Перейти к содержимому

Камни под асфальтом

Вадим Шефнер

Самосвал с дымящеюся лавою, Выхлопов летучие дымки… Словно тучи, грузно-величавые Движутся дорожные катки. К вечеру зальют асфальтом улицу — Скроются булыжины от нас. Молча камни на небо любуются, Видя белый свет в последний раз. С «москвичами», «волгами», прохожими, Зорями, рекламами кино, С днями, друг на друга не похожими, Им навек проститься суждено. Я и сам за скорое движение, В тряске я удобств не нахожу, Я люблю асфальт,- но с уважением На каменья старые гляжу. Много здесь поезжено, похожено В давние нелегкие года, Много в мостовую эту вложено Горького, безвестного труда. Крепостным голодным было любо ли Камни эти на горбу таскать! Если бы не их булыга грубая — Нашему б асфальту не бывать. Здесь рабочие за баррикадами, Царский отражая батальон, Замертво на эти камни падали, Боевых не выронив знамен. В их руках мозолистых, натруженных Каждый камень яростью дышал — Безоружных первое оружие, Бунтарей булыжный арсенал! В дни, октябрьским светом озаренные, К схватке изготовясь штыковой, Шли матросы революционные По булыжной этой мостовой. И, шагая в бой по зову Партии На защиту Родины своей, Первые отряды Красной гвардии Шаг свой отпечатали на ней. Помнят ночи долгие, бессонные, Голод, и блокаду, и войну Эти камни, кровью окропленные, Камни, не бывавшие в плену!.. Помнят ополченье всенародное, Помнят, как по этой мостовой Танки на позиции исходные К недалекой шли передовой.… Пусть, полна движенья, обновленная Улица смеется и живет, Пусть к Дворцовой площади колоннами В праздники идет по ней народ. Пусть поет и торжествует новое,- Не столкнуть с пути нас никому! Под асфальтом камни спят суровые, Основаньем ставшие ему.

Похожие по настроению

Москва в декабре

Борис Леонидович Пастернак

Снится городу: Все, Чем кишит, Исключая шпионства, Озаренная даль, Как на сыплющееся пшено, Из окрестностей пресни Летит На трехгорное солнце, И купается в просе, И просится На полотно.Солнце смотрит в бинокль И прислушивается К орудьям, Круглый день на закате И круглые дни на виду. Прудовая заря Достигает До пояса людям, И не выше грудей Баррикадные рампы во льду.Беззаботные толпы Снуют, Как бульварные крали. Сутки, Круглые сутки Работают Поршни гульбы. Ходят гибели ради Глядеть пролетарского граля, Шутят жизнью, Смеются, Шатают и валят столбы.Вот отдельные сцены. Аквариум. Митинг. О чем бы Ни кричали внутри, За сигарой сигару куря, В вестибюле дуреет Дружинник С фитильною бомбой. Трут во рту. Он сосет эту дрянь, Как запал фонаря.И в чаду, за стеклом Видит он: Тротуар обезродел. И еще видит он: Расскакавшись На снежном кругу, Как с летящих ветвей, Со стремян И прямящихся седел, Спешась, градом, Как яблоки, Прыгают Куртки драгун.На десятой сигаре, Тряхнув театральною дверью, Побледневший курильщик Выходит На воздух, Во тьму. Хорошо б отдышаться! Бабах… И — как лошади прерий — Табуном, Врассыпную — И сразу легчает ему. Шашки. Бабьи платки. Бакенбарды и морды вогулок. Густо бредят костры. Ну и кашу мороз заварил! Гулко ухает в фидлерцев Пушкой Машков переулок. Полтораста борцов Против тьмы без числа и мерил. После этого Город Пустеет дней на десять кряду. Исчезает полиция. Снег неисслежен и цел. Кривизну мостовой Выпрямляет Прицел с баррикады. Вымирает ходок И редчает, как зубр, офицер. Всюду груды вагонов, Завещанных конною тягой. Электрический ток Только с год Протянул провода. Но и этот, поныне Судящийся с далью сутяга, Для борьбы Всю как есть Отдает свою сеть без суда. Десять дней, как палят По миусским конюшням Бутырки. Здесь сжились с трескотней, И в четверг, Как смолкает пальба, Взоры всех Устремляются Кверху, Как к куполу цирка: Небо в слухах, В трапециях сети, В трамвайных столбах. Их — что туч. Все черно. Говорят о конце обороны. Обыватель устал. Неминуемо будет праветь. “Мин и Риман”, — Гремят На заре Переметы перрона, И семеновский полк Переводят на брестскую ветвь. Значит, крышка? Шабаш? Это после боев, караулов Ночью, стужей трескучей, С винчестерами, вшестером?.. Перед ними бежал И подошвы лизал Переулок. Рядом сад холодел, Шелестя ледяным серебром. Но пора и сбираться. Смеркается. Крепнет осада. В обручах канонады Сараи, как кольца, горят. Как воронье гнездо, Под деревья горящего сада Сносит крышу со склада, Кружась, Бесноватый снаряд. Понесло дураков! Это надо ведь выдумать: В баню! Переждать бы смекнули. Добро, коли баня цела. Сунься за дверь — содом. Небо гонится с визгом кабаньим За сдуревшей землей. Топот, ад, голошенье котла. В свете зарева Наспех У прохорова на кухне Двое бороды бреют. Но делу бритьем не помочь. Точно мыло под кистью, Пожар Наплывает и пухнет. Как от искры, Пылает От имени Минова ночь. Все забилось в подвалы. Крепиться нет сил. По заводам Темный ропот растет. Белый флаг набивают на жердь. Кто ж пойдет к кровопийце? Известно кому, — коноводам! Топот, взвизги кабаньи, — На улице верная смерть. Ад дымит позади. Пуль не слышно. Лишь вьюги порханье Бороздит тишину. Даже жутко без зарев и пуль. Но дымится шоссе, И из вихря — Казаки верхами. Стой! Расспросы и обыск, И вдаль улетает патруль. Было утро. Простор Открывался бежавшим героям. Пресня стлалась пластом, И, как смятый грозой березняк, Роем бабьих платков Мыла Выступы конного строя И сдавала Смирителям Браунинги на простынях.

Город ночью прост и вечен…

Давид Самойлов

Город ночью прост и вечен, Светит трепетный неон. Где-то над Замоскворечьем Низкий месяц наклонен. Где-то новые районы, Непочатые снега. Там лишь месяц наклоненный И не видно ни следа, Ни прохожих. Спит столица, В снег уткнувшись головой, Окольцована, как птица, Автострадой кольцевой.

По широким мостам

Георгий Адамович

По широким мостам… Но ведь мы все равно не успеем, Эта вьюга мешает, ведь мы заблудились в пути По безлюдным мостам, по широким и черным аллеям Добежать хоть к рассвету, и остановить, и спасти. Просыпаясь дымит и вздыхает тревожно столица. Рестораны распахнуты. Стынет дыханье в груди. Отчего нам так страшно? Иль, может быть, все это снится, Ничего нет в прошедшем, и нет ничего впереди? Море близко. Светает. Шаги уже меряют где-то, Но как скошены ноги, я больше бежать не могу. О еще б хоть минуту! И щелкнул курок пистолета, Все погибло, все кончено… Видишь ты, — кровь на снегу. Тишина. Тишина. Поднимается солнце. Ни слова. Тридцать градусов холода. Тускло сияет гранит. И под черным вуалем у гроба стоит Гончарова, Улыбается жалко и вдаль равнодушно глядит.

Дорогами лесными тревожный свист машины

Клара Арсенева

Дорогами лесными тревожный свист машины. Но насыпь отделили плеснеющей водой. На лестнице чердачной поставлю два кувшина Наполненных цветами, из глины голубой.Кричат лесные змеи, блестят перед закатом, А в погребе распили старинное вино, И часто заплывает туманом синеватым, Холодным и тяжелым чердачное окно.Лесную голубику развесила пучками И шкур к зиме купила у финского купца… Но кто, змееголосый, выходит вечерами И свищет пса у двери соседнего крыльца?

Дороги

Лев Ошанин

Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Знать не можешь Доли своей: Может, крылья сложишь Посреди степей. Вьется пыль под сапогами — степями, полями,- А кругом бушует пламя Да пули свистят. Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Выстрел грянет, Ворон кружит, Твой дружок в бурьяне Неживой лежит. А дорога дальше мчится, пылится, клубится А кругом земля дымится — Чужая земля! Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Край сосновый. Солнце встает. У крыльца родного Мать сыночка ждет. И бескрайними путями степями, полями — Все глядят вослед за нами Родные глаза. Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Снег ли, ветер Вспомним, друзья. …Нам дороги эти Позабыть нельзя.

По мосту, мосту

Петр Вяземский

Народная песня Здесь нашу песенку невольно Припомнишь». «По мосту, мосту». Мостов раскинулось довольно В длину, и вширь, и в высоту. Назло ногам, назло коленям, Куда,, пожалуй, ни иди, Всё лазишь по крутым ступеням, А мост всё видишь впереди. Иной из них глядит картинно: Изящность в нем и легкость есть, Но нелегко в прогулке длинной Лезть, а спустившись, снова лезть. Тут на ногах как будто гири, В суставах чувствуешь свинец, И каждый мост — мост dei sospiri, И мост одышки, наконец.

У Максобского моста

Расул Гамзатович Гамзатов

[I]Перевод Якова Козловского[/I] Эту ночь позабудешь едва ли: На траве, что была голубой, Мы вблизи от аула лежали У Максобского моста с тобой. Кони траву щипали на склоне, А луна серебрила холмы. И, сведенные в пальцах, ладони Положили под головы мы. Вдохновенно, как дети лишь могут, Слушать тех, кто снежком убелен, Горкой речки мы слушали клекот, Шелест трав, колокольчиков звон. Мир при этом безмолвье венчало, Было все так волшебно вокруг, Так прекрасно и так величаво, Что восторг охватил меня вдруг. И как горец, приметивший гостя, Зажигает все лампы тотчас, Небо полночи полною горстью Одарило созвездьями нас. Я на звезды не мог наглядеться, Надышаться от счастья не мог. Показалось, лишь вспомнил я детство, Будто теплый подул ветерок. И о родине думал я снова, И по этой причине простой, В мыслях зла не касаясь людского, Любовался людской красотой, Думал я, как мы пламенно любим, Презирая и фальшь и вранье. До биенья последнего людям Посвящается сердце мое.

Пепел

Владимир Луговской

Твой голос уже относило. Века Входили в глухое пространство меж нами. Природа в тебе замолчала, И только одна строка На бронзовой вышке волос, как забытое знамя, вилась И упала, как шелк, в темноту. Тут подпись и росчерк. Всё кончено, Лишь понемногу в сознанье въезжает вагон, идущий, как мальчик, не в ногу с пехотой столбов телеграфных, агония храпа артистов эстрады, залегших на полках, случайная фраза: «Я рада»… И ряд безобразных сравнений, эпитетов и заготовок стихов.И всё это вроде любви. Или вроде прощанья навеки. На веках лежит ощущенье покоя (причина сего — неизвестна). А чинно размеренный голос в соседнем купе читает о черном убийстве колхозника:— Наотмашь хруст топора и навзничь — четыре ножа, в мертвую глотку сыпали горстью зерна. Хату его перегрыз пожар, Там он лежал пепельно-черный.—Рассудок — ты первый кричал мне: «Не лги». Ты первый не выполнил своего обещанья. Так к чертовой матери этот психологизм! Меня обнимает суровая сила прощанья.Ты поднял свои кулаки, побеждающий класс. Маячат обрезы, и полночь беседует с бандами. «Твой пепел стучит в мое сердце, Клаас. Твой пепел стучит в мое сердце, Клаас»,— Сказал Уленшпигель — дух восстающей Фландрии. На снежной равнине идет окончательный бой. Зияют глаза, как двери, сбитые с петель, И в сердце мое, переполненное судьбой, Стучит и стучит человеческий пепел.Путь человека — простой и тяжелый путь. Путь коллектива еще тяжелее и проще. В окна лачугами лезет столетняя жуть; Всё отрицая, качаются мертвые рощи.Но ты зацветаешь, моя дорогая земля. Ты зацветешь (или буду я трижды проклят…) На серых болванках железа, на пирамидах угля, На пепле сожженной соломенной кровли.Пепел шуршит, корни волос шевеля. Мужество вздрагивает, просыпаясь, Мы повернем тебя в пол-оборота, земля. Мы повернем тебя круговоротом, земля. Мы повернем тебя в три оборота, земля, Пеплом и зернами посыпая.

По городам Союза

Владимир Владимирович Маяковский

Россия — всё:        и коммуна,              и волки, и давка столиц,         и пустырьная ширь, стоводная удаль безудержной Волги, обдорская темь         и сиянье Кашир. Лед за пристанью за ближней, оковала Волга рот, это красный,       это Нижний, это зимний Новгород. По первой реке в российском сторечьи скользим...       цепенеем...             зацапаны ветром... А за волжским доисторичьем кресты да тресты,          да разные «центро». Сумятица торга кипит и клокочет, клочки разговоров           и дымные клочья, а к ночи не бросится говор,          не скрипнут полозья, столетняя зелень зигзагов Кремля, да под луной,        разметавшей волосья, замерзающая земля. Огромная площадь;           прорезав вкривь ее, неслышную поступь дикарских лап сквозь северную Скифию я направляю       в местный ВАПП. За версты,      за сотни,          за тыщи,              за массу за это время заедешь, мчась, а мы    ползли и ползли к Арзамасу со скоростью верст четырнадцать в час. Напротив      сели два мужичины: красные бороды,         серые рожи. Презрительно буркнул торговый мужчина: — Сережи! — Один из Сережей          полез в карман, достал пироги,        запахнул одежду и всю дорогу жевал корма, ленивые фразы цедя промежду. — Конешно...       и к Петрову́...              и в Покров... за то и за это пожалте про́цент... а толку нет...       не дорога, а кровь... с телегой тони, как ведро в колодце... На што мой конь — крепыш,               аж и он сломал по яме ногу...           Раз ты правительство,         ты и должон чинить на всех дорогах мосты. — Тогда    на него        второй из Сереж прищурил глаз, в морщины оправленный. — Налог-то ругашь,          а пирог-то жрешь... — И первый Сережа ответил: — Правильно! Получше двадцатого,            что толковать, не голодаем,       едим пироги. Мука, дай бог...         хороша такова... Но што насчет лошажьей ноги... взыскали процент,          а мост не проложать... — Баючит езда дребезжаньем звонким. Сквозь дрему        все время             про мост и про лошадь до станции с названьем «Зимёнки». На каждом доме         советский вензель зовет,    сияет,       режет глаза. А под вензелями         в старенькой Пензе старушьим шепотом дышит базар. Перед нэпачкой баба седа отторговывает копеек тридцать. — Купите платочек!          У нас             завсегда заказывала       сама царица... — Морозным днем отмелькала Самара, за ней    начались азиаты. Верблюдина       сено          провозит, замаран, в упряжку лошажью взятый. Университет —        горделивость Казани, и стены его       и доныне хранят     любовнейшее воспоминание о великом своем гражданине. Далёко     за годы         мысль катя, за лекции университета, он думал про битвы           и красный Октябрь, идя по лестнице этой. Смотрю в затихший и замерший зал: здесь    каждые десять на́ сто его повадкой щурят глаза и так же, как он,         скуласты. И смерти      коснуться его             не посметь, стоит    у грядущего в смете! Внимают      юноши          строфам про смерть, а сердцем слышат:          бессмертье. Вчерашний день         убог и низмен, старья     премного осталось, но сердце класса          горит в коммунизме, и класса грудь        не разбить о старость.

Песня автомобилиста

Владимир Семенович Высоцкий

Отбросив прочь свой деревянный посох, Упав на снег и полежав ничком, Я встал и сел в погибель на колёсах, Презрев передвижение пешком. Я не предполагал играть судьбою, Не собирался спирт в огонь подлить — Я просто этой быстрою ездою Намеревался жизнь себе продлить. Подошвами своих спортивных чешек Топтал я прежде тропы и полы, И был неуязвим я для насмешек, И был недосягаем для хулы. Но я в другие перешёл разряды — Меня не примут в общую кадриль: Я еду, я ловлю косые взгляды И на меня, и на автомобиль. Прервав общенье и рукопожатья, Отворотилась прочь моя среда. Но кончилось глухое неприятье, И началась открытая вражда. Я в мир вкатился чуждый нам по духу, Все правила движения поправ. Орудовцы мне робко жали руку, Вручая две квитанции на штраф. Я во вражду включился постепенно, Я утром зрел плоды ночных атак: Морским узлом завязана антенна. То был намёк: с тобою будет так… Прокравшись огородами, полями, Вонзали шила в шины, как кинжал. Я ж отбивался целый день рублями, И не сдавался, и в боях мужал. Безлунными ночами я нередко Противника в засаде поджидал… Но у него поставлена разведка, И он в засаду мне не попадал. И вот, как языка, бесшумно сняли Передний мост. И унесли во тьму. Передний мост… Казалось бы — детали, Но без него и задний ни к чему. Я доставал мосты, рули, колеса Не за глаза красивые — за мзду. Но понял я: не одолеть колосса. Назад! Пока машина на ходу. Назад к моим нетленным пешеходам! Пусти назад, о отворись, Сезам! Назад, в метро, к подземным переходам! Назад! Руль влево и — по тормозам! Восстану я из праха вновь обыден И улыбнусь, выплёвывая пыль. Теперь народом я не ненавидим За то, что у меня автомобиль.

Другие стихи этого автора

Всего: 67

Первая любовь

Вадим Шефнер

Андрея Петрова убило снарядом. Нашли его мертвым у свежей воронки. Он в небо глядел немигающим взглядом, Промятая каска лежала в сторонке. Он весь был в тяжелых осколочных ранах, И взрывом одежда раздергана в ленты. И мы из пропитанных кровью карманов У мертвого взяли его документы. Чтоб всем, кто товарищу письма писали, Сказать о его неожиданной смерти, Мы вынули книжку с его адресами И пять фотографий в потертом конверте Вот здесь он ребенком, вот братья-мальчишки, А здесь он сестрою на станции дачной… Но выпала карточка чья-то из книжки, Обернутая в целлулоид прозрачный. Он нам не показывал карточку эту. Впервые на поле, средь дымки рассветной, Смутясь, мы взглянули на девушку эту, Веселую девушку в кофточке светлой. В соломенной шляпе с большими полями, Ему улыбаясь лукаво и строго, Стояла она на широкой поляне, Где вдаль убегает лесная дорога. Мы письма напишем родным и знакомым, Мы их известим о негаданной смерти, Мы деньги пошлем им, мы снимки вернем им, Мы адрес надпишем на каждом конверте. Но как нам пройти по воронкам и комьям В неведомый край, на поляну лесную? Он так, видно, адрес той девушки помнил, Что в книжку свою не вписал записную. К ней нет нам пути – ни дорог, ни тропинок, Ее не найти нам… Но мы угадали, Кому нам вернуть этот маленький снимок, Который на сердце хранился годами. И в час, когда травы тянулись к рассвету И яма чернела на низком пригорке, Мы дали три залпа – и карточку эту Вложили Петрову в карман гимнастерки.

Слова

Вадим Шефнер

Много слов на земле. Есть дневные слова — В них весеннего неба сквозит синева. Есть ночные слова, о которых мы днем Вспоминаем с улыбкой и сладким стыдом. Есть слова — словно раны, слова — словно суд,- С ними в плен не сдаются и в плен не берут. Словом можно убить, словом можно спасти, Словом можно полки за собой повести. Словом можно продать, и предать, и купить, Слово можно в разящий свинец перелить. Но слова всем словам в языке нашем есть: Слава, Родина, Верность, Свобода и Честь. Повторять их не смею на каждом шагу,- Как знамена в чехле, их в душе берегу. Кто их часто твердит — я не верю тому, Позабудет о них он в огне и дыму. Он не вспомнит о них на горящем мосту, Их забудет иной на высоком посту. Тот, кто хочет нажиться на гордых словах, Оскорбляет героев бесчисленный прах, Тех, что в темных лесах и в траншеях сырых, Не твердя этих слов, умирали за них. Пусть разменной монетой не служат они,- Золотым эталоном их в сердце храни! И не делай их слугами в мелком быту — Береги изначальную их чистоту. Когда радость — как буря, иль горе — как ночь, Только эти слова тебе могут помочь!

А в старом парке листья жгут

Вадим Шефнер

А в старом парке листья жгут, Он в сизой дымке весь. Там листья жгут и счастья ждут, Как будто счастье есть. Но счастье выпито до дна И сожжено дотла,- А ты, как ночь, была темна, Как зарево — светла. Я все дороги обойду, Где не видать ни зги, Я буду звать тебя в бреду: «Вернись — и снова лги. Вернись, вернись туда, где ждут, Скажи, что счастье — есть». А в старом парке листья жгут, Он в сизой дымке весь…

Весенний дождь

Вадим Шефнер

Дождя серебряные молоточки Весеннюю выстукивают землю, Как миллион веселых докторов.И мир им отвечают: «Я здоров!»

Вещи

Вадим Шефнер

Умирает владелец, но вещи его остаются, Нет им дела, вещам, до чужой, человечьей беды. В час кончины твоей даже чашки на полках не бьются И не тают, как льдинки, сверкающих рюмок ряды. Может быть, для вещей и не стоит излишне стараться,- Так покорно другим подставляют себя зеркала, И толпою зевак равнодушные стулья толпятся, И не дрогнут, не скрипнут граненые ноги стола. Оттого, что тебя почему-то не станет на свете, Электрический счетчик не завертится наоборот, Не умрет телефон, не засветится пленка в кассете, Холодильник, рыдая, за гробом твоим не пойдет. Будь владыкою их, не отдай им себя на закланье, Будь всегда справедливым, бесстрастным хозяином их, — Тот, кто жил для вещей, — все теряет с последним дыханьем, Тот, кто жил для людей, — после смерти живет средь живых.

Виадук

Вадим Шефнер

Стою на крутом виадуке, Как будто подброшенный ввысь. Внизу там — речные излуки, Там рельсы, как струи, слились. Там горбится снег подзаборный И плачет, ручьи распустив; Там плавает лебедем черным Маневровый локомотив. Пакгаузы, мир привокзалья, Цистерны — как поплавки. С какой деловитой печалью Звучат из тумана гудки! И мне так просторно и грустно, Как будто во сне я стою Среди ледоходного хруста, У счастья на самом краю. И тянет с туманных перронов Весенней прохладой речной, И мокрые спины вагонов, Качаясь, плывут подо мной.

Военные сны

Вадим Шефнер

Нам снится не то, что хочется нам, — Нам снится то, что хочется снам. На нас до сих пор военные сны, Как пулеметы, наведены. И снятся пожары тем, кто ослеп, И сытому снится блокадный хлеб. И те, от кого мы вестей не ждем, Во сне к нам запросто входят в дом. Входят друзья предвоенных лет, Не зная, что их на свете нет. И снаряд, от которого случай спас, Осколком во сне настигает нас. И, вздрогнув, мы долго лежим во мгле, — Меж явью и сном, на ничье земле, И дышится трудно, и ночь длинна… Камнем на сердце лежит война.

Воин

Вадим Шефнер

Заплакала и встала у порога, А воин, сев на черного коня, Промолвил тихо: «Далека дорога, Но я вернусь. Не забывай меня.» Минуя поражения и беды, Тропой войны судьба его вела, И шла война, и в день большой победы Его пронзила острая стрела. Средь боевых друзей — их вождь недавний — Он умирал, не веруя в беду,- И кто-то выбил на могильном камне Слова, произнесенные в бреду. …………………….. Чертополохом поросла могила, Забыты прежних воинов дела, И девушка сперва о нем забыла, Потом состарилась и умерла. Но, в сером камне выбитые, строго На склоне ослепительного дня Горят слова: «Пусть далека дорога, Но я вернусь. Не забывай меня.»

Глоток

Вадим Шефнер

До обидного жизнь коротка, Не надолго венчают на царство,- От глотка молока до глотка Подносимого с плачем лекарства. Но меж теми глотками — заметь!- Нам немало на выбор дается: Можно дома за чаем сидеть, Можно пить из далеких колодцев. Если жизнь не легка, не гладка, Если в жизни шагаешь далеко, То не так уж она коротка, И бранить ее было б жестоко. Через горы, чащобы, пески, Не боясь ни тумана, ни ветра, Ты пошел от истоков реки — И до устья дошел незаметно. Вот и кончен далекий поход,- Не лекарство ты пьешь из стакана: Это губы твои обдает Горьковатая зыбь Океана.

Городской сад

Вадим Шефнер

Осенний дождь — вторые сутки кряду, И, заключенный в правильный квадрат, То мечется и рвется за ограду, То молчаливо облетает сад. Среди высоких городских строений, Над ворохами жухлого листа, Все целомудренней и откровенней Деревьев проступает нагота. Как молода осенняя природа! Средь мокрых тротуаров и камней Какая непритворная свобода, Какая грусть, какая щедрость в ней! Ей всё впервой, всё у нее — вначале, Она не вспомнит про ушедший час,- И счастлива она в своей печали, Н ничего не надо ей от нас.

Грешники

Вадим Шефнер

В грехах мы все — как цветы в росе, Святых между нами нет. А если ты свят — ты мне не брат, Не друг мне и не сосед. Я был в беде — как рыба в воде, Я понял закон простой: Там грешник приходит на помощь, где Отвертывается святой.

Движение

Вадим Шефнер

Как тревожно трубят старики паровозы, Будто мамонты, чуя свое вымиранье,— И ложится на шпалы, сгущается в слезы Их прерывистое паровое дыханье. А по насыпи дальней неутомимо, Будто сами собой, будто с горки незримой, Так легко электрички проносятся мимо — Заводные игрушки без пара и дыма. И из тучи, над аэродромом нависшей, Устремляются в ночь стреловидные крылья, Приближая движенье к поэзии высшей, Где видна только сила, но скрыты усилья.