Письмо писателя Маяковского писателю Горькому

Алексей Максимович,           как помню,               между нами что-то вышло        вроде драки             или ссоры. Я ушел,     блестя        потертыми штанами; взяли Вас      международные рессоры. Нынче —     и́наче. Сед височный блеск,          и взоры озарённей. Я не лезу     ни с моралью,            ни в спасатели, без иронии, как писатель       говорю с писателем. Очень жалко мне, товарищ Горький, что не видно       Вас         на стройке наших дней. Думаете —       с Капри,           с горки Вам видней? Вы        и Луначарский —           похвалы повальные, добряки,     а пишущий          бесстыж — тычет    целый день          свои            похвальные листы. Что годится, чем гордиться? Продают «Цемент»          со всех лотков. Вы       такую книгу, что ли, цените? Нет нигде цемента,          а Гладков написал     благодарственный молебен о цементе. Затыкаешь ноздри,          нос наморщишь и идешь     верстой болотца длинненького. Кстати,     говорят,         что Вы открыли мощи этого…     Калинникова. Мало знать      чистописаниев ремёсла, расписать закат        или цветенье редьки. Вот   когда      к ребру душа примерзла, ты      ее попробуй отогреть-ка! Жизнь стиха — тоже тиха. Что горенья?       Даже         нет и тленья в их стихе      холодном           и лядащем. Все   входящие        срифмуют впечатления и печатают      в журнале           в исходящем. А рядом     молотобойцев            ана́пестам учит   профессор Шенге́ли. Тут   не поймете просто-напросто, в гимназии вы,        в шинке ли? Алексей Максимович,           у вас             в Италии Вы       когда-нибудь         подобное             видали? Приспособленность          и ласковость дворовой, деятельность       блюдо-рубле- и тому подобных «лиз» называют многие         — «здоровый реализм». — И мы реалисты,        но не на подножном корму,    не с мордой, упершейся вниз, — мы в новом,       грядущем быту,              помноженном на электричество         и коммунизм. Одни мы,      как ни хвали́те халтуры, но, годы на спины грузя, тащим     историю литературы — лишь мы     и наши друзья. Мы не ласкаем        ни глаза,            ни слуха. Мы —    это Леф,        без истерики —                 мы по чертежам       деловито           и сухо строим     завтрашний мир. Друзья —      поэты рабочего класса. Их знание      невелико́, но врезал      инстинкт          в оркестр разногласый буквы    грядущих веков. Горько    думать им         о Горьком-эмигранте. Оправдайтесь,        гряньте! Я знаю —     Вас ценит          и власть              и партия, Вам дали б всё —         от любви             до квартир. Прозаики      сели        пред Вами            на парте б: — Учи!     Верти! — Или жить вам,        как живет Шаляпин, раздушенными аплодисментами оляпан? Вернись     теперь        такой артист назад    на русские рублики — я первый крикну:         — Обратно катись, народный артист Республики! — Алексей Максимыч,          из-за ваших стекол виден    Вам      еще        парящий сокол? Или   с Вами      начали дружить по саду     ползущие ужи? Говорили      (объясненья ходкие!), будто    Вы      не едете из-за чахотки. И Вы    в Европе,        где каждый из граждан смердит покоем,         жратвой,             валютцей! Не чище ль      наш воздух,           разреженный дважды грозою     двух революций! Бросить Республику          с думами,               с бунтами, лысинку     южной зарей озарив, — разве не лучше,        как Феликс Эдмундович, сердце     отдать        временам на разрыв. Здесь    дела по горло,          рукав по локти, знамена неба       алы́, и соколы —       сталь в моторном клёкоте — глядят,     чтоб не лезли орлы. Делами,     кровью,        строкою вот этою, нигде    не бывшею в найме, — я славлю      взвитое красной ракетою Октябрьское,       руганное           и пропетое, пробитое пулями знамя!