Перейти к содержимому

Порой он был ворчливым оттого

Вероника Тушнова

                               Н. Л. ЧистяковуПорой он был ворчливым оттого, что полшага до старости осталось. Что, верно, часто мучила его нелегкая военная усталость.Но молодой и беспокойный жар его хранил от мыслей одиноких — он столько жизней бережно держал в своих ладонях, умных и широких.И не один, на белый стол ложась, когда терпеть и покоряться надо, узнал почти божественную власть спокойных рук и греющего взгляда.Вдыхал эфир, слабел и, наконец, спеша в лицо неясное вглядеться, припоминал, что, кажется, отец смотрел вот так когда-то в раннем детстве.А тот и в самом деле был отцом и не однажды с жадностью бессонной искал и ждал похожего лицом в молочном свете операционной.Своей тоски ничем не выдал он, никто не знает, как случилось это,- в какое утро был он извещен о смерти сына под Одессой где-то…Не в то ли утро, с ветром и пургой, когда, немного бледный и усталый, он паренька с раздробленной ногой сынком назвал, совсем не по уставу.

Похожие по настроению

Отец и сын

Александр Твардовский

Быть может, все несчастье От почты полевой: Его считали мертвым, А он пришел живой.Живой, покрытый славой, Порадуйся, семья! Глядит — кругом чужие. — А где жена моя?— Она ждала так долго, Так велика война. С твоим бывалым другом Сошлась твоя жена.— Так где он? С ним по-свойски Поговорить бы мне. Но люди отвечают: — Погибнул на войне.Жена второго горя Не вынесла. Она Лежит в больнице. Память Ее темным-темна.И словно у солдата Уже не стало сил. Он шопотом чуть слышно: — А дочь моя?- спросил.И люди не посмели, Солгав, беде помочь: — Зимой за партой в школе Убита бомбой дочь.О, лучше б ты не ездил, Солдат, с войны домой! Но он еще собрался Спросить:- А мальчик мой?— Твой сын живой, здоровый, Он ждал тебя один. И обнялись, как братья, Отец и мальчик-сын.Как братья боевые, Как горькие друзья. — Не плачь,- кричит мальчишка, Не смей,- тебе нельзя!А сам припал головкой К отцовскому плечу. — Возьми меня с собою, Я жить с тобой хочу.— Возьму, возьму, мой мальчик, Уедешь ты со мной На фронт, где я воюю, В наш полк, в наш дом родной.

Реквием

Алексей Фатьянов

Простимся, ребята, с отцом командиром скупою солдатской слезой. Лежит полководец в походном мундире у края могилы сырой. Мы склоним над свежей могилой знамёна. Не надо, товарищи, слов. Навеки запомнит страна поимённо страну отстоявших сынов. Солнце померкнет вечерней порою, а славе померкнуть нельзя. Вечная слава павшим героям, вечная слава, друзья.

Во время войны II. Равнодушный

Алексей Апухтин

Случайно он забрел в Господний храм, И все кругом ему так чуждо было… Но что ж откликнулось в душе его унылой, Когда к забытым он прислушался словам? Уже не смотрит он кругом холодным взглядом, Насмешки голос в нем затих, И слезы падают из глаз давно сухих, И пал на землю он с молящимися рядом. Какая же молитва потрясла Все струны в сердце горделивом? — О воинстве христолюбивом Молитва та была.

Баллада о верности

Андрей Дементьев

Отцы умчались в шлемах краснозвездных. И матерям отныне не до сна. Звенит от сабель над Россией воздух. Копытами разбита тишина. Мужей ждут жены. Ждут деревни русские. И кто-то не вернется, может быть… А в колыбелях спят мальчишки русые, Которым в сорок первом уходить. [B]1[/B] Заслышав топот, за околицу Бежал мальчонка лет шести. Все ждал: сейчас примчится конница И батька с флагом впереди. Он поравняется с мальчишкой, Возьмет его к себе в седло… Но что-то кони медлят слишком И не врываются в село. А ночью мать подушке мятой Проплачет правду до конца. И утром глянет виновато На сына, ждущего отца. О, сколько в годы те тревожные Росло отчаянных парней, Что на земле так мало прожили, Да много сделали на ней. [B]2[/B] Прошли года. В краю пустынном Над старым холмиком звезда. И вот вдова с любимым сыном За сотни верст пришла сюда. Цвели цветы. Пылало лето. И душно пахло чебрецом. Вот так в степи мальчишка этот Впервые встретился с отцом. Прочел, глотая слезы, имя, Что сам носил двадцатый год… Еще не зная, что над ними Темнел в тревоге небосвод, Что скоро грянет сорок первый, Что будет смерть со всех сторон, Что в Польше под звездой фанерной Свое оставит имя он. …Вначале сын ей снился часто. Хотя война давно прошла, Я слышу: кони мчатся, мчатся. Все мимо нашего села. И снова, мыкая бессонницу, Итожа долгое житье, Идет старушка за околицу, Куда носился сын ее. «Уж больно редко,— скажет глухо, Дают военным отпуска…» И этот памятник разлукам Увидит внук издалека.

Юрка

Маргарита Агашина

Дверь подъезда распахнулась строго, Не спеша захлопнулась опять… И стоит у школьного порога Юркина заплаканная мать. До дому дойдёт, платок развяжет, оглядится медленно вокруг. И куда пойдёт? Кому расскажет? Юрка отбивается от рук. …Телогрейка, стеганые бурки, хлеб не вволю, сахар не всегда — это всё, что было детством Юрки в трудные военные года. Мать приходит за полночь с завода. Спрятан ключ в углу дровяника. Юрка лез на камень возле входа, чтобы дотянуться до замка. И один в нетопленой квартире долго молча делал самопал, на ночь ел картошину в мундире, не дождавшись мамы, засыпал… Человека в кожаной тужурке привела к ним мама как-то раз и спросила, глядя мимо Юрки: — Хочешь, дядя будет жить у нас? По щеке тихонько потрепала, провела ладонью по плечу Юрка хлопнул пробкой самопала и сказал, заплакав: — Не хочу. В тот же вечер, возвратясь из загса, отчим снял калоши не спеша, посмотрел на Юрку, бросил: — Плакса! — больно щелкнув по лбу малыша. То ли сын запомнил эту фразу, то ли просто так, наперекор, только слез у мальчика ни разу даже мать не видела с тех пор. Но с тех пор всё чаще и суровей, только отчим спустится с крыльца, Юрка, сдвинув тоненькие брови, спрашивал у мамы про отца. Был убит в боях под Сталинградом Юркин папа, гвардии солдат. Юрка слушал маму, стоя рядом, и просил: — Поедем в Сталинград!.. Так и жили. Мать ушла с работы. Юрка вдруг заметил у неё новые сверкающие боты, розовое тонкое бельё. Вот она у зеркала большого примеряет байковый халат. Юрка глянул. Не сказал ни слова. Перестал проситься в Сталинград. Только стал и скрытней, и неслышней. Отчим злился и кричал на мать. Так оно и вышло: третий — лишний. Кто был лишним? Трудно разобрать! …Годы шли. От корки и до корки Юрка книги толстые читал, приносил и тройки, и пятерки, и о дальних плаваньях мечтал. Годы шли… И в курточке ребячьей стало тесно Юркиным плечам. Вырос и заметил: мама плачет, уходя на кухню по ночам. Мама плачет! Ей жилось несладко! Может, мама помощи ждала!.. Первая решительная складка Юркин лоб в ту ночь пересекла. Он всю ночь не спал, вертясь на койке. Утром в классе не пошёл к доске. И, чтоб не узнала мать о двойке, вырвал две страницы в дневнике. …Дверь подъезда распахнулась строго, не спеша захлопнулась опять… И стоит у школьного порога Юркина заплаканная мать. До дому дойдёт, платок развяжет, оглядится медленно вокруг. И куда пойдёт? Кому расскажет? Юрка отбивается от рук…

Тяжело ли, строго ли

Михаил Анчаров

Тяжело ли, строго ли — Только не таи, Чьи ладони трогали Волосы твои. Холодно ли, жарко ли Было вам двоим? Чьи подошвы шаркали Под окном твоим?Я стоял над омутом, Шлялся по войне. Почему ж другому ты Скрыла обо мне? Ты ж не знаешь, глупая, Как у волжских скал Я ночами грубыми Губ твоих искал.Юность — не обойма, Ласка — не клинок. Я назло обоим вам Не был одинок. Значит, было весело Вам двоим вдвойне, Если занавесило Память обо мне.

Маленький барабанщик

Михаил Светлов

Мы шли под грохот канонады, Мы смерти смотрели в лицо, Вперед продвигались отряды Спартаковцев, смелых бойцов. Средь нас был юный барабанщик, В атаках он шел впереди С веселым другом барабаном, С огнем большевистским в груди. Однажды ночью на привале Он песню веселую пел, Но пулей вражеской сраженный, Пропеть до конца не успел. С улыбкой юный барабанщик На землю сырую упал, И смолк наш юный барабанщик, Его барабан замолчал. Промчались годы боевые, Окончен наш славный поход. Погиб наш юный барабанщик, Но песня о нем не умрет.

Пусть голосуют дети

Ольга Берггольц

Я в госпитале мальчика видала. При нём снаряд убил сестру и мать. Ему ж по локоть руки оторвало. А мальчику в то время было пять. Он музыке учился, он старался. Любил ловить зеленый круглый мяч… И вот лежал — и застонать боялся. Он знал уже: в бою постыден плач. Лежал тихонько на солдатской койке, обрубки рук вдоль тела протянув… О, детская немыслимая стойкость! Проклятье разжигающим войну! Проклятье тем, кто там, за океаном, за бомбовозом строит бомбовоз, и ждет невыплаканных детских слез, и детям мира вновь готовит раны. О, сколько их, безногих и безруких! Как гулко в черствую кору земли, не походя на все земные звуки, стучат коротенькие костыли. И я хочу, чтоб, не простив обиды, везде, где люди защищают мир, являлись маленькие инвалиды, как равные с храбрейшими людьми. Пусть ветеран, которому от роду двенадцать лет, когда замрут вокруг, за прочный мир, за счастие народов подымет ввысь обрубки детских рук. Пусть уличит истерзанное детство тех, кто войну готовит,- навсегда, чтоб некуда им больше было деться от нашего грядущего суда.

Мой отец

Юлия Друнина

Нет, мой отец погиб не на войне — Был слишком стар он, чтобы стать солдатом, В эвакуации, в сибирской стороне, Преподавал он физику ребятам. Он жил как все. Как все, недоедал. Как все, вздыхал над невеселой сводкой. Как все, порою горе заливал На пайку хлеба выменянною водкой. Ждал вести с фронта — писем от меня, А почтальоны проходили мимо… И вдалеке от дыма и огня Был обожжен войной неизлечимо. Вообще-то слыл он крепким стариком — Подтянутым, живым, молодцеватым. И говорят, что от жены тайком Все обивал порог военкомата. В Сибири он легко переносил Тяжелый быт, недосыпанье, голод. Но было для него превыше сил Смириться с тем, что вновь мы сдали город. Чернел, а в сердце ниточка рвалась — Одна из тех, что связывают с жизнью. (Мы до конца лишь в испытанья час Осознаем свою любовь к Отчизне.) За нитью — нить. К разрыву сердце шло. (Теперь инфарктом называют это…) В сибирское таежное село Вползло военное второе лето. Старались сводки скрыть от старика, Старались — только удавалось редко. Информбюро тревожная строка В больное сердце ударяла метко. Он задыхался в дыме и огне, Хоть жил в Сибири — в самом центре тыла. Нет, мой отец погиб не на войне, И все-таки война его убила… Ах, если бы он ведать мог тогда В глухом селе, в час отступленья горький, Что дочь в чужие будет города Врываться на броне «тридцатьчетверки»!

Как я спал на войне

Юрий Левитанский

Как я спал на войне, в трескотне и в полночной возне, на войне, посреди ее грозных и шумных владений! Чуть приваливался к сосне — и проваливался. Во сне никаких не видал сновидений. Впрочем, нет, я видал. Я, конечно, забыл — я видал. Я бросался в траву между пушками и тягачами, засыпал, и во сне я летал над землею, витал над усталой землей фронтовыми ночами. Это было легко: взмах рукой, и другой, и уже я лечу (взмах рукой!) над лугами некошеными, над болотной кугой (взмах рукой!), над речною дугой тихо-тихо скриплю сапогами солдатскими кожаными. Это было легко. Вышина мне была не страшна. Взмах рукой, и другой — и уже в вышине этой таешь. А наутро мой сон растолковывал мне старшина. — Молодой,- говорил,- ты растешь,- говорил,- оттого и летаешь… Сны сменяются снами, изменяются с нами. В белом кресле с откинутой спинкой, в мягком кресле с чехлом я дремлю в самолете, смущаемый взрослыми снами об устойчивой, прочной земле с ежевикой, дождем и щеглом. С каждым годом сильнее влечет все устойчиво прочное. Так зачем у костра-дымокура, у лесного огня, не забытое мною, но как бы забытое, прошлое голосами другими опять окликает меня? Загорелые парни в ковбойках и в кепках, упрямо заломленных, да с глазами, в которых лесные костры горят, спят на влажной траве и на жестких матрацах соломенных, как убитые спят и во сне над землею парят. Как летают они! Залетают за облако, тают. Это очень легко — вышина им ничуть не страшна. Ты был прав, старшина: молодые растут, оттого и летают. Лишь теперь мне понятна вся горечь тех слов, старшина! Что ж я в споры вступаю? Я парням табаку отсыпаю. Торопливо ломаю сушняк, у лесного огня хлопочу. А потом я бросаюсь в траву и в траве молодой засыпаю. Взмах рукой, и другой! Поднимаюсь опять и лечу.

Другие стихи этого автора

Всего: 157

За водой мерцает серебристо

Вероника Тушнова

За водой мерцает серебристо поле в редком и сухом снегу. Спит, чернея, маленькая пристань, ни живой души на берегу. Пересвистываясь с ветром шалым, гнётся, гнётся мерзлая куга… Белым занимается пожаром первая осенняя пурга. Засыпает снег луга и нивы, мелкий, как толчёная слюда. По каналу движется лениво плотная, тяжёлая вода… Снег летит спокойный, гуще, чаще, он летит уже из крупных сит, он уже пушистый, настоящий, он уже не падает — висит… Вдоль столбов высоковольтной сети я иду, одета в белый мех, самая любимая на свете, самая красивая на свете, самая счастливая из всех!

Ночная тревога

Вероника Тушнова

Знакомый, ненавистный визг… Как он в ночи тягуч и режущ! И значит — снова надо вниз, в неведенье бомбоубежищ. И снова поиски ключа, и дверь с задвижкою тугою, и снова тельце у плеча, обмякшее и дорогое. Как назло, лестница крута,- скользят по сбитым плитам ноги; и вот навстречу, на пороге — бормочущая темнота. Здесь времени потерян счет, пространство здесь неощутимо, как будто жизнь, не глядя, мимо своей дорогою течет. Горячий мрак, и бормотанье вполголоса. И только раз до корня вздрагивает зданье, и кто-то шепотом: «Не в нас». И вдруг неясно голубой квадрат в углу, на месте двери: «Тревога кончилась. Отбой!» Мы голосу не сразу верим. Но лестница выводит в сад, а сад омыт зеленым светом, и пахнет резедой и летом, как до войны, как год назад. Идут на дно аэростаты, покачиваясь в синеве. И шумно ссорятся ребята, ища осколки по примятой, белесой утренней траве.

Я одна тебя любить умею

Вероника Тушнова

Я одна тебя любить умею, да на это права не имею, будто на любовь бывает право, будто может правдой стать неправда. Не горит очаг твой, а дымится, не цветёт душа твоя — пылится. Задыхаясь, по грозе томится, ливня молит, дождика боится… Всё ты знаешь, всё ты понимаешь, что подаришь — тут же отнимаешь. Всё я знаю, всё я понимаю, боль твою качаю, унимаю… Не умею сильной быть и стойкой, не бывать мне ни грозой, не бурей… Всё простишь ты мне, вину любую, кроме этой доброты жестокой.

А знаешь, все еще будет!..

Вероника Тушнова

А знаешь, все еще будет! Южный ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и еще меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, все еще будет! В сто концов убегают рельсы, самолеты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье — что онo? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем Встречу!

Котенок

Вероника Тушнова

Котенок был некрасив и худ, сумбурной пестрой раскраски. Но в нашем семействе обрел уют, избыток еды и ласки. И хотя у котенка вместо хвоста нечто вроде обрубка было, котенок был — сама доброта, простодушный, веселый, милый… Увы! Он казался мне так нелеп, по — кроличьи куцый, прыткий… Мне только что минуло восемь лет, и я обожала открытки. Я решила: кто — нибудь подберет, другой хозяин найдется, я в траву посадила у чьих — то ворот маленького уродца. Он воспринял предательство как игру: проводил доверчивым взглядом и помчался восторженно по двору, забавно брыкая задом. Повторяю — он был некрасив и тощ, его я жалела мало. Но к ночи начал накрапывать дождь, в небе загромыхало… Я не хотела ни спать, ни есть — мерещился мне котенок, голодный, продрогший, промокший весь среди дождливых потемок. Никто из домашних не мог понять причины горя такого… Меня утешали отец и мать: — Отыщем… возьмем другого…- Другой был с большим пушистым хвостом, образец красоты и силы. Он был хорошим, добрым котом, но я его не любила…

Улыбаюсь, а сердце плачет

Вероника Тушнова

Улыбаюсь, а сердце плачет в одинокие вечера. Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Это значит, моя отрада, слов не надо и встреч не надо, и не надо моей печали, и не надо моей тревоги, и не надо, чтобы в дороге мы рассветы с тобой встречали. Вот и старость вдали маячит, и о многом забыть пора… Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Значит, как мне тебя покинуть, как мне память из сердца вынуть, как не греть твоих рук озябших, непосильную ношу взявших? Кто же скажет, моя отрада, что нам надо, а что не надо, посоветует, как же быть? Нам никто об этом не скажет, и никто пути не укажет, и никто узла не развяжет… Кто сказал, что легко любить?

Я давно спросить тебя хотела

Вероника Тушнова

Я давно спросить тебя хотела: разве ты совсем уже забыл, как любил мои глаза и тело, сердце и слова мои любил…Я тогда была твоей отрадой, а теперь душа твоя пуста. Так однажды с бронзового сада облетает поутру листва.Так снежинки — звездчатое чудо — тонким паром улетают ввысь. Я ищу, ищу тебя повсюду, где же ты? откликнись, отзовись.Как мне горько, странно, одиноко, в темноту протянута рука. Между нами пролегла широко жизни многоводная река.Но сильна надежда в человеке, я ищу твой равнодушный взгляд. Все таки мне верится, что реки могут поворачивать назад.

Яблоки

Вероника Тушнова

Ты яблоки привез на самолете из Самарканда лютою зимой, холодными, иззябшими в полете мы принесли их вечером домой.Нет, не домой. Наш дом был так далеко, что я в него не верила сама. А здесь цвела на стеклах синих окон косматая сибирская зима.Как на друзей забытых, я глядела на яблоки, склоняясь над столом, и трогала упругое их тело, пронизанное светом и теплом.И целовала шелковую кожу, и свежий запах медленно пила. Их желтизна, казалось мне, похожа на солнечные зайчики была.В ту ночь мне снилось: я живу у моря. Над морем зной. На свете нет войны. И сад шумит. И шуму сада вторит ленивое шуршание волны.Я видела осеннюю прогулку, сырой асфальт и листья без числа. Я шла родным московским переулком и яблоки такие же несла.Потом с рассветом ворвались заботы. В углах синел и колыхался чад… Топили печь… И в коридоре кто-то сказал: «По Реомюру — пятьдесят».Но как порою надо нам немного: среди разлук, тревоги и невзгод мне легче сделал трудную дорогу осколок солнца, заключенный в плод.

Человек живет совсем немного

Вероника Тушнова

Человек живет совсем немного — несколько десятков лет и зим, каждый шаг отмеривая строго сердцем человеческим своим. Льются реки, плещут волны света, облака похожи на ягнят… Травы, шелестящие от ветра, полчищами поймы полонят. Выбегает из побегов хилых сильная блестящая листва, плачут и смеются на могилах новые живые существа. Вспыхивают и сгорают маки. Истлевает дочерна трава… В мертвых книгах крохотные знаки собраны в бессмертные слова.

Шагаю хвойною опушкой

Вероника Тушнова

Шагаю хвойною опушкой, и улыбаюсь, и пою, и жестяной помятой кружкой из родничка лесного пью. И слушаю, как славка свищет, как зяблик ссорится с женой, и вижу гриб у корневища сквозь папоротник кружевной… Но дело-то не в певчих птицах, не в роднике и не в грибе,- душа должна уединиться, чтобы прислушаться к себе. И раствориться в блеске этом, и слиться с этой синевой, и стать самой теплом и светом, водой, и птицей, и травой, живыми соками напиться, земную силу обрести, ведь ей века еще трудиться, тысячелетия расти.

Что-то мне недужится

Вероника Тушнова

Что-то мне недужится, что-то трудно дышится… В лугах цветет калужница, в реке ветла колышется, и птицы, птицы, птицы на сто ладов поют, и веселятся птицы, и гнезда птицы вьют. …Что-то неспокойно мне, не легко, не просто… Стремительные, стройные вокруг поселка сосны, и тучи, тучи, тучи белы, как молоко, и уплывают тучи далеко-далеко. Да и меня никто ведь в плену не держит, нет. Мне ничего не стоит на поезд взять билет и в полночь на разъезде сойти в глуши лесной, чтоб быть с тобою вместе, чтоб стать весне весной. И это так возможно… И это так нельзя… Летит гудок тревожно, как филин голося, и сердце, сердце, сердце летит за ним сквозь мглу, и горько плачет сердце: «Как мало я могу!»

Ты не любишь считать облака

Вероника Тушнова

Ты не любишь считать облака в синеве. Ты не любишь ходить босиком по траве. Ты не любишь в полях паутин волокно, ты не любишь, чтоб в комнате настежь окно, чтобы настежь глаза, чтобы настежь душа, чтоб бродить не спеша, и грешить не греша… Все бывало иначе когда-то давно. Много власти любовью мне было дано! Что же делать теперь? Помоги, научи. На замке твоя жизнь, потерялись ключи. А моя на исходе- улетают года. Неужели не встретимся никогда?