Костер
Ни зяблика, ни славки, ни грача. Стволы в тумане. Гаснет день короткий. Лесной костер грызет сушняк, урча, и греет нас — услужливый и кроткий. Рожденное от хищного огня, с орешником заигрывает пламя… Ну, что молчишь? Что смотришь на меня такими несчастливыми глазами? Как много раз ты от меня бежал, как много раз я от тебя бежала… Мы жгли костер. Гудит лесной пожар. Не поздно ли спасаться от пожара?
Похожие по настроению
На снежном костре
Александр Александрович Блок
И взвился костер высокий Над распятым на кресте. Равнодушны, снежнооки, Ходят ночи в высоте. Молодые ходят ночи, Сестры — пряхи снежных зим, И глядят, открывши очи, Завивают белый дым. И крылатыми очами Нежно смотрит высота. Вейся, легкий, вейся, пламень, Увивайся вкруг креста! В снежной маске, рыцарь милый, В снежной маске ты гори! Я ль не пела, не любила, Поцелуев не дарила От зари и до зари? Будь и ты моей любовью, Милый рыцарь, я стройна, Милый рыцарь, снежной кровью Я была тебе верна. Я была верна три ночи, Завивалась и звала, Я дала глядеть мне в очи, Крылья легкие дала… Так гори, и яр и светел, Я же — легкою рукой Размету твой легкий пепел По равнине снеговой.
Листопад
Эдуард Асадов
Утро птицею в вышние Перья радужные роняет. Звезды, словно бы льдинки, тают С легким звоном в голубизне В Ботаническом лужи блестят Озерками большими и мелкими. А по веткам рыжими белками Прыгает листопад. Вон, смеясь и прильнув друг к дружке, Под заливистый птичий звон Две рябинки, как две подружки, Переходят в обнимку газон. Липы важно о чем-то шуршат, И служитель метет через жердочку То ль стекло, то ли синюю звездочку, Что упала с рассветом в сад. Листопад полыхает, вьюжит, Только ворон на ветке клена Словно сторожем важно служит, Молчаливо и непреклонно. Ворон старый и очень мудрый, В этом парке ему почет. И кто знает, не в это ль утро Он справляет свой сотый год… И ему объяснять не надо, Отчего мне так нелегко. Он ведь помнит, как с горьким взглядом Этим, этим, вот самым садом Ты ушла далеко-далеко… Как легко мы порою рушим В спорах-пламенях все подряд. Ах, как просто обидеть душу И как трудно вернуть назад! Сыпал искры пожар осин, Ну совсем такой, как и ныне. И ведь не было злых причин, Что там злых — никаких причин, Кроме самой пустой гордыни! В синеву, в тишину, в листву Шла ты медленно по дорожке, Как-то трепетно и сторожко — Вдруг одумаюсь, позову… Пестрый, вьюжистый листопад, Паутинки дрожат и тают, Листья падают, шелестят И следы твои покрывают. А вокруг и свежо, и пряно, Все купается в бликах света, Как «В Сокольниках» Левитана, Только женской фигурки нету… И сейчас тут, как в тот же день, Все пылает и золотится. Только горечь в душе, как тень, Черной кошкою копошится. Можно все погрузить во мрак, Жить и слушать, как ливни плачут, Можно радость спустить, как стяг… Можно так. А можно не так, А ведь можно же все иначе! И чего бы душа ни изведала, Как ни било б нас вкривь и вкось, Если счастье оборвалось, Разве значит, что счастья не было?! И какая б ни жгла нас мука, Но всему ль суждено сгореть? Тяжелейшая вещь — разлука, Но разлука еще не смерть! Я найду тебя. Я разрушу Льды молчания. Я спешу! Я зажгу твои взгляд и душу, Все, чем жили мы — воскрешу! Пусть все ветры тревогу свищут. Я уверен: любовь жива! Тот, кто любит, — дорогу сыщет! Тот, кто любит, — найдет слова! Ты шагнешь ко мне, верю, знаю, Слез прорвавшихся не тая, И прощая, и понимая. Моя светлая, дорогая, Удивительная моя!
Чем осенний ветер злее
Георгий Иванов
Чем осенний ветер злее И отчаянней луна, — Нам, бродягам, веселее За бутылкою вина. Целый день блуждали в поле Мы с собакой и ружьем… Мы товарищи — не боле — Но тоски не признаем. Что любовь? Восторги, губы, Недосказанности зной… ! В меру нежным, в меру грубым Ты умеешь быть со мной. Трубку финскую ты куришь И следишь, как дым плывет… Глаз насмешливый прищуришь, Повернувшись на живот!.. Что любовь? дотлеет спичкой, — Можно лучшее найти: Между страстью и привычкой Есть блаженные пути.
С ядом у костра
Игорь Северянин
Мне в гроб не страшно, но обидно: Любви взаимной сердце ждет. Шаги? — не слышно! Плащ? — не видно. Шептать бесстыже — как-то стыдно: «Тот, настоящий, — он придет?» Я замужем, вполне любима, И чувство мужье — мой шатер. А жизнь и тот проходят мимо… «Постой: ты — мой!» Но — имя?!. имя?!. Догнать! Призвать! И с ним — в костер!
Сочится зной сквозь крохотные ставни
Илья Эренбург
Сочится зной сквозь крохотные ставни. В беленой комнате темно и душно. В ослушников кидали прежде камни, Теперь и камни стали равнодушны. Теперь и камни ничего не помнят, Как их ломали, били и тесали, Как на заброшенной каменоломне Проклятый полдень жаден и печален. Страшнее смерти это равнодушье. Умрет один — идут, назад не взглянут. Их одиночество глушит и душит, И каждый той же суетой обманут. Быть может, ты, ожесточась, отчаясь, Вдруг остановишься, чтоб осмотреться, И на минуту ягода лесная Тебя обрадует. Так встанет детство: Обломки мира, облаков обрывки, Кукушка с глупыми ее годами, И мокрый мох, и земляники привкус, Знакомый, но нечаянный, как память.
Огонек
Михаил Исаковский
На позиции девушка Провожала бойца, Темной ночью простилася На ступеньках крыльца. И пока за туманами Видеть мог паренек, На окошке на девичьем Всё горел огонек. Парня встретила славная Фронтовая семья, Всюду были товарищи, Всюду были друзья. Но знакомую улицу Позабыть он не мог: — Где ж ты, девушка милая, Где ж ты, мой огонек? И подруга далекая Парню весточку шлет, Что любовь ее девичья Никогда не умрет; Всё, что было загадано, В свой исполнится срок,- Не погаснет без времени Золотой огонек. И просторно и радостно На душе у бойца От такого хорошего От ее письмеца. И врага ненавистного Крепче бьет паренек За Советскую родину, За родной огонек.
Лесной пожар
Николай Степанович Гумилев
Ветер гонит тучу дыма, Словно грузного коня. Вслед за ним неумолимо Встало зарево огня.Только в редкие просветы Темно-бурых тополей Видно розовые светы Обезумевших полей.Ярко вспыхивает маис, С острым запахом смолы, И, шипя и разгораясь, В пламя падают стволы.Резкий грохот, тяжкий топот, Вой, мычанье, визг и рев, И зловеще-тихий ропот Закипающих ручьев.Вон несется слон-пустынник, Лев стремительно бежит, Обезьяна держит финик И пронзительно визжит.С вепрем стиснутый бок-о-бок, Легкий волк, душа ловитв, Зубы белы, взор не робок — Только время не для битв.А за ними в дымных пущах Льется новая волна Опаленных и ревущих… Как назвать их имена?Словно там, под сводом ада, Дьявол щелкает бичом, Чтобы грешников громада Вышла бешеным смерчом.Все страшней в ночи бессонной, Все быстрее дикий бег, И, огнями ослепленный, Черной кровью обагренный, Первым гибнет человек.
Костра степного взвивы
Николай Клюев
Костра степного взвивы, Мерцанье высоты, Бурьяны, даль и нивы — Россия — это ты! На мне бойца кольчуга, И, подвигом горя, В туман ночного луга Несу светильник я. Вас, люди, звери, гады, Коснется ль вещий крик: Огонь моей лампады — Бессмертия родник! Всё глухо. Точит злаки Степная саранча… Передо мной во мраке Колеблется свеча, Роняет сны-картинки На скатертчатый стол — Минувшего поминки, Грядущего символ.
Ночные голоса
Валентин Берестов
Горит костёр, и дремлет плоскодонка. И слышится всю ночь из-за реки, Как жалобно, взволнованно и тонко Своё болото хвалят кулики.
На потухающий костер
Владимир Солоухин
На потухающий костер Пушистый белый пепел лег, Но ветер этот пепел стер, Раздув последний уголек. Он чуть живой в золе лежал, Где было холодно давно. От ветра зябкого дрожа И покрываясь пеплом вновь, Он тихо звал из темноты, Но ночь была свежа, сыра, Лесные, влажные цветы Смотрели, как он умирал…И всколыхнулось все во мне: Спасти, не дать ему остыть, И снова в трепетном огне, Струясь, закружатся листы. И я сухой травы нарвал, Я смоляной коры насек. Не занялась моя трава, Угас последний уголек… Был тих и чуток мир берез, Кричала птица вдалеке, А я ушел… Я долго нес Пучок сухой травы в руке.Все это сквозь далекий срок Вчера я вспомнил в первый раз: Последний робкий уголек Вчера в глазах твоих погас.
Другие стихи этого автора
Всего: 157За водой мерцает серебристо
Вероника Тушнова
За водой мерцает серебристо поле в редком и сухом снегу. Спит, чернея, маленькая пристань, ни живой души на берегу. Пересвистываясь с ветром шалым, гнётся, гнётся мерзлая куга… Белым занимается пожаром первая осенняя пурга. Засыпает снег луга и нивы, мелкий, как толчёная слюда. По каналу движется лениво плотная, тяжёлая вода… Снег летит спокойный, гуще, чаще, он летит уже из крупных сит, он уже пушистый, настоящий, он уже не падает — висит… Вдоль столбов высоковольтной сети я иду, одета в белый мех, самая любимая на свете, самая красивая на свете, самая счастливая из всех!
Ночная тревога
Вероника Тушнова
Знакомый, ненавистный визг… Как он в ночи тягуч и режущ! И значит — снова надо вниз, в неведенье бомбоубежищ. И снова поиски ключа, и дверь с задвижкою тугою, и снова тельце у плеча, обмякшее и дорогое. Как назло, лестница крута,- скользят по сбитым плитам ноги; и вот навстречу, на пороге — бормочущая темнота. Здесь времени потерян счет, пространство здесь неощутимо, как будто жизнь, не глядя, мимо своей дорогою течет. Горячий мрак, и бормотанье вполголоса. И только раз до корня вздрагивает зданье, и кто-то шепотом: «Не в нас». И вдруг неясно голубой квадрат в углу, на месте двери: «Тревога кончилась. Отбой!» Мы голосу не сразу верим. Но лестница выводит в сад, а сад омыт зеленым светом, и пахнет резедой и летом, как до войны, как год назад. Идут на дно аэростаты, покачиваясь в синеве. И шумно ссорятся ребята, ища осколки по примятой, белесой утренней траве.
Я одна тебя любить умею
Вероника Тушнова
Я одна тебя любить умею, да на это права не имею, будто на любовь бывает право, будто может правдой стать неправда. Не горит очаг твой, а дымится, не цветёт душа твоя — пылится. Задыхаясь, по грозе томится, ливня молит, дождика боится… Всё ты знаешь, всё ты понимаешь, что подаришь — тут же отнимаешь. Всё я знаю, всё я понимаю, боль твою качаю, унимаю… Не умею сильной быть и стойкой, не бывать мне ни грозой, не бурей… Всё простишь ты мне, вину любую, кроме этой доброты жестокой.
А знаешь, все еще будет!..
Вероника Тушнова
А знаешь, все еще будет! Южный ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и еще меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, все еще будет! В сто концов убегают рельсы, самолеты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье — что онo? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем Встречу!
Котенок
Вероника Тушнова
Котенок был некрасив и худ, сумбурной пестрой раскраски. Но в нашем семействе обрел уют, избыток еды и ласки. И хотя у котенка вместо хвоста нечто вроде обрубка было, котенок был — сама доброта, простодушный, веселый, милый… Увы! Он казался мне так нелеп, по — кроличьи куцый, прыткий… Мне только что минуло восемь лет, и я обожала открытки. Я решила: кто — нибудь подберет, другой хозяин найдется, я в траву посадила у чьих — то ворот маленького уродца. Он воспринял предательство как игру: проводил доверчивым взглядом и помчался восторженно по двору, забавно брыкая задом. Повторяю — он был некрасив и тощ, его я жалела мало. Но к ночи начал накрапывать дождь, в небе загромыхало… Я не хотела ни спать, ни есть — мерещился мне котенок, голодный, продрогший, промокший весь среди дождливых потемок. Никто из домашних не мог понять причины горя такого… Меня утешали отец и мать: — Отыщем… возьмем другого…- Другой был с большим пушистым хвостом, образец красоты и силы. Он был хорошим, добрым котом, но я его не любила…
Порой он был ворчливым оттого
Вероника Тушнова
Н. Л. ЧистяковуПорой он был ворчливым оттого, что полшага до старости осталось. Что, верно, часто мучила его нелегкая военная усталость.Но молодой и беспокойный жар его хранил от мыслей одиноких — он столько жизней бережно держал в своих ладонях, умных и широких.И не один, на белый стол ложась, когда терпеть и покоряться надо, узнал почти божественную власть спокойных рук и греющего взгляда.Вдыхал эфир, слабел и, наконец, спеша в лицо неясное вглядеться, припоминал, что, кажется, отец смотрел вот так когда-то в раннем детстве.А тот и в самом деле был отцом и не однажды с жадностью бессонной искал и ждал похожего лицом в молочном свете операционной.Своей тоски ничем не выдал он, никто не знает, как случилось это,- в какое утро был он извещен о смерти сына под Одессой где-то…Не в то ли утро, с ветром и пургой, когда, немного бледный и усталый, он паренька с раздробленной ногой сынком назвал, совсем не по уставу.
Улыбаюсь, а сердце плачет
Вероника Тушнова
Улыбаюсь, а сердце плачет в одинокие вечера. Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Это значит, моя отрада, слов не надо и встреч не надо, и не надо моей печали, и не надо моей тревоги, и не надо, чтобы в дороге мы рассветы с тобой встречали. Вот и старость вдали маячит, и о многом забыть пора… Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Значит, как мне тебя покинуть, как мне память из сердца вынуть, как не греть твоих рук озябших, непосильную ношу взявших? Кто же скажет, моя отрада, что нам надо, а что не надо, посоветует, как же быть? Нам никто об этом не скажет, и никто пути не укажет, и никто узла не развяжет… Кто сказал, что легко любить?
Я давно спросить тебя хотела
Вероника Тушнова
Я давно спросить тебя хотела: разве ты совсем уже забыл, как любил мои глаза и тело, сердце и слова мои любил…Я тогда была твоей отрадой, а теперь душа твоя пуста. Так однажды с бронзового сада облетает поутру листва.Так снежинки — звездчатое чудо — тонким паром улетают ввысь. Я ищу, ищу тебя повсюду, где же ты? откликнись, отзовись.Как мне горько, странно, одиноко, в темноту протянута рука. Между нами пролегла широко жизни многоводная река.Но сильна надежда в человеке, я ищу твой равнодушный взгляд. Все таки мне верится, что реки могут поворачивать назад.
Яблоки
Вероника Тушнова
Ты яблоки привез на самолете из Самарканда лютою зимой, холодными, иззябшими в полете мы принесли их вечером домой.Нет, не домой. Наш дом был так далеко, что я в него не верила сама. А здесь цвела на стеклах синих окон косматая сибирская зима.Как на друзей забытых, я глядела на яблоки, склоняясь над столом, и трогала упругое их тело, пронизанное светом и теплом.И целовала шелковую кожу, и свежий запах медленно пила. Их желтизна, казалось мне, похожа на солнечные зайчики была.В ту ночь мне снилось: я живу у моря. Над морем зной. На свете нет войны. И сад шумит. И шуму сада вторит ленивое шуршание волны.Я видела осеннюю прогулку, сырой асфальт и листья без числа. Я шла родным московским переулком и яблоки такие же несла.Потом с рассветом ворвались заботы. В углах синел и колыхался чад… Топили печь… И в коридоре кто-то сказал: «По Реомюру — пятьдесят».Но как порою надо нам немного: среди разлук, тревоги и невзгод мне легче сделал трудную дорогу осколок солнца, заключенный в плод.
Человек живет совсем немного
Вероника Тушнова
Человек живет совсем немного — несколько десятков лет и зим, каждый шаг отмеривая строго сердцем человеческим своим. Льются реки, плещут волны света, облака похожи на ягнят… Травы, шелестящие от ветра, полчищами поймы полонят. Выбегает из побегов хилых сильная блестящая листва, плачут и смеются на могилах новые живые существа. Вспыхивают и сгорают маки. Истлевает дочерна трава… В мертвых книгах крохотные знаки собраны в бессмертные слова.
Шагаю хвойною опушкой
Вероника Тушнова
Шагаю хвойною опушкой, и улыбаюсь, и пою, и жестяной помятой кружкой из родничка лесного пью. И слушаю, как славка свищет, как зяблик ссорится с женой, и вижу гриб у корневища сквозь папоротник кружевной… Но дело-то не в певчих птицах, не в роднике и не в грибе,- душа должна уединиться, чтобы прислушаться к себе. И раствориться в блеске этом, и слиться с этой синевой, и стать самой теплом и светом, водой, и птицей, и травой, живыми соками напиться, земную силу обрести, ведь ей века еще трудиться, тысячелетия расти.
Что-то мне недужится
Вероника Тушнова
Что-то мне недужится, что-то трудно дышится… В лугах цветет калужница, в реке ветла колышется, и птицы, птицы, птицы на сто ладов поют, и веселятся птицы, и гнезда птицы вьют. …Что-то неспокойно мне, не легко, не просто… Стремительные, стройные вокруг поселка сосны, и тучи, тучи, тучи белы, как молоко, и уплывают тучи далеко-далеко. Да и меня никто ведь в плену не держит, нет. Мне ничего не стоит на поезд взять билет и в полночь на разъезде сойти в глуши лесной, чтоб быть с тобою вместе, чтоб стать весне весной. И это так возможно… И это так нельзя… Летит гудок тревожно, как филин голося, и сердце, сердце, сердце летит за ним сквозь мглу, и горько плачет сердце: «Как мало я могу!»