и сейчас его жаль, Жаль сто раз, и тысячу раз его жаль. И шел я в метель по пути своему, Лишь доброе слово оставив ему… 1906
О, перо
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод Анны Ахматовой О, перо! Пусть горе сгинет, светом радости свети! Помоги, пойдем с тобою мы по верному пути! Нас, в невежестве погрязших, нас, лентяев с давних пор, Поведи к разумной цели, — тяжек долгий наш позор! Ты возвысила Европу до небесной высоты, От чего же нас, взлосчастных, опустила низко ты? Неужели быть такими мы навек обречены И впостылом униженьи жизнь свою влачить должны? Призови народ к ученью, пусть лучи твои горят! Объясни глупцам, как вреден беспросветья черный яд! Сделай так, чтобы считали черным черное у нас! Чтобы белое признали только белым — без прикрас! Презирай обиды глупых, презирай проклятья их! Думай о народном благе, думай о друзьях своих! Слава наших дней грядущих, о перо, — подарок твой. И, удвоив силу зренья, мы вперед пойдем с тобой. Пусть не длятся наши годы в царстве косности и тьмы! Пусть из мрака преисподней в царство света выйдем мы! Всех краев магометане охают из года в год: «О, за что судьбою черной был наказан наш народ?!» О, перо, опорой нашей и величьем нашим будь! Пусть исчезнет безвозвратно нищеты и горя путь!
Татарским девушкам
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод В. Державина Мне по нраву изгиб ваших тонких бровей, Завитки непослушные темных кудрей. Ваши тихие речи, что сердце влекут, Ваши очи, прозрачные, как изумруд. Ваши губы, что слаще, чем райский кавсар, Чья улыбка — живущим как сладостный дар. Я люблю вашу стройность, движений красу, — Без корсета любая тонка в поясу. А особенно груди — они так нежны, Как два солнца весенних, две светлых луны. Вас за белые шеи люблю обнимать, В ваших юных объятьях люблю замирать. О, как трогательны этот «джим», этот «мим» В вашем лепете сладком: «дустым» и «джаным»! В вас любезны не меньше мне, чем красота, Целомудренность гордая и чистота. И настолько мне мил ваш калфак парчевой, Лишь взгляну на него — и хожу сам не свой. Так что если ишан иль блаженный хазрет Прямо в рай мне когда-либо выдаст билет, Но коль, гурия, выйдя навстречу, как вы, Не украсит калфаком своей головы И не скажет мне: «Здравствуй, джаным!» — не войду В этот рай, пусть я в адскую бездну паду! Лишь невежество ваше не нравится мне, Что вас держит в затворе, во тьме, в тишине. Жены мулл мне не нравятся тоже ничуть, Вас так ловко умеющие обмануть. Любят вас, если нянчите вы их детей, Ну, а мойте полы — полюбят сильней. У невежества все вы берете урок. Жизнь во тьме — вот учения нашего прок! Ваша школа — с телятами рядом, в углу. Вы сидите, «иджек» бормоча, на полу. От природы вы — золото, нет вам цены. Но погрязнуть в невежестве обречены. В слепоте вы проводите жизнь, и — увы! — Ваши дочери так же несчастны, как вы. Вы как будто продажный товар на земле, Вы бредете, как стадо, покорны мулле, Но ведь вы же не овцы! Поверьте, я прав, Что достойны вы всех человеческих прав! Не пора ль отрешиться от этих оков! Не пора ли уйти вам из этих тисков! И не верьте Сайдашу, он злобою пьян, Он — невежда, над всеми невеждами хан.
Две дороги
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
В этом мире две дороги: если первой ты пойдешь — Будешь счастлив, а второю — только знание найдешь. Все в твоих руках: будь мудрым, но живи, подавлен злом, А когда ты хочешь счастья — будь невеждой, будь ослом!
Вступающим в жизнь
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Дети! Вам, наверно, скучно в школе? Может быть, томитесь вы в неволе? Сам, ребенком, я скучал, бывало, Мысль моя свободу призывала. Вырос я. Мечты сбылись: гляди-ка, Вот я взрослый, сам себе владыка! Выйду в путь я — без конца, без края Легкой жизнью весело играя. Буду я шутить, шалить, смеяться: Я — большой, мне некого бояться! Так решив, я в жизнь вступил с надеждой. Оказался я, увы, невеждой. Нет свободы на моей дороге, Счастья нет, ходить устали ноги. Долго брел я в поисках веселья, Лишь теперь увидел жизни цель я. Жизни цель — упорный труд высокий. Лень, безделье — худшие пороки. Пред народом долг свой исполняя, Сей добро — вот жизни цель святая! Если вдруг я чувствую усталость, Видя — много мне пройти осталось, Я в мечтаньях возвращаюсь к школе, Я тоскую по своей «неволе»; Говорю: «Зачем я взрослый ныне И от школьной отошел святыни? Почему никем я не ласкаем? Не зовусь Апушем, а Тукаем?»
Кисонька
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Сон Положив на лапки рыльце, сладко-сладко спит она, Но с пискливым мышьим родом и во сне идет война. Вот за мышкою хвостатой погналась… как наяву И, догнавши, тотчас в горло ей впилась… как наяву. Снится ей: сейчас на крыше кошки ловят воробьев И мурлычут — видно, рады, что у них удачен лов… Псы не портят настроенья, не видны и не слышны. Спит она в покое полном, видя радужные сны. Пробуждение Встала кисонька, зевнула, широко раскрыла пасть, Потянулась, облизнулась и опять зевнула всласть. Вот усами шевельнула, лапкой ухо поскребла, Спину выгнула дугою, взглядом стены обвела. И опять глаза закрыла. Тишина стоит кругом. Неохота разбираться ни в хорошем, ни в плохом. Вновь потягиваться стала, сонную сгоняя лень, — Это делают все кошки и все люди каждый день. Умная задумчивость и удивление Вот уселася красиво, принимая умный вид, Призадумалась — и сразу весь огромный мир забыт. Совершенно невозможно знать теченье дум ее: То ль прогресс племен кошачьих занимает ум ее, Или то, что в лапы кошкам мыши сами не идут, Или то, что зря у птичек крылья быстрые растут, Или то, что кур и уток трогать ей запрещено, Молоко лакать из крынки ей в подвале не дано. То ли думает о пище — той, что съедена вчера, То ль о том, что пуст желудок, что поесть давно пора. Только чу! Раздался где-то еле-еле слышный звук — И развеялись мечтанья, оживилось сердце вдруг. Что там? Может быть, за печкой мышка хитрая ползет? Или, может, это крыса доску под полом грызет? Протянул ли паутину тут поблизости паук? И, к нему попавши в лапы, муха стонет там от мук? Что случилось? Неизвестно, — знают кошки лишь одни. Видно только, как блеснули у нее в глазах огни. Тонкая наблюдательность Встала, важное почуяв: не погас природный дар! Уши тихо шевелятся, каждый глаз как желтый шар. Тут поблизости для кошки несомненно что-то есть! Что же, радость или горе? Вот опять забота есть. Ждет. Огонь уже зажегся, разгоняя в доме мрак. Перед зеркалом хозяйка поправляет свой калфак. В этот вечер богачиха в дом один приглашена, И в гостях, конечно, хочет покрасивей быть она. Оттого она и кошку не кормила, может быть: По такой причине важной кошку можно и забыть! И глядит печально кошка: вновь голодное житье! Всё готовы продырявить желтые глаза ее. Надежда и разочарование Посмотрите-ка! Улыбкой рыльце всё озарено, Пусть весь мир перевернется, нашей кошке всё равно. Знает острое словечко хитрый кисонькин язык. Но до времени скрывает, зря болтать он не привык. Но прошло одно мгновенье, вновь является она. Что же с кошечкой случилось? Почему она грустна? Обмануть людей хотела, улыбаясь без конца, Всё надеялась — за это ей дадут поесть мясца. Всё напрасно! Оттого-то у нее печальный вид, И опять она горюет, вновь душа ее болит. Страдание и неизвестность Так никто и не дал пищи! Как ей хочется поесть! Стонет, жалобно мяучит — этих мук не перенесть. Сводит голодом желудок. Как приходится страдать! На лице печаль, унынье: трудно хлеб свой добывать. Вдруг какой-то звук раздался от нее невдалеке. Мигом кисонька забыла о печали, о тоске. Что за шорох? Что там — люди иль возня мышей и крыс? Сделались глаза большими, уши кверху поднялись. Неизвестно, неизвестно! Кто там — друг ее иль враг? Что сулит ей этот шорох — много зла иль много благ? Притворяется безразличной Вот поставили ей чашку с теплым сладким молоком, Но притворщица как будто и не думает о нем. Хоть и очень кушать хочет, хоть и прыгает душа, Как суфий к еде подходит, не волнуясь, не спеша. Показать она желает, что совсем не голодна, Что обжорством не страдает, что не жадная она. Из-за жадности побои доставались ей не раз — У нее от тех побоев сердце ноет и сейчас. Подготовка к нападению и лень от сытости Вот она прижала уши и на землю прилегла, — Что бы ни зашевелилось, прыгнет вмиг из-за угла. Приготовилась к охоте и с норы не сводит глаз: Серой мышки тонкий хвостик показался там сейчас. Или мальчики бумажку тащат, к нитке привязав? Что-то есть. Не зря притихла — знаем мы кошачий нрав. Но взгляните — та же кошка, но какой беспечный вид! Разлеглась она лентяйкой: ведь ее желудок сыт. Как блаженно отдыхает эта кошка-егоза. Незаметно закрывает золотистые глаза. Пусть теперь поспит. Вы кошку не тревожьте, шалуны. Игры — после, а покуда пусть досматривает сны. Материнство Милосердие какое! Умиляется душа! На семью кошачью с лаской каждый смотрит не дыша. Моет, лижет мать котенка, балует, дрожит над ним. «Дитятко, — она мурлычет, — свет очей моих, джаным!» Из проворной резвой кошки стала матерью она, И заботы материнской наша кисонька полна! От раздумья к удовольствию Вот она вперилась в точку и с нее не сводит глаз. Над каким она вопросом призадумалась сейчас? В голове мелькают мысли — нам о них не знать вовек, Но в глазах ее раздумье замечает человек. Наконец она устала над вопросом размышлять, Удовольствию, покою предалась она опять. Страх — гнев и просто страх Вот над кошкой и котенком палка злая поднята, Как известно, бедных кошек не жалеет палка та. Мать боится и котенок — нрав их трудно изменить, Но со страхом материнским страх котенка не сравнить. Кошка-мать готова лапкой палку бить, кусать сапог, А котенок испугался — и со всех пустился ног. Наслаждение и злость Спинку ласково ей гладят, чешут острое ушко, Ах, теперь-то наслажденье кошки этой велико! Тихой радости и счастья наша кисонька полна, Ротик свой полуоткрыла в умилении она. Голова склонилась набок, слезы искрятся в глазах. Ах, счастливое мгновенье! Где былая боль и страх! Удивительно, чудесно жить на свете, говорят, Так-то так, но в мире этом разве всё идет на лад? Всё непрочно в этом мире! Так уж, видно, повелось: Радость с горем под луною никогда не ходят врозь. Гость какой-то неуклюжий хвост ей больно отдавил Или зря по спинке тростью изо всех ударил сил. От обиды этой тяжкой кошка злобою полна, Каждый зуб и каждый коготь точит на врага она. Дыбом шерсть на ней, и дышит злостью каждый волосок, Мщенье страшное готовит гостю каждый волосок. Всё кончилось! Вот она, судьбы превратность! Мир наш — суета сует: Нашей кисоньки веселой в этом мире больше нет! Эта новость очень быстро разнеслась. И вот теперь Там, в подполье, верно, праздник, пир горой идет теперь. Скачут мыши, пляшут крысы: жизнь теперь пойдет на лад! Угнетательница-кошка спит в могиле, говорят. Некролог В мир иной ушла ты, кошка, не познав земных отрад. Знаю: в святости и вере ты прошла уже Сират. Лютый враг мышей! Хоть было много зла в твоих делах, Спи спокойно в лучшем мире! Добр и милостив аллах! Весь свой век ты охраняла от мышей наш дом, наш хлеб, И тебе зачтется это в книге праведной судеб. Как тебя я вспомню, кошка, — жалость за сердце берет. Даже черви осмелели, а не то что мыший род. Ты не раз была мне, друг мой, утешеньем в грустный час. Знал я радостей немало от смешных твоих проказ. А когда мой дед, бывало, на печи лежал, храпя, Рядышком и ты дремала, всё мурлыча про себя. Ты по целым дням, бывало, занята была игрой, Боли мне не причиняя, ты царапалась порой. Бялиши крала на кухне, пищу вкусную любя, И за это беспощадно били палкою тебя. Я, от жалости рыдая, бегал к матушке своей, Умолял ее: «Не надо, кошку бедную не бей!» Жизнь прошла невозвратимо. Не жалеть о ней нельзя. В этом мире непрестанно разлучаются друзья. Пусть аллах наш милосердный вечный даст тебе покой! А коль свидимся на небе, «мяу-мяу» мне пропой!
Водяная
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
(Со слов деревенского мальчика)* I Летний день. Горячий воздух. В нашей речке сам не свой. Волны трогаю руками и бодаю головой. Так играл, нырял, смеялся, может, час иль полтора И подумал, что не скоро разберет меня жара. Вдруг чего-то забоялся — из воды скорей бегом. Никого со мною рядом, тишина стоит кругом. Уходить уже собрался и увидел в трех шагах: Ведьма страшная присела молчаливо на мостках. И на солнышке сверкает гребешок златой в руке — Он, волос ее касаясь, отражается в реке. Заплела колдунья косы, в речку прыгнула она, И тотчас ее сокрыла набежавшая волна. Тут тихонько я подкрался и увидел: на мостках — Гребешок, забытый ведьмой, что блестел в ее руках. Оглянулся: тихо, пусто, гребень рядышком лежал, Я схватил его мгновенно и в деревню побежал. Без оглядки мчусь, а тело всё трясется, всё дрожит. Ах, беда какая! Вижу: Водяная вслед бежит. И кричит мне: «Стой, воришка! Подожди, не убегай! Стой! — кричит, не унимаясь, — Гребень, гребень мне отдай!» Я бегу, она за мною, слышу, гонится за мной. Мчусь. В глазах земли мельканье. Воздух полон тишиной. Так достигли мы деревни. По деревне понеслись. И тогда на Водяную все собаки поднялись. «Гав» да «гав» за ней несется, и собачий громок лай, Испугалась Водяная, убегать назад давай! Страх прошел: и в самом деле миновала вдруг беда. Эй, старуха злая, гребня ты лишилась навсегда! Я пришел домой и маме этот гребень показал. «Пить хочу, бежал я долго, утомился», — ей сказал. Обо всем поведал сразу. И, гребенку теребя, Мать стоит, дрожа, о чем-то размышляет про себя… II Солнце в небе закатилось. Тихо сделалось кругом. Духовитою прохладой летний вечер входит в дом. Я лежу под одеялом. Но не спится всё равно. «Тук» да «тук» я различаю. Кто-то к нам стучит в окно. Я лежу, не шелохнувшись, что-то боязно вставать. Но во тьме, от стука вздрогнув, пробудилась сразу мать. «Кто там? — спрашивает громко. — Что за важные дела? Что б на месте провалилась! Чтоб нелегкая взяла!» «Водяная я. Скажите, где златой мой гребешок? Днем украл его на речке и умчался твой сынок». Из-под одеяла глянул: лунный свет стоит в окне. Сам дрожу от страха: «Боже, ну куда же деться мне?» Мама гребень разыскала и в мгновение одно Водяной его швырнула и захлопнула окно. И, встревожась не на шутку, ведьму старую кляня, Мать, шагнув к моей постели, принялась и за меня. С той поры, как отругала мать меня за воровство, Никогда не трогал, знайте, я чужого ничего.