Письмо

Памяти Владимира Высоцкого

Пишу тебе, Володя, с Садового Кольца, Где с неба льют раздробленные воды. Всё в мире ожидает законного конца, И только не кончается погода. А впрочем, бесконечны наветы и враньё, И те, кому не выдал Бог таланта, Лишь в этом утверждают присутствие своё, Пытаясь обкусать ступни гигантам.

Да чёрта ли в них проку! О чём-нибудь другом… «Вот мельница — она уж развалилась…» На Кудринской недавно такой ударил гром, Что всё ГАИ тайком перекрестилось. Всё те же разговоры — почём и что иметь. Из моды вышли «М» по кличке «Бонни», Теперь никто не хочет хотя бы умереть, Лишь для того, чтоб вышел первый сборник.

Мы здесь поодиночке смотрелись в небеса, Мы скоро соберёмся воедино, И наши в общем хоре сольются голоса, И Млечный Путь задует в наши спины. А где же наши беды? Остались мелюзгой И слава, и вельможный гнев кого-то… Откроет печку Гоголь чугунной кочергой, И свет огня блеснёт в пенсне Фагота…

Пока хватает силы смеяться над бедой, Беспечней мы, чем в праздник эскимосы. Как говорил однажды датчанин молодой: Была, мол, не была — а там посмотрим. Всё так же мир прекрасен, как рыженький пацан, Всё так же, извини, прекрасны розы. Привет тебе, Володя, с Садового Кольца, Где льют дожди, похожие на слёзы.

Похожие по настроению

Реквием оптимистический 1970-го года

Андрей Андреевич Вознесенский

За упокой Высоцкого Владимира коленопреклоненная Москва, разгладивши битловки, заводила его потусторонние слова. Владимир умер в 2 часа. И бездыханно стояли серые глаза, как два стакана. А над губой росли усы пустой утехой, резинкой врезались трусы, разит аптекой. Спи, шансонье Всея Руси, отпетый… Ушел твой ангел в небеси обедать. Володька, если горлом кровь, Володька, когда от умных докторов воротит, а баба, русый журавель, в отлете, кричит за тридевять земель: «Володя!» Ты шел закатною Москвой, как богомаз мастеровой, чуть выпив, шел популярней, чем Пеле, с беспечной челкой на челе, носил гитару на плече, как пару нимбов. (Один для матери — большой, золотенький, под ним для мальчика — меньшой…) Володя!.. За этот голос с хрипотцой, дрожь сводит, отравленная хлеб-соль мелодий, купил в валютке шарф цветной, да не походишь. Отныне вечный выходной. Спи, русской песни крепостной — свободен. О златоустом блатаре рыдай, Россия! Какое время на дворе — таков мессия. А в Склифосовке филиал Евангелья. И Воскрешающий сказал: «Закрыть едальники!» Твоею песенкой ревя под маскою, врачи произвели реа- нимацию. Ввернули серые твои, как в новоселье. Сказали: ‘Топай. Чти ГАИ. Пой веселее». Вернулась снова жизнь в тебя. И ты, отудобев, нам говоришь: «Вы все — туда. А я — оттуда!..» Гремите, оркестры. Козыри — крести. Высоцкий воскресе. Воистину воскресе!

Богдановичу

Евгений Абрамович Боратынский

В садах Элизия, у вод счастливой Леты, Где благоденствуют отжившие поэты, О Душенькин поэт, прими мои стихи! Никак в писатели попал я за грехи И, надоев живым посланьями своими, Несчастным мертвецам скучать решаюсь ими. Нет нужды до того! Хочу в досужный час С тобой поговорить про русский наш Парнас, С тобой, поэт живой, затейливый и нежный, Всегда пленительный, хоть несколько небрежный, Чертам заметнейшим лукавой остроты Дающий милый вид сердечной простоты И часто, наготу рисуя нам бесчинно, Почти бесстыдным быть умеющий невинно. Не хладной шалостью, но сердцем внушена, Веселость ясная в стихах твоих видна; Мечты игривые тобою были петы. В печаль влюбились мы. Новейшие поэты Не улыбаются в творениях своих, И на лице земли всё как-то не по них. Ну что ж? Поклон, да вон! Увы, не в этом дело: Ни жить им, ни писать еще не надоело, И правду без затей сказать тебе пора: Пристала к музам их немецких муз хандра. Жуковский виноват: он первый между нами Вошел в содружество с германскими певцами И стал передавать, забывши божий страх, Жизнехуленья их в пленительных стихах. Прости ему господь! Но что же! все мараки Ударились потом в задумчивые враки, У всех унынием оделося чело, Душа увянула и сердце отцвело. «Как терпит публика безумие такое?» — Ты спросишь? Публике наскучило простое, Мудреное теперь любезно для нее: У века дряхлого испортилось чутье. Ты в лучшем веке жил. Не столько просвещенный, Являл он бодрый ум и вкус неразвращенный, Венцы свои дарил, без вычур толковит, Он только истинным любимцам Аонид. Но нет явления без творческой причины: Сей благодатный век был век Екатерины! Она любила муз, и ты ли позабыл, Кто «Душеньку» твою всех прежде оценил? Я думаю, в садах, где свет бессмертья блещет, Поныне тень твоя от радости трепещет, Воспоминая день, сей день, когда певца, Еще за милый труд не ждавшего венца, Она, друзья ее достойно наградили И, скромного, его так лестно изумили, Страницы «Душеньки» читая наизусть. Сердца завистников стеснила злая грусть, И на другой же день расспросы о поэте И похвалы ему жужжали в модном свете. Кто вкуса божеством служил теперь бы нам? Кто в наши времена, и прозе и стихам Провозглашая суд разборчивый и правый, Заведовать бы мог парнасскою управой? О, добрый наш народ имеет для того Особенных судей, которые его В листах условленных и в цену приведенных Снабжают мнением о книгах современных! Дарует между нас и славу и позор Торговой логики смышленый приговор. О наших судиях не смею молвить слова, Но слушай, как честят они один другого: Товарищ каждого — глупец, невежда, враль; Поверить надо им, хотя поверить жаль. Как быть писателю? В пустыне благодатной, Забывши модный свет, забывши свет печатный, Как ты, философ мой, таиться без греха, Избрать в советники кота и петуха И, в тишине трудясь для собственного чувства, В искусстве находить возмездие искусства! Так, веку вопреки, в сей самый век у нас Сладко поющих лир порою слышен глас, Благоуханный дым от жертвы бескорыстной! Так нежный Батюшков, Жуковский живописный, Неподражаемый, и целую орду Злых подражателей родивший на беду, Так Пушкин молодой, сей ветреник блестящий, Всё под пером своим шутя животворящий (Тебе, я думаю, знаком довольно он: Недавно от него товарищ твой Назон Посланье получил), любимцы вдохновенья, Не могут поделить сердечного влеченья И между нас поют, как некогда Орфей Между мохнатых пел, по вере старых дней. Бессмертие в веках им будет воздаяньем! А я, владеющий убогим дарованьем, Но рвением горя полезным быть и им, Я правды красоту даю стихам моим, Желаю доказать людских сует ничтожность И хладной мудрости высокую возможность. Что мыслю, то пишу. Когда-то веселей Я славил на заре своих цветущих дней Законы сладкие любви и наслажденья. Другие времена, другие вдохновенья; Теперь важней мой ум, зрелее мысль моя. Опять, когда умру, повеселею я; Тогда беспечных муз беспечного питомца Прими, философ мой, как старого знакомца.

Памяти Феди Добровольского

Иосиф Александрович Бродский

Мы продолжаем жить. Мы читаем или пишем стихи. Мы разглядываем красивых женщин, улыбающихся миру с обложки иллюстрированных журналов. Мы обдумываем своих друзей, возвращаясь через весь город в полузамёрзшем и дрожащем трамвае: мы продолжаем жить. Иногда мы видим деревья, которые чёрными обнажёнными руками поддерживают бесконечный груз неба, или подламываются под грузом неба, напоминающего по ночам землю. Мы видим деревья, лежащие на земле. Мы продолжаем жить. Мы, с которыми ты долго разговаривал о современной живописи, или с которыми пил на углу Невского проспекта пиво, — редко вспоминаем тебя. И когда вспоминаем, то начинаем жалеть себя, свои сутулые спины, своё отвратительно работающее сердце, начинающее неудобно ёрзать в грудной клетке уже после третьего этажа. И приходит в голову, что в один прекрасный день с ним — с этим сердцем — приключится какая-нибудь нелепость, и тогда один из нас растянется на восемь тысяч километров к западу от тебя на грязном асфальтированном тротуаре, выронив свои книжки, и последним, что он увидит, будут случайные встревоженные лица, случайная каменная стена дома и повисший на проводах клочок неба, — неба, опирающегося на те самые деревья, которые мы иногда замечаем....

Северная почта

Иосиф Александрович Бродский

[I]М. Б.[/I] Я, кажется, пою одной тебе. Скорее тут нужда, чем скопидомство. Хотя сейчас и ты к моей судьбе не меньше глуховата, чем потомство. Тебя здесь нет: сострив из-под полы, не вызвать даже в стульях интереса, и мудрено дождаться похвалы от спящего заснеженного леса. Вот оттого мой голос глуховат, лишенный драгоценного залога, что я не угожу (не виноват) совсем в специалисты монолога. И все ж он громче шелеста страниц, хотя бы и стремительней старея. Но, прежде зимовавший у синиц, теперь он занимает у Борея. Не есть ли это взлет? Не обессудь за то, что в этой подлинной пустыне, по плоскости прокладывая путь, я пользуюсь альтиметром гордыни. Но впрямь, не различая впереди конца и обнаруживши в бокале лишь зеркальце свое, того гляди отыщешь горизонт по вертикали. Вот так, как медоносная пчела, жужжащая меж сосен безутешно, о если бы ирония могла со временем соперничать успешно, чего бы я ни дал календарю, чтоб он не осыпался сиротливо, приклеивая даже к январю опавшие листочки кропотливо. Но мастер полиграфии во мне, особенно бушующий зимою, хоронится по собственной вине под снежной скрупулезной бахромою. И бедная ирония в азарт впадает, перемешиваясь с риском. И выступает глуховатый бард и борется с почтовым василиском. Прости. Я запускаю петуха. Но это кукареку в стратосфере, подальше от публичного греха, не вынудит меня, по крайней мере, остановиться с каменным лицом, как Ахиллес, заполучивший в пятку стрелу хулы с тупым ее концом, и пользовать себя сырым яйцом, чтобы сорвать аплодисменты всмятку. Так ходики, оставив в стороне от жизни два кошачьих изумруда, молчат. Но если память обо мне отчасти убедительнее чуда, прости того, кто, будучи ленив, в пророчествах воспользовался штампом, хотя бы эдак век свой удлинив пульсирующим, тикающим ямбом. Снег, сталкиваясь с крышей, вопреки природе, принимает форму крыши. Но рифма, что на краешке строки, взбирается к предшественнице выше. И голос мой, на тысячной версте столкнувшийся с твоим непостоянством, весьма приобретает в глухоте, по форме совпадающей с пространством. Здесь, в северной деревне, где дышу тобой, где увеличивает плечи мне тень, я возбуждение гашу, но прежде парафиновые свечи, чтоб тенью не был сон обременен, гашу, предоставляя им в горячке белеть во тьме, как новый Парфенон в периоды бессоницы и спячки.

Стихи, сочиненные в день моего рождения

Василий Андреевич Жуковский

К моей лире и к друзьям моим О лира, друг мой неизменный, Поверенный души моей! В часы тоски уединенной Утешь меня игрой своей! С тобой всегда я неразлучен, О лира милая моя! Для одиноких мир сей скучен, А в нем один скитаюсь я! Мое младенчество сокрылось; Уж вянет юности цветок; Без горя сердце истощилось, Вперед присудит что-то рок! Но я пред ним не побледнею: Пусть будет то, что должно быть! Судьба ужасна лишь злодею, Судьба меня не устрашит. Не нужны мне венцы вселенной, Мне дорог ваш, друзья, венок! На что чертог мне позлащенный? Простой, укромный уголок, В тени лесов уединенной, Где бы свободно я дышал, Всем милым сердцу окруженный, И лирой дух свой услаждал, —Вот все — я больше не желаю, В душе моей цветет мой рай. Я бурный мир сей презираю. О лира, друг мой! утешай Меня в моем уединеньи; А вы, друзья мои, скорей, Оставя свет сей треволненный, Сберитесь к хижине моей. Там, в мире сердца благодатном, Наш век как ясный день пройдет; С друзьями и тоска приятна, Но и тоска нас не найдет. Когда ж придет нам расставаться, Не будем слез мы проливать: Недолго на земле скитаться; Друзья! увидимся опять.

К Вяземскому

Василий Андреевич Жуковский

Мой милый друг, — Знать, недосуг Писать к друзьям? Пристал к мужьям! И свысока, Как с чердака, На бедняков Холостяков Смеясь глядишь! И говоришь: «Вы дураки! Как челноки, Игрою волн! Мой мирный челн Нашел приют! Старинный плут Эрот слепой Был кормщик мой! Ревел Борей И, как злодей, Сожрать грозил! Но верой был От бурь, друзья, Избавлен я! Теперь мне смех: Гляжу на всех Из уголка! Мне жизнь легка, Вам — тяжкий груз; Без милых уз Что жизнь для нас!» Ну, в добрый час! Рад от души! Да напиши, Что, мужем став, Ты старый нрав Сберег друзьям! Ведь по годам, Не по часам, Друзья растут! Пусть Леля-плут Или Эрот Свое возьмет! Но часть — и нам, Твоим друзьям!.. Апухтин прав! Ведь бес лукав: Он всем вертит — И твой пиит Лекенем стал! В Орле играл В Филине он И был смешон! Под париком, Как под шатром, На двух ногах, Как на клюках, Он в первый раз Для трехсот глаз (Хоть и не рад) Был адвокат. Зато уж он Не Селадон! Роль волокит Ему не льстит! Апухтин врал, Когда сказал, Что милый взор, Как хитрый вор, Исподтишка, У чудака Полсердца сжег! Свидетель Бог, Что это ложь! Не делай рож! Я не в Орле, Живу в селе, Земном раю; И жизнь свою В труде, во сне И в тишине, Таясь, веду; И только жду, Что стукнет в дверь Плешивый зверь С большой косой И скажет: «Стой! Окончен путь; Пора заснуть, И — добра ночь!» Вот я — точь-в-точь! Ты хочешь знать, Позволю ль ждать Меня зимой Или весной В Москву?- Ответ Короткий: нет!

Ребята, напишите мне письмо

Владимир Семенович Высоцкий

Мой первый срок я выдержать не смог — Мне год добавят, а может быть — четыре… Ребята, напишите мне письмо: Как там дела в свободном вашем мире? Что вы там пьёте? Мы почти не пьём. Здесь — только снег при солнечной погоде… Ребята, напишите обо всём, А то здесь ничего не происходит! Мне очень-очень не хватает вас — Хочу увидеть милые мне рожи. Как там Надюха, с кем она сейчас? Одна? — тогда пускай напишет тоже. Страшней быть может только Страшный суд! Письмо мне будет уцелевшей нитью — Его, быть может, мне не отдадут, Но всё равно, ребята, напишите!..

Два письма

Владимир Семенович Высоцкий

[B]I.[/B] Здравствуй, Коля, милый мой, друг мой ненаглядный! Во первых строках письма шлю тебе привет. Вот вернёшься ты, боюсь, занятой, нарядный: Не заглянешь и домой — сразу в сельсовет. Как уехал ты — я в крик, бабы прибежали. «Ой, разлуки, — говорят, — ей не перенесть». Так скучала за тобой, что меня держали, Хоть причина не скучать очень даже есть. Тута Пашка приходил — кум твой окаянный… Еле-еле не далась — даже щас дрожу. Он три дня уж, почитай, ходит злой и пьяный — Перед тем как приставать, пьёт для куражу. Ты, болтают, получил премию большую; Будто Борька, наш бугай, — первый чемпион… К злыдню этому быку я тебя ревную И люблю тебя сильней, нежели чем он. Ты приснился мне во сне пьяный, злой, угрюмый… Если думаешь чего, так не мучь себя: С агрономом я прошлась… Только ты не думай — Говорили мы весь час только про тебя. Я-то ладно, а вот ты — страшно за тебя-то: Тут недавно приезжал очень важный чин, Так в столице, говорит, всякие развраты, Да и женщин, говорит, больше, чем мужчин. Ты уж, Коля, там не пей — потерпи до дому, Дома можешь хоть чего — можешь хоть в запой! Мне не надо никого — даже агроному, Пусть культурный человек — не сравню с тобой. Наш амбар в дожди течёт — прохудился, верно, Без тебя невмоготу — кто создаст уют?! Хоть какой, но приезжай, жду тебя безмерно! Если можешь, напиши, что там продают. [B]II.[/B] Не пиши мне про любовь — не поверю я: Мне вот тут уже дела твои прошлые. Слушай лучше: тут — с лавсаном материя, Если хочешь, я куплю — вещь хорошая. Водки я пока не пью — ну ни стопочки! Экономлю и не ем даже супу я, Потому что я куплю тебе кофточку, Потому что я люблю тебя, глупая. Был в балете — мужики девок лапают. Девки — все как на подбор, ё-моё — в белых тапочках. Вот пишу, а слёзы душат и капают: Не давай себя хватать, моя лапочка! Наш бугай — один из первых на выставке. А сперва кричали — будто бракованный, Но очухались — и вот дали приз таки: Весь в медалях он лежит запакованный. Председателю скажи: пусть избу мою Кроет нынче же и пусть травку выкосят. А не то я тёлок крыть — и не подумаю: Рекордсмена портить мне — на-кось, выкуси! И пусть починят наш амбар — ведь не гнить зерну! А будет Пашка приставать — с им как с предателем! С агрономом не гуляй — ноги выдерну, Можешь раза два пройтить с председателем. До свидания, я — в ГУМ, за покупками. ГУМ — это вроде наш лабаз, но — со стёклами… Ведь ты мне можешь надоесть с полушубками, В сером платьице с узорами блёклыми. Да… Тут стоит культурный парк по-над речкою, В ём гуляю и плюю только в урны я. Но ты, конечно, не поймёшь там, за печкою, Потому ты темнота некультурная.

Что скажу я тебе

Юрий Иосифович Визбор

Что скажу я тебе — ты не слушай, Я ведь так, несерьёзно скажу. Просто я свою бедную душу На ладони твои положу. Сдвинем чаши, забудем итоги. Что-то всё-таки было не зря, Коль стою я у края дороги, Растеряв все свои козыря. Ах, зачем там в ночи запрягают Не пригодных к погоне коней? Это ж годы мои убегают Стаей птиц по багряной луне. Всю неделю стучали морозы По окошку рукой костяной, И копили печали берёзы, Чтобы вдоволь поплакать весной. Ни стихам не поверив, ни прозе, Мы молчим, ничего не сказав, Вот на этом жестоком морозе Доверяя лишь только глазам.

В то лето шли дожди и плакала погода

Юрий Иосифович Визбор

В то лето шли дожди и плакала погода. Над тем, что впереди не виделось исхода. И в стареньком плаще среди людей по лужам, Как будто средь вещей, шагал я неуклюже. Не жалейте меня, не жалейте, Что теперь говорить: «Чья вина?» Вы вино по стаканам разлейте И скажите: «Привет, старина!» В кровь израненные именами, Выпьем, братцы, теперь без прикрас Мы за женщин, оставленных нами, И за женщин, оставивших нас. В то лето шли дожди и рушились надежды, Что Бог нас наградит за преданность и нежность, Что спилим эту муть – гнилые ветви сада, Что всё когда-нибудь устроится как надо. Не жалейте меня, не жалейте, Что теперь говорить: «Чья вина?» Вы вино по стаканам разлейте И скажите: «Привет, старина!» В кровь израненные именами, Выпьем, братцы, теперь без прикрас Мы за женщин, оставленных нами, И за женщин, оставивших нас. В то лето шли дожди и было очень сыро, В то лето впереди лишь осень нам светила. Но пряталась одна банальная мыслишка: Грядущая весна – неначатая книжка. Не жалейте меня, не жалейте, Что теперь говорить: «Чья вина?» Вы вино по стаканам разлейте И скажите: «Привет, старина!» В кровь израненные именами, Выпьем, братцы, теперь без прикрас Мы за женщин, оставленных нами, И за женщин, оставивших нас.

Другие стихи этого автора

Всего: 84

Мне твердят, что скоро ты любовь найдёшь

Юрий Иосифович Визбор

Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь И узнаешь с первого же взгляда. Мне бы только знать, что где-то ты живешь, И клянусь, мне большего не надо. Снова в синем небе журавли трубят. Я брожу по краскам листопада. Мне б хотя бы мельком повидать тебя, И, клянусь, мне большего не надо. Дай мне руку, слово для меня скажи, Ты моя тревога и награда. Мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь, И, клянусь, мне большего не надо.

Рассказ технолога Петухова

Юрий Иосифович Визбор

Сижу я как-то, братцы, с африканцем, А он, представьте, мне и говорит: В России, дескать, холодно купаться, Поэтому здесь неприглядный вид. Зато, говорю, мы делаем ракеты И перекрыли Енисей, А также в области балета, Мы впереди, говорю, планеты всей, Мы впереди планеты всей! Потом мы с ним ударили по триста, А он, представьте, мне и говорит: В российских селах не танцуют твиста, Поэтому здесь неприглядный вид. Зато, говорю, мы делаем ракеты И перекрыли Енисей, А также в области балета, Мы впереди, говорю, планеты всей, Мы впереди планеты всей! Потом залили это все шампанским. Он говорит: вообще ты кто таков? Я, говорит, наследник африканский. Я, говорю, технолог Петухов. Вот я, говорю, и делаю ракеты, Перекрываю Енисей, А так же в области балета, Я впереди, говорю, планеты всей, Я впереди планеты всей! Проникся, говорит он, лучшим чувством, Открой, говорит, весь главный ваш секрет! Пожалуйста, говорю, советское искусство В наш век, говорю, сильнее всех ракет. Но все ж, говорю, мы делаем ракеты, И перекрыли Енисей, А так же в области балета, Мы впереди, говорю, планеты всей, Мы впереди планеты всей!

Апрельская прогулка

Юрий Иосифович Визбор

Есть тайная печаль в весне первоначальной, Когда последний снег нам несказанно жаль, Когда в пустых лесах негромко и случайно Из дальнего окна доносится рояль. И ветер там вершит круженье занавески, Там от движенья нот чуть звякает хрусталь. Там девочка моя, еще ничья невеста, Играет, чтоб весну сопровождал рояль. Ребята! Нам пора, пока мы не сменили Веселую печаль на черную печаль, Пока своим богам нигде не изменили, — В программах наших судьб передают рояль. И будет счастье нам, пока легко и смело Та девочка творит над миром пастораль, Пока по всей земле, во все ее пределы Из дальнего окна доносится рояль.

Сон под пятницу

Юрий Иосифович Визбор

Попробуем заснуть под пятницу, Под пятницу, под пятницу. Во сне вся жизнь на нас накатится Салазками под Новый год. Бретельки в довоенном платьице, И шар воздушный катится… Четверг за нас за всех расплатится И «чистых» пятнице сдает. И все, что с нами дальше сбудется, Ах, сбудется, ах, сбудется, Пройдя по этой смутной улице, Чтоб знали мы в конце концов, Что много лет за нами, старыми, Бредет во тьме кварталами Какое-то весьма усталое И дорогое нам лицо. А Новый год и ель зеленая, Зеленая, зеленая, Свеча, гореньем утомленная, И некий милый человек… И пахнет корка мандаринная, Звезда висит старинная, И детство все — такое длинное, И наш такой короткий век. Всю ночь бредем мы сквозь сумятицу, Сумятицу, сумятицу, И лишь к утру на нас накатится Догадка, что была в крови: Все от того, что сон под пятницу, Под пятницу, под пятницу Нам дан затем, чтобы не спрятаться От нашей собственной любви.

Александра

Юрий Иосифович Визбор

Не сразу все устроилось, Москва не сразу строилась, Москва слезам не верила, А верила любви. Снегами запорошена, Листвою заворожена, Найдет тепло прохожему, А деревцу — земли. Александра, Александра, Этот город — наш с тобою, Стали мы его судьбою — Ты вглядись в его лицо. Чтобы ни было в начале, Утолит он все печали. Вот и стало обручальным Нам Садовое Кольцо. Москву рябины красили, Дубы стояли князями, Но не они, а ясени Без спросу наросли. Москва не зря надеется, Что вся в листву оденется, Москва найдет для деревца Хоть краешек земли. Александра, Александра, Что там вьется перед нами? Это ясень семенами Кружит вальс над мостовой. Ясень с видом деревенским Приобщился к вальсам венским. Он пробьется, Александра, Он надышится Москвой. Москва тревог не прятала, Москва видала всякое, Но беды все и горести Склонялись перед ней. Любовь Москвы не быстрая, Но верная и чистая, Поскольку материнская Любовь других сильней. Александра, Александра, Этот город — наш с тобою, Стали мы его судьбою — Ты вглядись в его лицо. Чтобы ни было в начале, Утолит он все печали. Вот и стало обручальным Нам Садовое Кольцо.

Передо мною горы и река

Юрий Иосифович Визбор

Передо мною горы и река. Никак к разлуке я не привыкаю. Я молча, как вершина, протыкаю Всех этих дней сплошные облака. Ты проживаешь сумрачно во мне, Как тайное предчувствие бессмертья, Хоть годы нам отпущены по смете, — Огонь звезды горит в любом огне. Мой друг! Я не могу тебя забыть. Господь соединил хребты и воды, Пустынь и льдов различные природы, Вершины гор соединил с восходом И нас с тобой, мой друг, соединил. Когда луна взойдет, свеча ночей, Мне кажется, что ты идешь к палатке. Я понимаю, ложь бывает сладкой, Но засыпаю с ложью на плече. Мне снится платье старое твое, Которое люблю я больше новых. Ах, дело не во снах и не в обновах, А в том, что без тебя мне не житье. Мой друг! Я не могу тебя забыть. Господь соединил хребты и воды, Пустынь и льдов различные природы, Вершины гор соединил с восходом И нас с тобой, мой друг, соединил. Отвесы гор, теченья белых рек Заставят где-нибудь остановиться. Я знаю — будет за меня молиться Один — и очень добрый — человек. Огней аэродромная строка Закончит многоточьем это лето, И в море домодедовского света Впадет разлука, будто бы река. Мой друг! Я не могу тебя забыть. Господь соединил хребты и воды, Пустынь и льдов различные природы, Вершины гор соединил с восходом И нас с тобой, мой друг, соединил.

Ты у меня одна

Юрий Иосифович Визбор

Ты у меня одна, Словно в ночи луна, Словно в году весна, Словно в степи сосна. Нету другой такой Ни за какой рекой, Ни за туманами, Дальними странами. В инее провода, В сумерках города. Вот и взошла звезда, Чтобы светить всегда, Чтобы гореть в метель, Чтобы стелить постель, Чтобы качать всю ночь У колыбели дочь. Вот поворот какой Делается с рекой. Можешь отнять покой, Можешь махнуть рукой, Можешь отдать долги, Можешь любить других, Можешь совсем уйти, Только свети, свети!

Мне большего не надо

Юрий Иосифович Визбор

Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь И узнаешь с первого взгляда… Мне бы только знать, что где-то ты живешь, И клянусь, мне большего не надо! Снова в синем небе журавли кружат… Я брожу по краскам листопада. Мне бы только мельком повидать тебя, И клянусь, мне большего не надо! Дай мне руку, слово для меня скажи… Ты моя тревога и награда! Мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь, И клянусь, мне большего не надо!

Волейбол на Сретенке

Юрий Иосифович Визбор

А помнишь, друг, команду с нашего двора? Послевоенный — над верёвкой — волейбол, Пока для секции нам сетку не украл Четвёртый номер — Коля Зять, известный вор. А первый номер на подаче — Владик Коп, Владелец страшного кирзового мяча, Который, если попадал кому-то в лоб, То можно смерть установить и без врача. А наш защитник, пятый номер — Макс Шароль, Который дикими прыжками знаменит, А также тем, что он по алгебре король, Но в этом двор его нисколько не винит. Саид Гиреев, нашей дворничихи сын, Торговец краденым и пламенный игрок. Серёга Мухин, отпускающий усы, И на распасе — скромный автор этих строк. Да, такое наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах. А вот противник — он нахал и скандалист, На игры носит он то бритву, то наган: Здесь капитанствует известный террорист, Сын ассирийца, ассириец Лев Уран, Известный тем, что, перед властью не дрожа, Зверю-директору он партой угрожал, И парту бросил он с шестого этажа, Но, к сожалению для школы, не попал. А вот и сходятся два танка, два ферзя — Вот наша Эльба, встреча войск далёких стран: Идёт походкой воровскою Коля Зять, Навстречу — руки в брюки — Лёвочка Уран. Вот тут как раз и начинается кино, И подливает в это блюдо остроты Белова Танечка, глядящая в окно, — Внутрирайонный гений чистой красоты. Ну что, без драки? Волейбол так волейбол! Ножи оставлены до встречи роковой, И Коля Зять уже ужасный ставит «кол», Взлетев, как Щагин, над верёвкой бельевой. Да, и это наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах. …Мясной отдел. Центральный рынок. Дня конец. И тридцать лет прошло — о боже, тридцать лет! — И говорит мне ассириец-продавец: «Конечно помню волейбол. Но мяса нет!» Саид Гиреев — вот сюрприз! — подсел слегка, Потом опять, потом отбился от ребят, А Коля Зять пошёл в десантные войска, И там, по слухам, он вполне нашёл себя. А Макс Шароль — опять защитник и герой, Имеет личность он секретную и кров. Он так усердствовал над бомбой гробовой, Что стал член-кором по фамилии Петров. А Владик Коп подался в городок Сидней, Где океан, балет и выпивка с утра, Где нет, конечно, ни саней, ни трудодней, Но нету также ни кола и ни двора. Ну, кол-то ладно, — не об этом разговор, — Дай бог, чтоб Владик там поднакопил деньжат. Но где возьмёт он старый Сретенский наш двор? — Вот это жаль, вот это, правда, очень жаль. Ну, что же, каждый выбрал веру и житьё, Полсотни игр у смерти выиграв подряд. И лишь майор десантных войск Н.Н.Зятьёв Лежит простреленный под городом Герат. Отставить крики! Тихо, Сретенка, не плачь! Мы стали все твоею общею судьбой: Те, кто был втянут в этот несерьёзный матч И кто повязан стал верёвкой бельевой. Да, уходит наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах.

Деньги

Юрий Иосифович Визбор

Теперь толкуют о деньгах В любых заброшенных снегах, В портах, постелях, поездах, Под всяким мелким зодиаком. Тот век рассыпался, как мел, Который словом жить умел, Что начиналось с буквы «Л», Заканчиваясь мягким знаком. О, жгучий взгляд из-под бровей! Листанье сборника кровей! Что было содержаньем дней, То стало приложеньем вроде. Вот новоявленный Моцарт, Сродни менялам и купцам, Забыв про двор, где ждут сердца, К двору монетному подходит. Всё на продажу понеслось, И что продать, увы, нашлось: В цене всё то, что удалось, И спрос не сходит на интриги. Явились всюду чудеса, Рубли раздув, как паруса, И рыцарские голоса Смехоподобны, как вериги. Моя надежда на того, Кто, не присвоив ничего, Своё святое естество Сберёг в дворцах или в бараках, Кто посреди обычных дел За словом следовать посмел, Что начиналось с буквы «Л», Заканчиваясь мягким знаком.

Одинокий гитарист

Юрий Иосифович Визбор

Одинокий гитарист в придорожном ресторане. Чёрной свечкой кипарис между звёздами в окне. Он играет и поёт, сидя будто в чёрной раме, Море Чёрное за ним при прожекторной луне. Наш милейший рулевой на дороге нелюдимой, Исстрадав без сигарет, сделал этот поворот. Ах, удача, боже мой, услыхать в стране родимой Человеческую речь в изложеньи нежных нот. Ресторан полупустой. Две танцующие пары. Два дружинника сидят, обеспечивая мир. Одинокий гитарист с добрым Генделем на пару Поднимают к небесам этот маленький трактир. И витает, как дымок, христианская идея, Что когда-то повезёт, если вдруг не повезло. Он играет и поёт, всё надеясь и надеясь, Что когда-нибудь добро победит в борьбе со злом. Ах, как трудно будет нам, если мы ему поверим. С этим веком наш роман бессердечен и нечист. Но спасает нас в ночи от позорного безверья Колокольчик под дугой — одинокий гитарист.

Что скажу я тебе

Юрий Иосифович Визбор