Письмо

[B]1[/B]

Я соблюдаю обещанье И замыкаю в четкий стих Мое далекое посланье. Пусть будет он как вечер тих, Как стих «Онегина» прозрачен, Порою слаб, порой удачен, Пусть звук речей журчит ярчей, Чем быстро шепчущий ручей… Вот я опять один в Париже В кругу привычной старины… Кто видел вместе те же сны, Становится невольно ближе. В туманах памяти отсель Поет знакомый ритурнель.

[B]2[/B]

Вот цепь промчавшихся мгновений Я мог бы снова воссоздать: И робость медленных движений, И жест, чтоб ножик иль тетрадь Сдержать неловкими руками, И Вашу шляпку с васильками, Покатость Ваших детских плеч, И Вашу медленную речь, И платье цвета эвкалипта, И ту же линию в губах, Что у статуи Таиах, Царицы древнего Египта, И в глубине печальных глаз — Осенний цвет листвы — топаз.

[B]3[/B]

Рассвет. Я только что вернулся. На веках — ночь. В ушах — слова. И сон в душе, как кот, свернулся… Письмо… От Вас? Едва-едва В неясном свете вижу почерк — Кривых каракуль смелый очерк. Зажег огонь. При свете свеч Глазами слышу Вашу речь. Вы снова здесь? О, говорите ж. Мне нужен самый звук речей… В озерах памяти моей Опять гудит подводный Китеж, И легкий шелест дальних слов Певуч, как гул колоколов.

[B]4[/B]

Гляжу в окно сквозь воздух мглистый. Прозрачна Сена… Тюильри… Монмартр и синий, и лучистый. Как желтый жемчуг — фонари. Хрустальный хаос серых зданий… И аромат воспоминаний, Как запах тлеющих цветов, Меня пьянит. Чу! Шум шагов… Вот тяжкой грудью парохода Разбилось тонкое стекло, Заволновалось, потекло… Донесся дальний гул народа; В провалах улиц мгла и тишь. То день идет… Гудит Париж.

[B]5[/B]

Для нас Париж был ряд преддверий В просторы всех веков и стран, Легенд, историй и поверий. Как мутно-серый океан, Париж властительно и строго Шумел у нашего порога. Мы отдавались, как во сне, Его ласкающей волне. Мгновенья полные, как годы… Как жезл сухой, расцвел музей… Прохладный мрак больших церквей… Орган… Готические своды… Толпа: потоки глаз и лиц… Припасть к земле… Склониться ниц…

[B]6[/B]

Любить без слез, без сожаленья, Любить, не веруя в возврат… Чтоб было каждое мгновенье Последним в жизни. Чтоб назад Нас не влекло неудержимо, Чтоб жизнь скользнула в кольцах дыма, Прошла, развеялась… И пусть Вечерне-радостная грусть Обнимет нас своим запястьем. Смотреть, как тают без следа Остатки грез, и никогда Не расставаться с грустным счастьем, И, подойдя к концу пути, Вздохнуть и радостно уйти.

[B]7[/B]

Здесь всё теперь воспоминанье, Здесь всё мы видели вдвоем, Здесь наши мысли, как журчанье Двух струй, бегущих в водоем. Я слышу Вашими ушами, Я вижу Вашими глазами, Звук Вашей речи на устах, Ваш робкий жест в моих руках. Я б из себя все впечатленья Хотел по-Вашему понять, Певучей рифмой их связать И в стих вковать их отраженье. Но только нет… Продленный миг Есть ложь… И беден мой язык.

[B]8[/B]

И всё мне снится день в Версале, Тропинка в парке между туй, Прозрачный холод синей дали, Безмолвье мраморных статуй, Фонтан и кони Аполлона. Затишье парка Трианона, Шероховатость старых плит, — (Там мрамор сер и мхом покрыт). Закат, как отблеск пышной славы Давно отшедшей красоты, И в вазах каменных цветы, И глыбой стройно-величавой — Дворец: пустынных окон ряд И в стеклах пурпурный закат.

[B]9[/B]

Я помню тоже утро в Hall’e, Когда у Лувра на мосту В рассветной дымке мы стояли. Я помню рынка суету, Собора слизистые стены, Капуста, словно сгустки пены, «Как солнца» тыквы и морковь, Густые, черные, как кровь, Корзины пурпурной клубники, И океан живых цветов — Гортензий, лилий, васильков, И незабудок, и гвоздики, И серебристо-сизый тон, Обнявший нас со всех сторон.

[B]10[/B]

Я буду помнить Лувра залы, Картины, золото, паркет, Статуи, тусклые зеркала, И шелест ног, и пыльный свет. Для нас был Грёз смешон и сладок, Но нам так нравился зато Скрипучий шелк чеканных складок Темно-зеленого Ватто. Буше — изящный, тонкий, лживый, Шарден — интимный и простой, Коро — жемчужный и седой, Милле — закат над желтой нивой, Веселый лев — Делакруа, И в Saint-Germain l’Auxerroy –

[B]11[/B]

Vitreaux [I][1][/I] — камней прозрачный слиток: И аметисты, и агат. Там, ангел держит длинный свиток, Вперяя долу грустный взгляд. Vitreaux мерцают, точно крылья Вечерней бабочки во мгле… Склоняя голову в бессильи, Святая клонится к земле В безумьи счастья и экстаза… Tete Inconnue [I][2][/I]! Когда и кто Нашел и выразил в ней то В движеньи плеч, в разрезе глаза, Что так меня волнует в ней, Как и в Джоконде, но сильней?

[B]12[/B]

Леса готической скульптуры! Как жутко всё и близко в ней. Колонны, строгие фигуры Сибилл, пророков, королей… Мир фантастических растений, Окаменелых привидений, Драконов, магов и химер. Здесь всё есть символ, знак, пример. Какую повесть зла и мук вы Здесь разберете на стенах? Как в этих сложных письменах Понять значенье каждой буквы? Их взгляд, как взгляд змеи, тягуч… Закрыта дверь. Потерян ключ.

[B]13[/B]

Мир шел искать себе обитель, Но на распутьи всех дорог Стоял лукавый Соблазнитель. На нем хитон, на нем венок, В нем правда мудрости звериной: С свиной улыбкой взгляд змеиный. Призывно пальцем щелкнул он, И мир, как Ева, соблазнен. И этот мир — Христа Невеста — Она решилась и идет: В ней всё дрожит, в ней всё поет, В ней робость и бесстыдство жеста, Желанье, скрытое стыдом, И упоение грехом.

[B]14[/B]

Есть беспощадность в примитивах. У них для правды нет границ — Ряды позорно некрасивых, Разоблаченных кистью лиц. В них дышит жизнью каждый атом: Фуке — безжалостный анатом — Их душу взял и расчленил, Спокойно взвесил, осудил И распял их в своих портретах. Его портреты казнь и месть, И что-то дьявольское есть В их окружающих предметах И в хрящеватости ушей, В глазах и в линии ноздрей.

[B]15[/B]

Им мир Рэдона так созвучен… В нем крик камней, в нем скорбь земли, Но саван мысли сер и скучен. Он змей, свернувшийся в пыли. Рисунок грубый, неискусный… Вот Дьявол — кроткий, странный, грустный. Антоний видит бег планет: «Но где же цель?» — Здесь цели нет… Струится мрак и шепчет что-то, Легло молчанье, как кольцо, Мерцает бледное лицо Средь ядовитого болота, И солнце, черное как ночь, Вбирая свет, уходит прочь.

[B]16[/B]

Как горек вкус земного лавра… Родэн навеки заковал В полубезумный жест Кентавра Несовместимость двух начал. В безумьи заломивши руки, Он бьется в безысходной муке, Земля и стонет и гудит Под тяжкой судоргой копыт. Но мне понятна беспредельность, Я в мире знаю только цельность, Во мне зеркальность тихих вод, Моя душа как небо звездна, Кругом поет родная бездна, — Я весь и ржанье, и полет!

[B]17[/B]

Я поклоняюсь вам, кристаллы, Морские звезды и цветы, Растенья, раковины, скалы (Окаменелые мечты Безмолвно грезящей природы), Стихии мира: Воздух, Воды, И Мать-Земля и Царь-Огонь! Я духом Бог, я телом конь. Я чую дрожь предчувствий вещих, Я слышу гул идущих дней, Я полон ужаса вещей, Враждебных, мертвых и зловещих, И вызывают мой испуг Скелет, машина и паук.

[B]18[/B]

Есть злая власть в душе предметов, Рожденных судоргой машин. В них грех нарушенных запретов, В них месть рабов, в них бред стремнин. Для всех людей одни вериги: Асфальты, рельсы, платья, книги, И не спасется ни один От власти липких паутин. Но мы, свободные кентавры, Мы мудрый и бессмертный род, В иные дни у брега вод Ласкались к нам ихтиозавры. И мир мельчал. Но мы росли. В нас бег планет, в нас мысль Земли! [BR] [I][1] — Витражи (фр.). [2] — Голова неизвестной (фр.).[/I]