Из дневника

Максим Горький

Убийственно тоскливы ночи финской осени. В саду — злой ведьмой шепчет дождь; он сыплется третьи сутки и, видимо, не перестанет завтра, не перестанет до зимы.

Порывисто, как огромная издыхающая собака, воет ветер. Мокрую тьму пронзают лучи прожекторов; голубые холодные полосы призрачного света пронзает серый бисер дождевых капель. Тоска. И — люди ненавистны. Написал нечто подобное стихотворению.

— Облаков изорванные клочья Гонят в небо желтую луну; Видно, снова этой жуткой ночью Я ни на минуту не усну. Ветвь сосны в окно мое стучится. Я лежу в постели, сам не свой, Бьется мое сердце словно птица,- Маленькая птица пред совой.

Думы мои тяжко упрямы, Думы мои холодны, как лед. Черная лапа о раму Глухо, точно в бубен, бьет. Гибкие, мохнатые змеи — Тени дрожат на полу, Трепетно вытягивают шеи, Прячутся проворно в углу.

Сквозь стекла синие окна Смотрю я в мутную пустыню, Как водяной с речного дна Сквозь тяжесть вод, прозрачно синих. Гудит какой-то скорбный звук, Дрожит земля в холодной пытке, И злой тоски моей паук Ткет в сердце черных мыслей нитки.

Диск луны, уродливо изломан, Тонет в бездонной черной яме. В поле золотая солома Вспыхивает желтыми огнями. Комната наполнена мраком, Вот он исчез пред луной. Дьявол, вопросительным знаком, Молча встает предо мной.

Что я тебе, Дьявол, отвечу? Да, мой разум онемел. Да, ты всю глупость человечью Жарко разжечь сумел!

Вот — вооруженными скотами Всюду ощетинилась земля И цветет кровавыми цветами, Злобу твою, Дьявол, веселя!

Бешеные вопли, стоны, Ненависти дикий вой, Делателей трупов миллионы — Это ли не праздник твой?

Сокрушая труд тысячелетий, Не щадя ни храма, ни дворца, Хлещут землю огненные плети Стали, железа, свинца.

Все, чем гордился разум, Что нам для счастия дано, Вихрем кровавым сразу В прах и пыль обращено.

На путях к свободе, счастью — Ненависти дымный яд. Чавкает кровавой пастью Смерть, как безумная свинья.

Как же мы потом жить будем? Что нам этот ужас принесет? Что теперь от ненависти к людям Душу мою спасет?

Похожие по настроению

Опыт ностальгии

Александр Аркадьевич Галич

*…Когда переезжали через Неву, Пушкин шутливо спросил: — Уж не в крепость ли ты меня везешь? — Нет,— ответил Данзас,— просто через крепость на Черную речку самая близкая дорога! Записано В. А. Жуковским со слов секунданта Пушкина — Данзаса…* То было в прошлом феврале И то и дело Свеча горела на столе… Б.Пастернак… Мурка, не ходи, там сыч, На подушке вышит! А. Ахматова Не жалею ничуть, ни о чем, ни о чем не жалею, Ни границы над сердцем моим не вольны, ни года! Так зачем же я вдруг при одной только мысли шалею, Что уже никогда, никогда… Боже мой, никогда!.. Погоди, успокойся, подумай — А что — никогда?! Широт заполярных метели, Тарханы, Владимир, Ирпень — Как много мы не доглядели, Не поздно ль казниться теперь?! Мы с каждым мгновеньем бессильней, Хоть наша вина не вина, Над блочно-панельной Россией, Как лагерный номер — луна. Обкомы, горкомы, райкомы, В подтеках снегов и дождей. В их окнах, как бельма тархомы (Давно никому не знакомы), Безликие лики вождей. В их залах прокуренных — волки Пинают людей, как собак, А после те самые волки Усядутся в черные «Волги», Закурят вирджинский табак. И дач государственных охра Укроет посадских светил И будет мордастая ВОХРа Следить, чтоб никто не следил. И в баньке, протопленной жарко, Запляшет косматая чудь… Ужель тебе этого жалко? Ни капли не жалко, ничуть! Я не вспомню, клянусь, я и в первые годы не вспомню, Севастопольский берег, Почти небывалую быль. И таинственный спуск в Херсонесскую каменоломню, И на детской матроске — Эллады певучую пыль. Я не вспомню, клянусь! Ну, а что же я вспомню? А что же я вспомню? Усмешку На гладком чиновном лице, Мою неуклюжую спешку И жалкую ярость в конце. Я в грусть по березкам не верю, Разлуку слезами не мерь. И надо ли эту потерю Приписывать к счету потерь? Как каменный лес, онемело, Стоим мы на том рубеже, Где тело — как будто не тело, Где слово — не только не дело, Но даже не слово уже. Идут мимо нас поколенья, Проходят и машут рукой. Презренье, презренье, презренье, Дано нам, как новое зренье И пропуск в грядущий покой! А кони? Крылатые кони, Что рвутся с гранитных торцов, Разбойничий посвист погони, Игрушечный звон бубенцов?! А святки? А прядь полушалка, Что жарко спадает на грудь? Ужель тебе этого жалко? Не очень… А впрочем — чуть-чуть! Но тает февральская свечка, Но спят на подушке сычи, Но есть еще Черная речка, Но есть еще Черная речка, Но — есть — еще — Черная речка… Об этом не надо! Молчи!

Пролог

Андрей Андреевич Вознесенский

Пес твой, Эпоха, я вою у сонного ЦУМа — чую Кучума! Чую кольчугу сквозь чушь о «военных коммунах», чую Кучума, чую мочу на жемчужинах луврских фаюмов — чую Кучума, пыль над ордою встает грибовидным самумом, люди, очнитесь от ваших возлюбленных юных, чую Кучума! Чу, начинается… Повар скуластый мозг вырезает из псины живой и скулящей… Брат вислоухий, седой от безумья — чую кучумье! Неужели астронавты завтра улетят на Марс, а послезавтра вернутся в эпоху скотоводческого феодализма? Неужели Шекспира заставят каяться в незнании «измов»? Неужели Стравинского поволокут с мусорным ведром на седой голове по воющим улицам! Я думаю, право ли большинство? Право ли наводненье во Флоренции, круша палаццо, как орехи грецкие? Но победит Чело, а не число. Я думаю — толпа иль единица? Что длительней — столетье или миг, который Микеланджело постиг? Столетье сдохло, а мгновенье длится. Я думаю… Хам эпохальный стандартно грядет по холмам, потрохам, хам, хам примеряет подковки к новеньким сапогам, хам, тень за конем волочится, как раб на аркане, крови алкает ракета на телеэкране, хам. В Маркса вгрызаются крысы амбарные, рушат компартию, жаждут хампартию. Хм! Прет чингисхамство, как тесто в квашне, хам, сгинь, наважденье, иль все ото только во сне? Кань! Суздальская богоматерь, сияющая на белой стоне, как кинокассирша в полукруглом окошечке, дай мне билет, куда не пускают после 16-ти. Невмоготу понимать все… Народ не бывает Кучумом. Кучумы — это божки Кучумство — не нация Лу Синя и Ци Бай-ши. При чем тут расцветка кожи? Мы знали их, белокурых. Кучумство с подростков кожу сдирало на абажуры. «СверхВостоку» «СверхЗапад» снится. Кучумство — это волна совиного шовинизма. Кучумство — это война. Неужто Париж над кострами вспыхнет, как мотылек? (К чему же века истории, коль снова на четырех?) При чем тут «ревизионизмы» и ханжеский балаган? (Я слышу: «Икры зернистой!» Я слышу: «Отдай Байкал!») Неужто опять планету нам выносить на горбу? Время! Молись России за неслыханную ее судьбу! За наше самозабвение, вечное, как небеса, все пули за Рим, за Вены, вонзающее в себя! Спасательная Россия! Какие бы ни Батый — вечно Россия. Снова Россия. Вечно Россия. Россия — ладонь распахнутая, и Новгород — небесам горит на равнине распаханной — как сахар дают лошадям. Дурные твои Батыи — Мамаями заскулят. Мама моя, Россия, не дай тебе сжаться в кулак. Гляжу я, ночной прохожий, на лунный и круглый стог. Он сверху прикрыт рогожей — чтоб дождичком не промок. И так же сквозь дождик плещущий космического сентября, накинув Россию на плечи, поеживается Земля.

Мечтания

Аполлон Николаевич Майков

Пусть пасмурный октябрь осенней дышит стужей, Пусть сеет мелкий дождь или порою град В окошки звякает, рябит и пенит лужи, Пусть сосны черные, качаяся, шумят, И даже без борьбы, покорно, незаметно, Сдает угрюмый день, больной и бесприветный, Природу грустную ночной холодной мгле,— Я одиночества не знаю на земле. Забившись на диван, сижу; воспоминанья Встают передо мной; слагаются из них В волшебном очерке чудесные созданья И люди движутся, и глубже каждый миг Я вижу души их, достоинства их мерю, И так уж наконец в присутствие их верю, Что даже кажется, их видит черный кот, Который, поместясь на стол, под образами, Подымет морду вдруг и желтыми глазами По темной комнате, мурлыча, поведет...

Вчера я, мраком окруженный

Иван Козлов

Вчера я, мраком окруженный, На ложе, сон забыв, мечтал; Безмолвно жар, мне вдохновенный, В груди стихами уж пылал.Меж тем в эфирной тме сбиралась Гроза, — из туч сверкнул огонь, И молния струей промчалась, Как буйный бледно-гривый конь.И треск воздушной колесницы На всё бросал священный страх, И звери прятались, и птицы, Дрожа в берлогах и гнездах.А я… мой дух к творцу летает, Пылая молнии огнем, И ум встревоженный мечтает Вольней, когда ударит гром.Восторгом оживлен небесным, Я был не раб земных оков, — Органом звонким и чудесным В огромной стройности мировИ бог сильней вещает мною И в думах пламенных моих, Чем вкруг шумящею грозою И в дивных ужасах ночных.

Дрозд (Стихотворение в прозе, 1877)

Иван Сергеевич Тургенев

Опять я лежу в постели… опять мне не спится. То же летнее раннее утро охватывает меня со всех сторон; и опять под окном моим поет черный дрозд — и в сердце горит та же рана. Но не приносит мне облегчения песенка птицы — и не думаю я о моей ране. Меня терзают другие, бесчисленные, зияющие раны; из них багровыми потоками льется родная, дорогая кровь, льется бесполезно, бессмысленно, как дождевые воды с высоких крыш на грязь и мерзость улицы. Тысячи моих братий, собратий гибнут теперь там, вдали, под неприступными стенами крепостей; тысячи братий, брошенных в разверстую пасть смерти неумелыми вождями. Они гибнут без ропота; их губят без раскаяния; они о себе не жалеют; не жалеют о них и те неумелые вожди. Ни правых тут нет, ни виноватых: то молотилка треплет снопы колосьев, пустых ли, с зерном ли — покажет время. Что же значат мои раны? Что значат мои страданья? Я не смею даже плакать. Но голова горит и душа замирает — и я, как преступник, прячу голову в постылые подушки. Горячие, тяжелые капли пробираются, скользят по моим щекам… скользят мне на губы… Что это? Слезы… или кровь?

Стихи Власа

Максим Горький

Из пьесы «Дачники»Маленькие, нудные людишки Ходят по земле моей отчизны, Ходят и — уныло ищут места, Где бы можно спрятаться от жизни.Все хотят дешевенького счастья, Сытости, удобств и тишины. Ходят и — всё жалуются, стонут, Серенькие трусы и лгуны.Маленькие, краденые мысли… Модные, красивые словечки… Ползают тихонько с краю жизни Тусклые, как тени, человечки.

Газеты

Максимилиан Александрович Волошин

Я пробегаю жадным взглядом Вестей горючих письмена, Чтоб душу, влажную от сна, С утра ожечь ползучим ядом. В строках кровавого листа Кишат смертельные трихины, Проникновенны, лезвиины, Неистребимы, как мечта. Бродила мщенья, дрожжи гнева, Вникают в мысль, гниют в сердцах, Туманят дух, цветут в бойцах Огнями дьявольского сева. Ложь заволакивает мозг Тягучей дрёмой хлороформа И зыбкой полуправды форма Течёт и лепится, как воск. И, гнилостной пронизан дрожью, Томлюсь и чувствую в тиши, Как, обезболенному ложью, Мне вырезают часть души. Не знать, не слышать и не видеть… Застыть, как соль… уйти в снега… Дозволь не разлюбить врага И брата не возненавидеть!

Ленин в Горках

Наум Коржавин

Пусть много смог ты, много превозмог И даже мудрецом меж нами признан. Но жизнь — есть жизнь. Для жизни ты не бог, А только проявленье этой жизни. Не жертвуй светом, добывая свет! Ведь ты не знаешь, что творишь на деле. Цель средства не оправдывает… Нет! У жизни могут быть иные цели. Иль вовсе нет их. Есть пальба и гром. Мир и война. Гниенье и горенье. Извечная борьба добра со злом, Где нет конца и нет искорененья. Убить. Тут надо ненависть призвать. Преодолеть черту. Найти отвагу. Во имя блага проще убивать!.. Но как нам знать, какая смерть во благо? У жизни свой, присущий, вечный ход. И не присуща скорость ей иная. Коль чересчур толкнуть её вперед, Она рванёт назад, давя, ломая. Но человеку душен плен границ, Его всё время нетерпенье гложет И перед жизнью он склониться ниц,— Признать её незыблемость — не может. Он всё отдать, всё уничтожить рад. Он мучает других и голодает… Всё гонится за призраком добра, Не ведая, что сам он зло рождает. А мы за ним. Вселенная, держись! Нам головы не жаль — нам всё по силам. Но всё проходит. Снова жизнь, как жизнь. И зло, как зло. И, в общем, всё, как было. Но тех, кто не жалел себя и нас, Пытаясь вырваться из плена буден, В час отрезвленья, в страшный горький час Вы всё равно не проклинайте, люди… В окне широком свет и белый снег. На ручках кресла зайчики играют… А в кресле неподвижный человек.— Молчит. Он знает сам, что умирает. Над ним любовь и ненависть горит. Его любой врагом иль другом числит. А он уже почти не говорит. Слова ушли. Остались только мысли. Смерть — демократ. Подводит всем черту. В ней беспристрастье есть, как в этом снеге. Ну что ж: он на одну лишь правоту Из всех возможных в жизни привилегий Претендовал… А больше ни на что. Он привилегий и сейчас не просит. Парк за окном стоит, как лес густой, И белую порошу ветер носит. На правоту… Что значит правота? И есть ли у неё черты земные. Шумят-гудят за домом провода И мирно спит, уйдя в себя, Россия. Ну что ж! Ну что ж! Он сделал всё, что мог, Устои жизни яростно взрывая… И всё же не подводится итог.— Его наверно в жизни — не бывает.

Гроза ночью

Самуил Яковлевич Маршак

Мгновенный свет и гром впотьмах Как будто дров свалилась груда... В грозе, в катящихся громах Мы любим собственную удаль. Мы знаем, что таится в нас Так много радости и гнева, Как в этом громе, что потряс Раскатами ночное небо!

Тематический контраст

Вадим Шершеневич

Ночь на звезды истратилась шибко, За окошком кружилась в зеленеющем вальсе листва, На щеках замерзала румянцем улыбка, В подворотне глотками плыли слова.По стеклу прохромали потолстевшие сумерки, И безумный поэт утверждал жуткой пригоршней слов: В ваш мир огромный издалека несу мирки Дробью сердца и брызгом мозгов!Каждый думал: «Будет день и тогда я проснусь лицом Гроб привычек сломает летаргический труп.» А безумный выл: — Пусть страницы улиц замусорятся Пятерней пяти тысяч губ.От задорного вздора лопались вен болты И канализация жил. Кто-то в небо луну раздраженную, желтую, Словно с желчью пузырь уложил.Он вопил: — Я хороший и юный; Рот слюною дымился, как решетка клоак… И взбегал на череп, как демагог на трибуну, Полновесный товарищ кулак.А потом, когда утренний день во весь рост свой сурово И вокруг забелело, как надевши белье, На линейках телеграфных проволок Еще стыла бемоль воробьев, —Огляделись, и звонкие марши далече С зубов сквозь утро нес озноб, И стало обидно, что у поэта рыдавшего речью В ушах откровенно грязно.

Другие стихи этого автора

Всего: 19

Стихи Симы Девушкина

Максим Горький

Из повести «Городок Окуров»1Позади у нас — леса, Впереди — болото. Господи! Помилуй нас! Жить нам — неохота.Скушно, тесно, голодно — Никакой отрады! Многие живут лет сто — А — зачем их надо?Может, было б веселей, Кабы вдоволь пищи… Ну, а так — живи скорей, Да и — на кладбище!2Боже, мы твои люди, А в сердцах у нас злоба! От рожденья до гроба Мы друг другу — как звери!С нами, господи, буди! Не твои ли мы дети? Мы толкуем о вере, О тебе, нашем свете…3Пресвятая богородица, Мати господа всевышнего! Обрати же взор твой ласковый На несчастную судьбу, детей! В темных избах дети малые Гибнут с холода и голода, Их грызут болезни лютые, Глазки деток гасит злая смерть! Редко ласка отца-матери Дитя малое порадует, Их ласкают — только мертвеньких, Любят — по пути на кладбище…4Правду рассказать про вас Я никак не смею, Потому вы за нее Сломите мне шею… Будь я ровня вам, тогда Я бы — не боялся, И без всякого труда Над вами посмеялся. Стыдно мне смотреть на вас, Стыдно и противно…5Ходят волки по полям да по лесам, Воют, морды поднимая к небесам. Я волкам — тоской моей, Точно братьям, кровно сроден, И не нужен, не угоден Никому среди людей! Тяжело на свете жить! И живу я тихомолком. И боюся — серым волком — Громко жалобу завыть!6Эх, попел бы я веселых песен! Да кому их в нашем месте нужно? Город для веселья — глух и тесен. Все живут в нем злобно и недужна В городе у нас — как на погосте — Для всего готовая могила. Братцы мои! Злую склоку бросьте, Чтобы жить на свете легче было!7Снова тучи серые мчатся над болотами, Разлилася в городе тишина глубокая, Люди спят, измучены тяжкими заботами, И висит над сонным небом одноокое… В небе тучи гонятся за слепой луной, Полем тихо крадется чья-то тень за мной…8Полем идут двое — Старый с молодым. Перед ними — тени Стелются, как дым. Старый молодому Что-то говорит, Впереди далеко Огонек горит… Узкою тропинкою Тесно им итти, Покрывают тени Ямы на пути. Оба спотыкаются, Попадая в ямы, Но идут тихонько Дальше все и прямо. Господи владыко, Научи ты их, Как дойти средь ночи До путей твоих!9Господи, помилуй! Мы — твои рабы! Где же взять нам силы Против злой судьбы И нужды проклятой? В чем мы виноваты? Мы тебе — покорны, Мы с тобой — не спорим, Ты же смертью черной И тяжелым горем Каждый день и час Убиваешь нас!

Стихи Лизы (Орел поднимается в небо)

Максим Горький

Орел поднимается в небо, Сверкая могучим крылом... И мне бы хотелось, и мне бы Туда, в небеса, за орлом! Хочу! Но бесплодны усилья! Я — дочь этой грустной земли, И долго души моей крылья Влачились в грязи и пыли... Люблю ваши дерзкие споры И яркие ваши мечты, Но — знаю я темные норы, Живут в них слепые кроты; Красивые мысли им чужды, И солнцу душа их не рада, Гнетут их тяжелые нужды, Любви и вниманья им надо! Они между мною и вами Стоят молчаливой стеною... Скажите — какими словами Могу я увлечь их за мною?

Стихи Калерии

Максим Горький

Из пьесы «Дачники»Осени дыханием гонимы, Медленно с холодной высоты Падают красивые снежинки, Маленькие, мертвые цветы…Кружатся снежинки над землею, Грязной, утомленной и больной, Нежно покрывая грязь земную Ласковой и чистой пеленой…Черные, задумчивые птицы… Мертвые деревья и кусты… Белые безмолвные снежинки Падают с холодной высоты…

Стихи Власа

Максим Горький

Стихи Винченцо

Максим Горький

Из «Сказок об Италии»На берег пустынный, на старые серые камни Осеннее солнце прощально и нежно упало. На темные камни бросаются жадные волны И солнце смывают в холодное синее море. И медные листья деревьев, оборваны ветром осенним, Мелькают сквозь пену прибоя, как пестрые мертвые птицы, А бледное небо — печально, и гневное море — угрюмо. Одно только солнце смеется, склоняясь покорно к закату.

Стихи Лизы (Милый мой)

Максим Горький

Из финала пьесы «Дети Солнца»Милый мой идет среди пустыни В знойном море красного песка… Знаю я, в дали туманно-синей Ждет его пустыня и тоска…Солнце, точно чье-то злое око, Молча смотрит с неба жгучим взглядом… Я приду и встану с милым рядом — Трудно ему там и одиноко!Мой милый строен и высок, А я — красива и легка, И оба мы, как два цветка, На красный брошены песок…И вдвоем, объяты жгучим зноем. Мы пойдем далеко по песку, И в пустыне мертвой мы зароем Он — свои мечты… а я — тоску..

Стихи Вагина

Максим Горький

Как искры в туче дыма черной, Средь этой жизни мы — одни. Но мы в ней — будущего зерна! Мы в ней — грядущего огни!Мы дружно служим в светлом храме Свободы, правды, красоты — Затем, чтоб гордыми орлами Слепые выросли кроты.

Прощай

Максим Горький

Прощай! Душа — тоской полна. Я вновь, как прежде, одинок, И снова жизнь моя темна, Прощай, мой ясный огонек!.. Прощай! Прощай! Я поднял паруса, Стою печально у руля, И резвых чаек голоса Да белой пены полосы — Все, чем прощается земля Со мной… Прощай! Даль моря мне грозит бедой, И червь тоски мне душу гложет, И грозно воет вал седой… Но — море всей своей водой Тебя из сердца смыть не может!.. Прощай!

Солнце всходит и заходит

Максим Горький

Песня волжских босяков, записанная М. Горьким Из пьесы «На дне»Солнце всходит и заходит, А в тюрьме моей темно. Дни и ночи часовые Стерегут мое окно.Как хотите стерегите, Я и так не убегу. Мне и хочется на волю — Цепь порвать я не могу.Эх вы, цепи, мои цепи, Вы железны сторожа, Не порвать мне, не разбить вас Без булатного ножа.

Песня о Буревестнике

Максим Горький

Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы. В этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике. Чайки стонут перед бурей,- стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей. И гагары тоже стонут,- им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает. Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем! Все мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому. Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря. Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе на утесы, разбивая в пыль и брызги изумрудные громады. Буревестник с криком реет, черной молнии подобный, как стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает. Вот он носится, как демон,- гордый, черный демон бури,- и смеется, и рыдает… Он над тучами смеется, он от радости рыдает! В гневе грома,- чуткий демон,- он давно усталость слышит, он уверен, что не скроют тучи солнца,- нет, не скроют! Ветер воет… Гром грохочет… Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря. Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно огненные змеи, вьются в море, исчезая, отраженья этих молний! — Буря! Скоро грянет буря! Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы: — Пусть сильнее грянет буря!..

Песни из очерка На Чангуле

Максим Горький

1 Темная дорога ночью среди степи — Боже мой, о боже,— так страшна! Я одна на свете, сиротой росла я; Степь и солнце знают — я одна! Красные зарницы жгут ночное небо,— Страшно в синем небе маленькой луне! Господи! На счастье иль на злое горе Сердце мое тоже все в огне? Больше я не в силах ждать того, что будет… Боже мой, как сладко дышат травы! О, скорей бы зорю тьма ночная скрыла. Боже, как лукавы мысли у меня… Буду я счастливой, — я цветы посею, Много их посею, всюду, где хочу! Боже мой, прости мне! Я сказать не смею То, на что надеюсь… Нет, я промолчу… Крепко знойным телом я к земле приникла, Не видна и звездам в жаркой тьме ночной. Кто там степью скачет на коне на белом? Боже мой, о боже! Это — он, за мной? Что ему скажу я, чем ему отвечу, Если остановит он белого коня? Господи, дай силу для приветной речи, Ласковому слову научи меня. Он промчался мимо встречу злым зарницам, Боже мой, о боже! Почему? Господи, пошли скорее серафима, Белой, вещей птицей вслед ему! 2 Ой, Мара! К тебе под оконце Пришел я недаром сегодня, Взгляни на меня, мое солнце, Я дам тебе, радость господня, Монисто и талеры, Мара! Ой, Мара! Пусть красные шрамы Лицо мое старое режут,— Верь — старые любят упрямо И знают, как женщину нежить. Поверь сердцу старому, Мара! Ой, Мара! Ты знаешь,— быть может, Бог дал эту ночь мне последней, А завтра меня уничтожит,— Так пусть отслужу я обедню Святой красоте твоей, Мара! Ой, Мара!

Не везет тебе, Алеша

Максим Горький

Не везет тебе, Алеша! Не везет, хоть тресни! Не споешь ты, брат, хорошей Разудалой песни!