Я одна тебя любить умею
Я одна тебя любить умею, да на это права не имею, будто на любовь бывает право, будто может правдой стать неправда. Не горит очаг твой, а дымится, не цветёт душа твоя — пылится. Задыхаясь, по грозе томится, ливня молит, дождика боится… Всё ты знаешь, всё ты понимаешь, что подаришь — тут же отнимаешь. Всё я знаю, всё я понимаю, боль твою качаю, унимаю… Не умею сильной быть и стойкой, не бывать мне ни грозой, не бурей… Всё простишь ты мне, вину любую, кроме этой доброты жестокой.
Похожие по настроению
Не я один тебя любил
Алексей Апухтин
Не я один тебя любил И, жизнь отдав тебе охотно, В очах задумчивых ловил Хоть призрак ласки мимолетной; Не я один в тиши ночей Припоминал с тревогой тайной И каждый звук твоих речей, И взор, мне брошенный случайно. И не во мне одном душа, Смущаясь встречею холодной, Безумной ревностью дыша, Томилась горько и бесплодно. Как побежденный властелин, Забыв всю тяжесть униженья, Не я один, не я один Молил простить мои мученья! О, кто же он, соперник мой? Его не видел я, не знаю, Но с непонятною тоской Я эти жалобы читаю. Его любовь во мне жива, И, весь в ее волшебной власти, Твержу горячие слова Хотя чужой, но близкой страсти.
Я не знаю, как тебя вернуть
Андрей Дементьев
Я не знаю, как тебя вернуть, Ты живешь в невидимой мне башне. Только мне туда заказан путь, Как нельзя вернуться в день вчерашний. Я ту башню как-нибудь разрушу. Да не поднимается рука: Все боюсь твою поранить душу — Больно эта башенка хрупка. Ты мне не оставила ни шанса, Все решив и рассудив сама. Только чем бы там ни утешаться, Все же одиночество — тюрьма. Вот мы в одиночках и томимся. Ты в печальной башне из обид. Я — поодаль… С постоянством сфинкса, Что в одну лишь сторону глядит.
Я вас люблю… Что делать — виноват!..
Аполлон Григорьев
Я вас люблю… Что делать — виноват! Я в тридцать лет так глупо сердцем молод, Что каждый ваш случайный, беглый взгляд Меня порой кидает в жар и холод… И в этом вы должны меня простить, Тем более, что запретить любить Не может власть на свете никакая; Тем более, что, мучась и пылая, Ни слова я не смею вам сказать И принужден молчать, молчать, молчать!.. Я знаю сам, что были бы преступны Признанья или смысла лишены: Затем, что для меня вы недоступны, Как недоступен рай для сатаны. Цепями неразрывными окован, Не смею я, когда порой, взволнован, Измучен весь, к вам робко подхожу И подаю вам руку на прощанье, Сказать простое слово: до свиданья! Иль, говоря,— на вас я не гляжу. К чему они, к чему свиданья эти? Бессонницы — расплата мне за них! А между тем, как зверь, попавший в сети, Я тщетно злюсь на крепость уз своих. Я к ним привык, к мучительным свиданьям… Я опиум готов, как турок, пить, Чтоб муку их в душе своей продлить, Чтоб дольше жить живым воспоминаньем… Чтоб грезить ночь и целый день бродить В чаду мечты, под сладким обаяньем Задумчиво опущенных очей! Мне жизнь темна без света их лучей. Да… я люблю вас… так глубоко, страстно, Давно… И страсть безумную свою От всех, от вас особенно таю. От вас, ребенок чистый и прекрасный! Не дай вам бог, дитя мое, узнать, Как тяжело любить такой любовью, Рыдать без слов, метаться, ощущать, Что кровь свинцом расплавленным, не кровью, Бежит по жилам, рваться, проклинать, Терзаться ночи, дни считать тревожно, Бояться встреч и ждать их, жадно ждать; Беречься каждой мелочи ничтожной, Дрожать за каждый шаг неосторожный, Над пропастью бездонною стоять И чувствовать, что надо погибать, И знать, что бегство больше невозможно.
Ты не добра
Давид Самойлов
Ты не добра. Ко мне добра. Ты не жестока. Ты со мной жестока. Хоть ты из моего ребра, Но требуешь За око Око.Я очи отдал. Новая заря Прольется на меня, Как неживая Тогда найду себе поводыря. И побредем мы, Песни распевая.
Да, я люблю одну тебя…
Константин Бальмонт
Да, я люблю одну тебя, За то, что вся ты — страсть, За то, что ты, забыв себя, Спешишь с высот упасть. С высот холодных и немых Тебя я заманил Туда, где слышен звонкий стих, Где не любить нет сил. И в этой пропасти глухой Мы — утро бытия. Смотри, желанная, я твой, Смотри, ты вся — моя.
Не потому, что я за всё в ответе
Маргарита Агашина
Не потому, что я за всё в ответе, не оттого, что я во всём права, но всё, что ни случается на свете, на свой аршин я меряю сперва. И я — не испугаюсь и не спрячусь. И я — не из героев, а не трус. И я — с неправды досыта наплачусь, но всё равно до правды доберусь. И я, как ты, крута и своевольна: умру — не отступлюсь от своего. Но кто бы ведал, как бывает больно, когда ты прав, а рядом — никого! Когда тебе больней и тяжелее и подступает «быть или не быть», я каждый раз тоскую и жалею, что не тебя мне выпало любить. Что, о тебе печалясь и страдая и наряжая в белое сады, не женщина, а песня молодая опять тебя уводит от беды. Ах, как тебе светло бывает с нею! И как она печальна и нежна! Но знаешь ты: она другим нужнее. И выпускаешь песню из окна. И нам ли плакать, что идёт по свету единственная милая моя! Пусть кто-то злой сказал, что у поэтов из глаз не слёзы — строчки в два ручья. Уж коли так, то пусть — горьки и долги, берут исток у этих грустных глаз не два ручья — две будущие Волги, вдоль щёк твоих бегущие сейчас. Я выдумала, знаю, Волги эти. И ты — не плакал. Знаю. Не права. Не обижайся. Просто всё на свете на свой аршин я меряю сперва.
Я Вас любил, как я умел один
Наум Коржавин
Я Вас любил, как я умел один. А Вы любили роковых мужчин. Они всегда смотрели сверху вниз, они внушать умели: «Подчинись!» Они считали: по заслугам честь, и Вам казалось: в этом что-то есть. Да, что-то есть, что ясно не вполне… Ведь Вам казалось — пали Вы в цене, Вас удивлял мой восхищенный взгляд, Вы знали: так на женщин не глядят. Взгляд снизу вверх… на Вас!.. Да это бред! Вы ж были для меня легки, как свет. И это понимали Вы подчас. Но Вам казалось, я похож на Вас, поскольку от любви не защищен, а это значит — мужества лишен. И шли в объятья подлинных мужчин, и снова оставался я один. Век мужества! Дела пошли всерьез. И трудно я свое сквозь жизнь пронес. И вот я жив… Но словно нет в живых мужчин бывалых Ваших роковых. Их рок поблек, сегодня рок иной. Все чаще Вы, грустя, гордитесь мной. А впрочем, что же — суета, дела… Виню Вас? нет. Но просто жизнь прошла. Себя виню. Понятно мне давно, что снизу вверх на Вас смотреть грешно. О, этот взгляд! Он Вам и дал пропасть. Я верю, как в маяк, в мужскую власть. Но лишь найдет, и вновь — пусть это грех, смотрю на Вас, как прежде — снизу верх. И униженья сердцу в этом нет… Я знаю — Вы и впрямь легки, как свет. Я знаю, это так — я вновь богат… Но снова память гасит этот взгляд. И потухает взгляд, хоть, может, он теперь Вам вовсе не был бы смешон.
Не имеет любовь моя
Римма Дышаленкова
Не имеет любовь моя пограничной своей черты: я верна тебе, как земля, по которой уходишь ты. Будет поезд. И самолет. Будут лодки и корабли. Если в море твой путь уйдет, море тоже — вокруг земли. Вот какая тебе цена. И другой не будет, не жди. А теперь я хочу быть одна, уходи.
Да, я одна
София Парнок
Да, я одна. В час расставанья Сиротство ты душе предрек. Одна, как в первый день созданья Во всей вселенной человек! Но, что сулил ты в гневе суетном, То суждено не мне одной,- Не о сиротстве ль повествует нам Признанья тех, кто чист душой. И в том нет высшего, нет лучшего, Кто раз, хотя бы раз, скорбя, Не вздрогнул бы от строчки Тютчева: «Другому как понять тебя?»
Я знаю, люблю я бесплодно
Владимир Бенедиктов
Я знаю, — томлюсь я напрасно, Я знаю, — люблю я бесплодно, Ее равнодушье мне ясно, Ей сердце мое — неугодно.Я нежные песни слагаю, А ей и внимать недосужно, Ей, всеми любимой, я знаю, Мое поклоненье не нужно.Решенье судьбы неизбежно. Не так же ль средь жизненной битвы Мы молимся небу смиренно, — А нужны ли небу молитвы?Над нашею бренностью гибкой, Клонящейся долу послушно, Стоит оно с вечной улыбкой И смотрит на нас равнодушно, —И, видя, как смертный склоняет Главу свою, трепетный, бледный, Оно неподвижно сияет, И смотрит, и думает: «Бедный!»И мыслю я, пронят глубоко Сознаньем, что небо бесстрастно: Не тем ли оно и высоко? Не тем ли оно и прекрасно?
Другие стихи этого автора
Всего: 157За водой мерцает серебристо
Вероника Тушнова
За водой мерцает серебристо поле в редком и сухом снегу. Спит, чернея, маленькая пристань, ни живой души на берегу. Пересвистываясь с ветром шалым, гнётся, гнётся мерзлая куга… Белым занимается пожаром первая осенняя пурга. Засыпает снег луга и нивы, мелкий, как толчёная слюда. По каналу движется лениво плотная, тяжёлая вода… Снег летит спокойный, гуще, чаще, он летит уже из крупных сит, он уже пушистый, настоящий, он уже не падает — висит… Вдоль столбов высоковольтной сети я иду, одета в белый мех, самая любимая на свете, самая красивая на свете, самая счастливая из всех!
Ночная тревога
Вероника Тушнова
Знакомый, ненавистный визг… Как он в ночи тягуч и режущ! И значит — снова надо вниз, в неведенье бомбоубежищ. И снова поиски ключа, и дверь с задвижкою тугою, и снова тельце у плеча, обмякшее и дорогое. Как назло, лестница крута,- скользят по сбитым плитам ноги; и вот навстречу, на пороге — бормочущая темнота. Здесь времени потерян счет, пространство здесь неощутимо, как будто жизнь, не глядя, мимо своей дорогою течет. Горячий мрак, и бормотанье вполголоса. И только раз до корня вздрагивает зданье, и кто-то шепотом: «Не в нас». И вдруг неясно голубой квадрат в углу, на месте двери: «Тревога кончилась. Отбой!» Мы голосу не сразу верим. Но лестница выводит в сад, а сад омыт зеленым светом, и пахнет резедой и летом, как до войны, как год назад. Идут на дно аэростаты, покачиваясь в синеве. И шумно ссорятся ребята, ища осколки по примятой, белесой утренней траве.
А знаешь, все еще будет!..
Вероника Тушнова
А знаешь, все еще будет! Южный ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и еще меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, все еще будет! В сто концов убегают рельсы, самолеты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье — что онo? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем Встречу!
Котенок
Вероника Тушнова
Котенок был некрасив и худ, сумбурной пестрой раскраски. Но в нашем семействе обрел уют, избыток еды и ласки. И хотя у котенка вместо хвоста нечто вроде обрубка было, котенок был — сама доброта, простодушный, веселый, милый… Увы! Он казался мне так нелеп, по — кроличьи куцый, прыткий… Мне только что минуло восемь лет, и я обожала открытки. Я решила: кто — нибудь подберет, другой хозяин найдется, я в траву посадила у чьих — то ворот маленького уродца. Он воспринял предательство как игру: проводил доверчивым взглядом и помчался восторженно по двору, забавно брыкая задом. Повторяю — он был некрасив и тощ, его я жалела мало. Но к ночи начал накрапывать дождь, в небе загромыхало… Я не хотела ни спать, ни есть — мерещился мне котенок, голодный, продрогший, промокший весь среди дождливых потемок. Никто из домашних не мог понять причины горя такого… Меня утешали отец и мать: — Отыщем… возьмем другого…- Другой был с большим пушистым хвостом, образец красоты и силы. Он был хорошим, добрым котом, но я его не любила…
Порой он был ворчливым оттого
Вероника Тушнова
Н. Л. ЧистяковуПорой он был ворчливым оттого, что полшага до старости осталось. Что, верно, часто мучила его нелегкая военная усталость.Но молодой и беспокойный жар его хранил от мыслей одиноких — он столько жизней бережно держал в своих ладонях, умных и широких.И не один, на белый стол ложась, когда терпеть и покоряться надо, узнал почти божественную власть спокойных рук и греющего взгляда.Вдыхал эфир, слабел и, наконец, спеша в лицо неясное вглядеться, припоминал, что, кажется, отец смотрел вот так когда-то в раннем детстве.А тот и в самом деле был отцом и не однажды с жадностью бессонной искал и ждал похожего лицом в молочном свете операционной.Своей тоски ничем не выдал он, никто не знает, как случилось это,- в какое утро был он извещен о смерти сына под Одессой где-то…Не в то ли утро, с ветром и пургой, когда, немного бледный и усталый, он паренька с раздробленной ногой сынком назвал, совсем не по уставу.
Улыбаюсь, а сердце плачет
Вероника Тушнова
Улыбаюсь, а сердце плачет в одинокие вечера. Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Это значит, моя отрада, слов не надо и встреч не надо, и не надо моей печали, и не надо моей тревоги, и не надо, чтобы в дороге мы рассветы с тобой встречали. Вот и старость вдали маячит, и о многом забыть пора… Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Значит, как мне тебя покинуть, как мне память из сердца вынуть, как не греть твоих рук озябших, непосильную ношу взявших? Кто же скажет, моя отрада, что нам надо, а что не надо, посоветует, как же быть? Нам никто об этом не скажет, и никто пути не укажет, и никто узла не развяжет… Кто сказал, что легко любить?
Я давно спросить тебя хотела
Вероника Тушнова
Я давно спросить тебя хотела: разве ты совсем уже забыл, как любил мои глаза и тело, сердце и слова мои любил…Я тогда была твоей отрадой, а теперь душа твоя пуста. Так однажды с бронзового сада облетает поутру листва.Так снежинки — звездчатое чудо — тонким паром улетают ввысь. Я ищу, ищу тебя повсюду, где же ты? откликнись, отзовись.Как мне горько, странно, одиноко, в темноту протянута рука. Между нами пролегла широко жизни многоводная река.Но сильна надежда в человеке, я ищу твой равнодушный взгляд. Все таки мне верится, что реки могут поворачивать назад.
Яблоки
Вероника Тушнова
Ты яблоки привез на самолете из Самарканда лютою зимой, холодными, иззябшими в полете мы принесли их вечером домой.Нет, не домой. Наш дом был так далеко, что я в него не верила сама. А здесь цвела на стеклах синих окон косматая сибирская зима.Как на друзей забытых, я глядела на яблоки, склоняясь над столом, и трогала упругое их тело, пронизанное светом и теплом.И целовала шелковую кожу, и свежий запах медленно пила. Их желтизна, казалось мне, похожа на солнечные зайчики была.В ту ночь мне снилось: я живу у моря. Над морем зной. На свете нет войны. И сад шумит. И шуму сада вторит ленивое шуршание волны.Я видела осеннюю прогулку, сырой асфальт и листья без числа. Я шла родным московским переулком и яблоки такие же несла.Потом с рассветом ворвались заботы. В углах синел и колыхался чад… Топили печь… И в коридоре кто-то сказал: «По Реомюру — пятьдесят».Но как порою надо нам немного: среди разлук, тревоги и невзгод мне легче сделал трудную дорогу осколок солнца, заключенный в плод.
Человек живет совсем немного
Вероника Тушнова
Человек живет совсем немного — несколько десятков лет и зим, каждый шаг отмеривая строго сердцем человеческим своим. Льются реки, плещут волны света, облака похожи на ягнят… Травы, шелестящие от ветра, полчищами поймы полонят. Выбегает из побегов хилых сильная блестящая листва, плачут и смеются на могилах новые живые существа. Вспыхивают и сгорают маки. Истлевает дочерна трава… В мертвых книгах крохотные знаки собраны в бессмертные слова.
Шагаю хвойною опушкой
Вероника Тушнова
Шагаю хвойною опушкой, и улыбаюсь, и пою, и жестяной помятой кружкой из родничка лесного пью. И слушаю, как славка свищет, как зяблик ссорится с женой, и вижу гриб у корневища сквозь папоротник кружевной… Но дело-то не в певчих птицах, не в роднике и не в грибе,- душа должна уединиться, чтобы прислушаться к себе. И раствориться в блеске этом, и слиться с этой синевой, и стать самой теплом и светом, водой, и птицей, и травой, живыми соками напиться, земную силу обрести, ведь ей века еще трудиться, тысячелетия расти.
Что-то мне недужится
Вероника Тушнова
Что-то мне недужится, что-то трудно дышится… В лугах цветет калужница, в реке ветла колышется, и птицы, птицы, птицы на сто ладов поют, и веселятся птицы, и гнезда птицы вьют. …Что-то неспокойно мне, не легко, не просто… Стремительные, стройные вокруг поселка сосны, и тучи, тучи, тучи белы, как молоко, и уплывают тучи далеко-далеко. Да и меня никто ведь в плену не держит, нет. Мне ничего не стоит на поезд взять билет и в полночь на разъезде сойти в глуши лесной, чтоб быть с тобою вместе, чтоб стать весне весной. И это так возможно… И это так нельзя… Летит гудок тревожно, как филин голося, и сердце, сердце, сердце летит за ним сквозь мглу, и горько плачет сердце: «Как мало я могу!»
Ты не любишь считать облака
Вероника Тушнова
Ты не любишь считать облака в синеве. Ты не любишь ходить босиком по траве. Ты не любишь в полях паутин волокно, ты не любишь, чтоб в комнате настежь окно, чтобы настежь глаза, чтобы настежь душа, чтоб бродить не спеша, и грешить не греша… Все бывало иначе когда-то давно. Много власти любовью мне было дано! Что же делать теперь? Помоги, научи. На замке твоя жизнь, потерялись ключи. А моя на исходе- улетают года. Неужели не встретимся никогда?