Восход солнца с Запада
Если с Запада солнце взойдет, нам наступит конец — Так предсказывал в книгах священных мудрец. Солнце ясной науки на Западе ныне взошло. Что же медлит Восток, что в сомнении хмурит чело? 1912
Похожие по настроению
Запад гаснет в дали бледно-розовой
Алексей Константинович Толстой
Запад гаснет в дали бледно-розовой, Звезды небо усеяли чистое, Соловей свищет в роще березовой, И травою запахло душистою.Знаю, что к тебе в думушку вкралося, Знаю сердца немолчные жалобы, Не хочу я, чтоб ты притворялася И к улыбке себя принуждала бы!Твое сердце болит безотрадное, В нем не светит звезда ни единая — Плачь свободно, моя ненаглядная, Пока песня звучит соловьиная,Соловьиная песня унылая, Что как жалоба катится слезная, Плачь, душа моя, плачь, моя милая, Тебя небо лишь слушает звездное!
Ташкент
Анна Андреевна Ахматова
Затворилась навек дверь его А закат этот символ разлук… Из того ж драгоценного дерева — Эта скрипка и тот же звук.
Рассвет (Вот полосой зеленоватой)
Аполлон Николаевич Майков
Вот — полосой зеленоватой Уж обозначился восток; Туда тепло и ароматы Помчал со степи ветерок;Бледнеют тверди голубые; На горизонте — всё черней Фигуры, словно вырезные, В степи пасущихся коней…
Сумерки
Белла Ахатовна Ахмадулина
Есть в сумерках блаженная свобода от явных чисел века, года, дня. Когда? — Неважно. Вот открытость входа в глубокий парк, в далекий мельк огня. Ни в сырости, насытившей соцветья, ни в деревах, исполненных любви, нет доказательств этого столетья, — бери себе другое — и живи. Ошибкой зренья, заблужденьем духа возвращена в аллеи старины, бреду по ним. И встречная старуха, словно признав, глядит со стороны. Средь бела дня пустынно это место. Но в сумерках мои глаза вольны увидеть дом, где счастливо семейство, где невпопад и пылко влюблены, где вечно ждут гостей на именины — шуметь, краснеть и руки целовать, где и меня к себе рукой манили, где никогда мне гостем не бывать. Но коль дано их голосам беспечным стать тишиною неба и воды, — чьи пальчики по клавишам лепечут? — Чьи кружева вступают в круг беды? Как мне досталась милость их привета, тот медленный, затеянный людьми, старинный вальс, старинная примета чужой печали и чужой любви? Еще возможно для ума и слуха вести игру, где действуют река, пустое поле, дерево, старуха, деревня в три незрячих огонька. Души моей невнятная улыбка блуждает там, в беспамятстве, вдали, в той родине, чья странная ошибка даст мне чужбину речи и земли. Но темнотой испуганный рассудок трезвеет, рыщет, снова хочет знать живых вещей отчетливый рисунок, мой век, мой час, мой стол, мою кровать. Еще плутая в омуте росистом, я слышу, как на диком языке мне шлет свое проклятие транзистор, зажатый в непреклонном кулаке.
С первым солнцем
Евгений Абрамович Боратынский
Здравствуй, отрок сладкогласный! Твой рассвет зарей прекрасной Озаряет Аполлон! Честь возникшему пииту! Малолетную хариту Ранней лирой тронул он.С утра дней счастлив и славен, Кто тебе, мой мальчик, равен? Только жавронок живой, Чуткой грудию своею, С первым солнцем, полный всею Наступающей весной!
Запад погас…
Игорь Северянин
Запад Погас... Роса Поддалась... Тихо В полях... Ива – Голяк... Ветрится Куст... Зебрится Хруст... Ломок Ледок... Громок Гудок... Во мгле Полотно И склепа Пятно...
Таиах
Максимилиан Александрович Волошин
Тихо, грустно и безгневно Ты взглянула. Надо ль слов? Час настал. Прощай, царевна! Я устал от лунных снов.Ты живешь в подводной сини Предрассветной глубины, Вкруг тебя в твоей пустыне Расцветают вечно сны.Много дней с тобою рядом Я глядел в твое стекло. Много грез под нашим взглядом Расцвело и отцвело.Все, во что мы в жизни верим, Претворялось в твой кристалл. Душен стал мне узкий терем, Сны увяли, я устал…Я устал от лунной сказки, Я устал не видеть дня. Мне нужны земные ласки, Пламя алого огня.Я иду к разгулам будней, К шумам буйных площадей, К ярким полымям полудней, К пестроте живых людей…Не царевич я! Прохожий На него, я был иной… Ты ведь знала: я — Прохожий, Близкий всем, всему чужой.Тот, кто раз сошел с вершины, С ледяных престолов гор, Тот из облачной долины Не вернется на простор.Мы друг друга не забудем. И, целуя дольний прах, Отнесу я сказку людям О царевне Таиах.
Солнце духа
Николай Степанович Гумилев
Как могли мы прежде жить в покое И не ждать ни радостей, ни бед, Не мечтать об огнезаром бое, О рокочущей трубе побед. Как могли мы... Но еще не поздно. Солнце духа наклонилось к нам. Солнце духа благостно и грозно Разлилось по нашим небесам. Расцветает дух, как роза мая, Как огонь, он разрывает тьму. Тело, ничего не понимая, Слепо повинуется ему. В дикой прелести степных раздолий, В тихом таинстве лесной глуши Ничего нет трудного для воли И мучительного для души. Чувствую, что скоро осень будет, Солнечные кончатся труды, И от древа духа снимут люди Золотые, зрелые плоды.
Рассвет за окнами нежданный
Самуил Яковлевич Маршак
Рассвет за окнами нежданный. Желтеют мутно купола, Синеет зданий строй туманный, Но высь небесная светла.Там только нет дневного блеска. Но тает, тает синева. Вот просветлела занавеска И проступили кружева.И сновиденьем мимолётным Вдали осталась ночь без сна. Рассветом ранним, беззаботным Дышу у бледного окна.Легко внизу мелькнула птица, Донёсся грохот колеса… И наяву мне что-то снится, Так много снится в полчаса.
Восход солнца
Сергей Александрович Есенин
Загорелась зорька красная В небе темно-голубом, Полоса явилася ясная В своем блеске золотом. Лучи солнышка высоко Отразили в небе свет. И рассыпались далеко От них новые в ответ. Лучи ярко-золотые Осветили землю вдруг. Небеса уж голубые Расстилаются вокруг.
Другие стихи этого автора
Всего: 27Ребенку
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Дружок, не бойся шурале, ведьм не бойся и чертей, Никто, поверь мне, отродясь не встречал таких гостей. Такие вымыслы, дружок, — лишь туман былых времен; Не устрашает, а смешит нас шайтан былых времен. Для упыря нет пустыря, логова для беса нет; Для недотепы шурале девственного леса нет. Так постарайся же, дружок, все науки изучить И вскоре правду ото лжи ты сумеешь отличить.
Дитя и мотылёк
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод В.Думаевой-Валиевой Дитя Мотылёк, мотылёк, Расскажи мне, дружок: Целый день ты летал, Как же ты не устал? Что ты ел? Что видал, Пока всюду летал? Расскажи про своё Мне житьё и бытьё. Мотылёк Я живу по полям, По лесам и лугам, В ясный день на свету Веселюсь на лету. Солнце летнего дня Нежит, холит меня, А цветов аромат Утоляет мой глад. Добрым будь. Коротка, День — вся жизнь мотылька, Пожалей, полюби, Ты меня не губи.
Татарская молодежь
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод С. Северцева Горд я нашей молодежью: как смела и как умна! Просвещением и знаньем словно светится она. Всей душой стремясь к прогрессу, новой мудрости полны, Водолазы дна морского, — нам такие и нужны! Пусть мрачны над нами тучи, грянет гром, дожди пойдут, И мечтанья молодежи к нам на землю упадут. По вершинам, по долинам зашумят потоки вод. Грянут битвы за свободу, сотрясая небосвод. Пусть народ наш твердо верит всей измученной душой: Заблестят кинжалы скоро, близок день борьбы святой. И с оправою пустою пусть не носит он кольца: Настоящие алмазы — наши верные сердца!
Сознание
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Однажды мы в пятом году проснулись, встречая рассвет, И кто-то призвал нас: трудись, святой исполняя завет! Увидев, как низко горит на утреннем небе звезда, Мы поняли: кончилась ночь, настала дневная страда. Душою мы были чисты, была наша вера светла, Но слепы мы были еще, с лица еще грязь не сошла. Поэтому мы отличить друзей от врагов не могли, Нам часто казался шайтан достойнейшим сыном земли. Без умысла каждый из нас иной раз дурное творил, Пусть к своду восьмому небес откроет нам путь Джабраил. Друзья, как бы ни было там — навеки развеялась тьма. За дело! Нам ясность нужна: глаз ясность и ясность ума.
На русской земле
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод С. Липкина На русской земле проложили мы след, Мы — чистое зеркало прожитых лет. С народом России мы песни певали, Есть общее в нашем быту и морали, Один за другим проходили года, — Шутили, трудились мы вместе всегда. Вовеки нельзя нашу дружбу разбить, Нанизаны мы на единую нить. Как тигры, воюем, нам бремя не бремя, Как кони, работаем в мирное время. Мы — верные дети единой страны, Ужели бесправными быть мы должны?
В память о «Бакыргане»
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Вот городская чайхана, Сынками байскими она Полным-полна, полным-полна. Кому же, как не мне, страдать? Они гуляют широко, Пьют пиво, режутся в очко,— За счет отцов кутить легко! Кому же, как не мне, страдать? Здесь папиросами «Дюшес» Дымит компания повес, Вселился в них разврата бес— Кому же, как не мне, страдать? Невежеству их края нет, Журналов им неведом свет, Объял их сон во цвете лет. Кому же, как не мне, страдать? Ушел я. Но мне и сейчас его жаль, Жаль сто раз, и тысячу раз его жаль. И шел я в метель по пути своему, Лишь доброе слово оставив ему… 1906
О, перо
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод Анны Ахматовой О, перо! Пусть горе сгинет, светом радости свети! Помоги, пойдем с тобою мы по верному пути! Нас, в невежестве погрязших, нас, лентяев с давних пор, Поведи к разумной цели, — тяжек долгий наш позор! Ты возвысила Европу до небесной высоты, От чего же нас, взлосчастных, опустила низко ты? Неужели быть такими мы навек обречены И впостылом униженьи жизнь свою влачить должны? Призови народ к ученью, пусть лучи твои горят! Объясни глупцам, как вреден беспросветья черный яд! Сделай так, чтобы считали черным черное у нас! Чтобы белое признали только белым — без прикрас! Презирай обиды глупых, презирай проклятья их! Думай о народном благе, думай о друзьях своих! Слава наших дней грядущих, о перо, — подарок твой. И, удвоив силу зренья, мы вперед пойдем с тобой. Пусть не длятся наши годы в царстве косности и тьмы! Пусть из мрака преисподней в царство света выйдем мы! Всех краев магометане охают из года в год: «О, за что судьбою черной был наказан наш народ?!» О, перо, опорой нашей и величьем нашим будь! Пусть исчезнет безвозвратно нищеты и горя путь!
Татарским девушкам
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод В. Державина Мне по нраву изгиб ваших тонких бровей, Завитки непослушные темных кудрей. Ваши тихие речи, что сердце влекут, Ваши очи, прозрачные, как изумруд. Ваши губы, что слаще, чем райский кавсар, Чья улыбка — живущим как сладостный дар. Я люблю вашу стройность, движений красу, — Без корсета любая тонка в поясу. А особенно груди — они так нежны, Как два солнца весенних, две светлых луны. Вас за белые шеи люблю обнимать, В ваших юных объятьях люблю замирать. О, как трогательны этот «джим», этот «мим» В вашем лепете сладком: «дустым» и «джаным»! В вас любезны не меньше мне, чем красота, Целомудренность гордая и чистота. И настолько мне мил ваш калфак парчевой, Лишь взгляну на него — и хожу сам не свой. Так что если ишан иль блаженный хазрет Прямо в рай мне когда-либо выдаст билет, Но коль, гурия, выйдя навстречу, как вы, Не украсит калфаком своей головы И не скажет мне: «Здравствуй, джаным!» — не войду В этот рай, пусть я в адскую бездну паду! Лишь невежество ваше не нравится мне, Что вас держит в затворе, во тьме, в тишине. Жены мулл мне не нравятся тоже ничуть, Вас так ловко умеющие обмануть. Любят вас, если нянчите вы их детей, Ну, а мойте полы — полюбят сильней. У невежества все вы берете урок. Жизнь во тьме — вот учения нашего прок! Ваша школа — с телятами рядом, в углу. Вы сидите, «иджек» бормоча, на полу. От природы вы — золото, нет вам цены. Но погрязнуть в невежестве обречены. В слепоте вы проводите жизнь, и — увы! — Ваши дочери так же несчастны, как вы. Вы как будто продажный товар на земле, Вы бредете, как стадо, покорны мулле, Но ведь вы же не овцы! Поверьте, я прав, Что достойны вы всех человеческих прав! Не пора ль отрешиться от этих оков! Не пора ли уйти вам из этих тисков! И не верьте Сайдашу, он злобою пьян, Он — невежда, над всеми невеждами хан.
Две дороги
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
В этом мире две дороги: если первой ты пойдешь — Будешь счастлив, а второю — только знание найдешь. Все в твоих руках: будь мудрым, но живи, подавлен злом, А когда ты хочешь счастья — будь невеждой, будь ослом!
Вступающим в жизнь
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Дети! Вам, наверно, скучно в школе? Может быть, томитесь вы в неволе? Сам, ребенком, я скучал, бывало, Мысль моя свободу призывала. Вырос я. Мечты сбылись: гляди-ка, Вот я взрослый, сам себе владыка! Выйду в путь я — без конца, без края Легкой жизнью весело играя. Буду я шутить, шалить, смеяться: Я — большой, мне некого бояться! Так решив, я в жизнь вступил с надеждой. Оказался я, увы, невеждой. Нет свободы на моей дороге, Счастья нет, ходить устали ноги. Долго брел я в поисках веселья, Лишь теперь увидел жизни цель я. Жизни цель — упорный труд высокий. Лень, безделье — худшие пороки. Пред народом долг свой исполняя, Сей добро — вот жизни цель святая! Если вдруг я чувствую усталость, Видя — много мне пройти осталось, Я в мечтаньях возвращаюсь к школе, Я тоскую по своей «неволе»; Говорю: «Зачем я взрослый ныне И от школьной отошел святыни? Почему никем я не ласкаем? Не зовусь Апушем, а Тукаем?»
Кисонька
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Сон Положив на лапки рыльце, сладко-сладко спит она, Но с пискливым мышьим родом и во сне идет война. Вот за мышкою хвостатой погналась… как наяву И, догнавши, тотчас в горло ей впилась… как наяву. Снится ей: сейчас на крыше кошки ловят воробьев И мурлычут — видно, рады, что у них удачен лов… Псы не портят настроенья, не видны и не слышны. Спит она в покое полном, видя радужные сны. Пробуждение Встала кисонька, зевнула, широко раскрыла пасть, Потянулась, облизнулась и опять зевнула всласть. Вот усами шевельнула, лапкой ухо поскребла, Спину выгнула дугою, взглядом стены обвела. И опять глаза закрыла. Тишина стоит кругом. Неохота разбираться ни в хорошем, ни в плохом. Вновь потягиваться стала, сонную сгоняя лень, — Это делают все кошки и все люди каждый день. Умная задумчивость и удивление Вот уселася красиво, принимая умный вид, Призадумалась — и сразу весь огромный мир забыт. Совершенно невозможно знать теченье дум ее: То ль прогресс племен кошачьих занимает ум ее, Или то, что в лапы кошкам мыши сами не идут, Или то, что зря у птичек крылья быстрые растут, Или то, что кур и уток трогать ей запрещено, Молоко лакать из крынки ей в подвале не дано. То ли думает о пище — той, что съедена вчера, То ль о том, что пуст желудок, что поесть давно пора. Только чу! Раздался где-то еле-еле слышный звук — И развеялись мечтанья, оживилось сердце вдруг. Что там? Может быть, за печкой мышка хитрая ползет? Или, может, это крыса доску под полом грызет? Протянул ли паутину тут поблизости паук? И, к нему попавши в лапы, муха стонет там от мук? Что случилось? Неизвестно, — знают кошки лишь одни. Видно только, как блеснули у нее в глазах огни. Тонкая наблюдательность Встала, важное почуяв: не погас природный дар! Уши тихо шевелятся, каждый глаз как желтый шар. Тут поблизости для кошки несомненно что-то есть! Что же, радость или горе? Вот опять забота есть. Ждет. Огонь уже зажегся, разгоняя в доме мрак. Перед зеркалом хозяйка поправляет свой калфак. В этот вечер богачиха в дом один приглашена, И в гостях, конечно, хочет покрасивей быть она. Оттого она и кошку не кормила, может быть: По такой причине важной кошку можно и забыть! И глядит печально кошка: вновь голодное житье! Всё готовы продырявить желтые глаза ее. Надежда и разочарование Посмотрите-ка! Улыбкой рыльце всё озарено, Пусть весь мир перевернется, нашей кошке всё равно. Знает острое словечко хитрый кисонькин язык. Но до времени скрывает, зря болтать он не привык. Но прошло одно мгновенье, вновь является она. Что же с кошечкой случилось? Почему она грустна? Обмануть людей хотела, улыбаясь без конца, Всё надеялась — за это ей дадут поесть мясца. Всё напрасно! Оттого-то у нее печальный вид, И опять она горюет, вновь душа ее болит. Страдание и неизвестность Так никто и не дал пищи! Как ей хочется поесть! Стонет, жалобно мяучит — этих мук не перенесть. Сводит голодом желудок. Как приходится страдать! На лице печаль, унынье: трудно хлеб свой добывать. Вдруг какой-то звук раздался от нее невдалеке. Мигом кисонька забыла о печали, о тоске. Что за шорох? Что там — люди иль возня мышей и крыс? Сделались глаза большими, уши кверху поднялись. Неизвестно, неизвестно! Кто там — друг ее иль враг? Что сулит ей этот шорох — много зла иль много благ? Притворяется безразличной Вот поставили ей чашку с теплым сладким молоком, Но притворщица как будто и не думает о нем. Хоть и очень кушать хочет, хоть и прыгает душа, Как суфий к еде подходит, не волнуясь, не спеша. Показать она желает, что совсем не голодна, Что обжорством не страдает, что не жадная она. Из-за жадности побои доставались ей не раз — У нее от тех побоев сердце ноет и сейчас. Подготовка к нападению и лень от сытости Вот она прижала уши и на землю прилегла, — Что бы ни зашевелилось, прыгнет вмиг из-за угла. Приготовилась к охоте и с норы не сводит глаз: Серой мышки тонкий хвостик показался там сейчас. Или мальчики бумажку тащат, к нитке привязав? Что-то есть. Не зря притихла — знаем мы кошачий нрав. Но взгляните — та же кошка, но какой беспечный вид! Разлеглась она лентяйкой: ведь ее желудок сыт. Как блаженно отдыхает эта кошка-егоза. Незаметно закрывает золотистые глаза. Пусть теперь поспит. Вы кошку не тревожьте, шалуны. Игры — после, а покуда пусть досматривает сны. Материнство Милосердие какое! Умиляется душа! На семью кошачью с лаской каждый смотрит не дыша. Моет, лижет мать котенка, балует, дрожит над ним. «Дитятко, — она мурлычет, — свет очей моих, джаным!» Из проворной резвой кошки стала матерью она, И заботы материнской наша кисонька полна! От раздумья к удовольствию Вот она вперилась в точку и с нее не сводит глаз. Над каким она вопросом призадумалась сейчас? В голове мелькают мысли — нам о них не знать вовек, Но в глазах ее раздумье замечает человек. Наконец она устала над вопросом размышлять, Удовольствию, покою предалась она опять. Страх — гнев и просто страх Вот над кошкой и котенком палка злая поднята, Как известно, бедных кошек не жалеет палка та. Мать боится и котенок — нрав их трудно изменить, Но со страхом материнским страх котенка не сравнить. Кошка-мать готова лапкой палку бить, кусать сапог, А котенок испугался — и со всех пустился ног. Наслаждение и злость Спинку ласково ей гладят, чешут острое ушко, Ах, теперь-то наслажденье кошки этой велико! Тихой радости и счастья наша кисонька полна, Ротик свой полуоткрыла в умилении она. Голова склонилась набок, слезы искрятся в глазах. Ах, счастливое мгновенье! Где былая боль и страх! Удивительно, чудесно жить на свете, говорят, Так-то так, но в мире этом разве всё идет на лад? Всё непрочно в этом мире! Так уж, видно, повелось: Радость с горем под луною никогда не ходят врозь. Гость какой-то неуклюжий хвост ей больно отдавил Или зря по спинке тростью изо всех ударил сил. От обиды этой тяжкой кошка злобою полна, Каждый зуб и каждый коготь точит на врага она. Дыбом шерсть на ней, и дышит злостью каждый волосок, Мщенье страшное готовит гостю каждый волосок. Всё кончилось! Вот она, судьбы превратность! Мир наш — суета сует: Нашей кисоньки веселой в этом мире больше нет! Эта новость очень быстро разнеслась. И вот теперь Там, в подполье, верно, праздник, пир горой идет теперь. Скачут мыши, пляшут крысы: жизнь теперь пойдет на лад! Угнетательница-кошка спит в могиле, говорят. Некролог В мир иной ушла ты, кошка, не познав земных отрад. Знаю: в святости и вере ты прошла уже Сират. Лютый враг мышей! Хоть было много зла в твоих делах, Спи спокойно в лучшем мире! Добр и милостив аллах! Весь свой век ты охраняла от мышей наш дом, наш хлеб, И тебе зачтется это в книге праведной судеб. Как тебя я вспомню, кошка, — жалость за сердце берет. Даже черви осмелели, а не то что мыший род. Ты не раз была мне, друг мой, утешеньем в грустный час. Знал я радостей немало от смешных твоих проказ. А когда мой дед, бывало, на печи лежал, храпя, Рядышком и ты дремала, всё мурлыча про себя. Ты по целым дням, бывало, занята была игрой, Боли мне не причиняя, ты царапалась порой. Бялиши крала на кухне, пищу вкусную любя, И за это беспощадно били палкою тебя. Я, от жалости рыдая, бегал к матушке своей, Умолял ее: «Не надо, кошку бедную не бей!» Жизнь прошла невозвратимо. Не жалеть о ней нельзя. В этом мире непрестанно разлучаются друзья. Пусть аллах наш милосердный вечный даст тебе покой! А коль свидимся на небе, «мяу-мяу» мне пропой!
Водяная
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
(Со слов деревенского мальчика)* I Летний день. Горячий воздух. В нашей речке сам не свой. Волны трогаю руками и бодаю головой. Так играл, нырял, смеялся, может, час иль полтора И подумал, что не скоро разберет меня жара. Вдруг чего-то забоялся — из воды скорей бегом. Никого со мною рядом, тишина стоит кругом. Уходить уже собрался и увидел в трех шагах: Ведьма страшная присела молчаливо на мостках. И на солнышке сверкает гребешок златой в руке — Он, волос ее касаясь, отражается в реке. Заплела колдунья косы, в речку прыгнула она, И тотчас ее сокрыла набежавшая волна. Тут тихонько я подкрался и увидел: на мостках — Гребешок, забытый ведьмой, что блестел в ее руках. Оглянулся: тихо, пусто, гребень рядышком лежал, Я схватил его мгновенно и в деревню побежал. Без оглядки мчусь, а тело всё трясется, всё дрожит. Ах, беда какая! Вижу: Водяная вслед бежит. И кричит мне: «Стой, воришка! Подожди, не убегай! Стой! — кричит, не унимаясь, — Гребень, гребень мне отдай!» Я бегу, она за мною, слышу, гонится за мной. Мчусь. В глазах земли мельканье. Воздух полон тишиной. Так достигли мы деревни. По деревне понеслись. И тогда на Водяную все собаки поднялись. «Гав» да «гав» за ней несется, и собачий громок лай, Испугалась Водяная, убегать назад давай! Страх прошел: и в самом деле миновала вдруг беда. Эй, старуха злая, гребня ты лишилась навсегда! Я пришел домой и маме этот гребень показал. «Пить хочу, бежал я долго, утомился», — ей сказал. Обо всем поведал сразу. И, гребенку теребя, Мать стоит, дрожа, о чем-то размышляет про себя… II Солнце в небе закатилось. Тихо сделалось кругом. Духовитою прохладой летний вечер входит в дом. Я лежу под одеялом. Но не спится всё равно. «Тук» да «тук» я различаю. Кто-то к нам стучит в окно. Я лежу, не шелохнувшись, что-то боязно вставать. Но во тьме, от стука вздрогнув, пробудилась сразу мать. «Кто там? — спрашивает громко. — Что за важные дела? Что б на месте провалилась! Чтоб нелегкая взяла!» «Водяная я. Скажите, где златой мой гребешок? Днем украл его на речке и умчался твой сынок». Из-под одеяла глянул: лунный свет стоит в окне. Сам дрожу от страха: «Боже, ну куда же деться мне?» Мама гребень разыскала и в мгновение одно Водяной его швырнула и захлопнула окно. И, встревожась не на шутку, ведьму старую кляня, Мать, шагнув к моей постели, принялась и за меня. С той поры, как отругала мать меня за воровство, Никогда не трогал, знайте, я чужого ничего.