Движение
Как тревожно трубят старики паровозы, Будто мамонты, чуя свое вымиранье,— И ложится на шпалы, сгущается в слезы Их прерывистое паровое дыханье. А по насыпи дальней неутомимо, Будто сами собой, будто с горки незримой, Так легко электрички проносятся мимо — Заводные игрушки без пара и дыма. И из тучи, над аэродромом нависшей, Устремляются в ночь стреловидные крылья, Приближая движенье к поэзии высшей, Где видна только сила, но скрыты усилья.
Похожие по настроению
Последняя электричка
Андрей Андреевич Вознесенский
Мальчики с финками, девочки с «фиксами»… Две проводницы дремотными сфинксами…В вагоне спят рабочие, Вагон во власти сна, А в тамбуре бормочет Нетрезвая струна…Я еду в этом тамбуре, Спасаясь от жары. Кругом гудят, как в таборе, Гитары и воры.И как-то получилось, Что я читал стихи Между теней плечистых Окурков, шелухи.У них свои ремесла. А я читаю им, Как девочка примерзла К окошкам ледяным.Они сто раз судились, Плевали на расстрел. Сухими выходили Из самых мокрых дел.На черта им девчонка? И рифм ассортимент Таким как эта — с чолкой И пудрой в сантиметр?!Стоишь — черты спитые. На блузке видит взгляд Всю дактилоскопию Малаховских ребят…Чего ж ты плачешь бурно? И, вся от слез светла, Мне шепчешь нецензурно — Чистейшие слова?..И вдруг из электрички, Ошеломив вагон, Ты чище Беатриче Сбегаешь на перрон.
Крики паровоза
Давид Давидович Бурлюк
Руби твердые воздуха зеркал Флагами желтым и черным[1] маши Кто уже отсверкал в глуши[2] Бедная сторожка и 10 синих глаз Отрезана ножка у двух зараз Громадные копыта[3] вышиты кровью Жизнь забыта под бровью[4] * *Под ногами зачастую видим бездну разлитую Над мостами не всегда блещет колкая звезда Ночи скрипка[5] часто визгом нарушает тишину Прижимается ошибка[6] к темноглазому вину[7]. Свистки. Поезд. Колеса. Луна. Поезд. Возможность катастрофы. Окно.
Вагон
Евгений Александрович Евтушенко
Стоял вагон, видавший виды, где шлаком выложен откос. До буферов травой обвитый, он до колена в насыпь врос. Он домом стал. В нем люди жили. Он долго был для них чужим. Потом привыкли. Печь сложили, чтоб в нем теплее было им. Потом — обойные разводы. Потом — герани на окне. Потом расставили комоды. Потом прикнопили к стене открытки с видами прибоев. Хотели сделать все, чтоб он в геранях их и в их обоях не вспоминал, что он — вагон. Но память к нам неумолима, и он не мог заснуть, когда в огнях, свистках и клочьях дыма летели мимо поезда. Дыханье их его касалось. Совсем был рядом их маршрут. Они гудели, и казалось — они с собой его берут. Но сколько он не тратил силы — колес не мог поднять своих. Его земля за них схватила, и лебеда вцепилась в них. А были дни, когда сквозь чащи, сквозь ветер, песни и огни и он летел навстречу счастью, шатая голосом плетни. Теперь не ринуться куда-то. Теперь он с места не сойдет. И неподвижность — как расплата за молодой его полет.
В вагоне
Георгий Иванов
Снова вагонной тоски Я не могу превозмочь. В тусклом окне — огоньки Мчатся в весеннюю ночь. Серых диванов сукно — Трудно на нём засыпать! То, что забыто давно, Припоминаю опять. Поезд бежит и бежит, Гонит нечаянный сон. Сердце моё дребезжит Или разбитый вагон! Боже! — что будет со мной, Скоро ль подымет заря За занавеской цветной Синий огонь фонаря.
Пока проходит поезд
Игорь Северянин
Я в поле. Вечер. Полотно. Проходит поезд. Полный ход. Чужая женщина в окно Мне отдается и берет. Ей, вероятно, двадцать три, Зыбка в ее глазах фиоль. В лучах оранжевой зари Улыбку искривляет боль. Я женщину крещу. Рукой Она мне дарит поцелуй. Проходит поезд. Сам не свой, Навек теряя, я люблю.
Дорога
Петр Ершов
Тише, малый! Близко к смене; Пожалей коней своих; Посмотри, они уж в пене, Жаркий пар валит от них. Дай вздохнуть им в ровном беге, Дай им дух свой перенять; Я же буду в сладкой неге Любоваться и мечтать. Мать-природа развивает Предо мною тьму красот; Беглый взор не успевает Изловить их перелет, Вот блеснули муравою Шелковистые луга И бегут живой волною В переливе ветерка; Здесь цветочной вьются нитью, Тут чернеют тенью рвов, Там серебряною битью Осыпают грань холмов. И повсюду над лугами, Как воздушные цветки, Вьются вольными кругами Расписные мотыльки. Вот широкою стеною Поднялся ветвистый лес, Охватил поля собою И в седой дали исчез. Вот поскотина; за нею Поле стелется; а там, Чуть сквозь тонкий пар синея, Домы мирных поселян. Ближе к лесу — чистополье Кормовых лугов, и в нем, В пестрых группах, на раздолье Дремлет стадо легким сном. Вот залесье: тут светлеет Нива в зелени лугов, Тут под жарким небом зреет Золотая зыбь хлебов. Тут, колеблемый порою Перелетным ветерком, Колос жатвенный в покое Наливается зерном. А вдали, в струях играя Переливом всех цветов, Блещет лента голубая Через просеку лесов.
И поступь и голос у времени тише…
Самуил Яковлевич Маршак
И поступь и голос у времени тише Всех шорохов, всех голосов. Шуршат и работают тайно, как мыши, Колесики наших часов. Лукавое время играет в минутки, Не требуя крупных монет. Глядишь - на счету его круглые сутки, И месяц, и семьдесят лет. Секундная стрелка бежит что есть мочи Путем неуклонным своим. Так поезд несется просторами ночи, Пока мы за шторами спим.
Мост
Тимофей Белозеров
Дрожат перила. Зноем дышит ветер. В пыли, в поту бетонные быки. И день и ночь, как заводской конвейер, Грохочет мост над пропастью реки. С него сползает, пробуя моторы, Поток машин гружёных и пустых. И светофоры, словно контролёры, Внимательно Осматривают Их…
Локомотив
Владимир Бенедиктов
Иду я с сынишком вдоль чистого поля Пробитой тропинкой. Кругом — всё цветы, И рвет их, и бабочек ловит мой Коля. Вот мельница, речка, овраг и кусты. Постой-ка, там дальше начнется болото… Вдруг слышим — вдали и стучит и гремит Всё пуще, — и видим — громадное что-то По светлой черте горизонта летит. Непонятное явленье Посреди златого дня! Что такое? В изумленье Коля смотрит на меня: *‘Что такое это значит? Богатырь ли Еруслан Страшный едет, грозный скачет Или рыцарь-великан?’* ‘О да, это — рыцарь, — ему я ответил, — Герой, только новых, не старых веков, И если б кого на пути своем встретил — Он спуску не даст и сразиться готов’, *‘Ух как вьются дыма тучи! Как у всех богатырей —* Знать, то конь его могучий Пышет дымом из ноздрей! Мимо лесу вон глухого Мчится! Только для меня Тут ни всадника лихого Не заметно, ни коня’.* ‘О да, он дымится, а не было б свету Дневного, ты б видел, как брызжет огонь. Где конь тут, где всадник — различия нету, — Тут слито всё вместе — и всадник и конь’. ‘Что ж он — в латах? В вихре дыма Каждый скок, чай, в три версты? Ух, летит! Мелькают мимо И деревья, и кусты. Через этот край пустынной Что он с силою такой Полосою длинной, длинной Так и тащит за собой?’* ‘Он в латах, он весь — из металлов нетленных — Из меди, железа. Чу! Свищет и ржет. А сзади хвост длинный… ну, это — он пленных Вослед за собой вереницу влечет’.* *‘Что ж — он злых лишь только давит, Если встретит на пути?* Мне войны он не объявит И спокойно даст пройти, Если мальчик я хороший?* Как дрожат под ним поля! Чай, тяжел! Под этой ношей Как не ломится земля!’* ‘Нет, наш богатырь давит всех без разбору — И добрых, и злых, и с такими ж, как сам, Он в стычках сходился. Тяжел он — без спору, Зато по железным идет полосам. Дорога нужна, чтоб его выносила, Железная, друг мой. Ему под удар Не суйся! В нем дикая, страшная сила Гнездится, — она называется — ‘пар’.*
Лозовая
Владимир Луговской
Бронепоезда взвывают вдруг, Стылый ветер грудью разрывая. Бронепоезда идут на юг Вдоль твоих перронов, Лозовая!Звезды первую звезду зовут. Дым заката холоден и розов. Над бронеплощадками плывут Бескозырки черные матросов.Говорит, гремит, вздыхает бронь Отдаленно и громоподобно. И горит на станции огонь, Керосиновый огонь бездомный.Лист осенний, запоздавший лист, Братьев в путь-дорогу созывает. Спрыгивает черный машинист На твои перроны, Лозовая.Паклей черной вытирает лоб, С ветром нету никакого сладу. И берет мешочников озноб От ночного дробота прикладов.В первом классе не отмыта кровь, Душу рвет гармоника лихая, И на сотни верст все вновь и вновь Зарево встает и потухает.Армия идет, чиня мосты, Яростью и смертью налитая. В полуночный час из темноты Поезд командарма вылетает.Поднимайтесь, спящие стрелки, В желтых бутсах, в разношерстных формах! Поднимайте старые штыки, Стройтесь на заплеванных платформах!Блещет украинский Звездный Воз, Русские осенние Стожары. Конница звенит, скрипит обоз, Дальние качаются пожары.Мчится полночь, бурая, как йод, Номера дивизий называя,- Это молодость моя встает На твоих перронах, Лозовая!Шелестит Тайницкий сад в Кремле, Карты стелются в штабном вагоне, И по всей ночной степной земле Ходят пушки и топочут кони.Армия идет на юг, на юг — К морю Черному, на Каспий, в Приазовье, Заливая ширь степей вокруг Плавленым свинцом и алой кровью.И на проводах дрожит звезда, Запевает сталь полосовая. Громыхают бронепоезда Вдоль твоих перронов, Лозовая!
Другие стихи этого автора
Всего: 67Первая любовь
Вадим Шефнер
Андрея Петрова убило снарядом. Нашли его мертвым у свежей воронки. Он в небо глядел немигающим взглядом, Промятая каска лежала в сторонке. Он весь был в тяжелых осколочных ранах, И взрывом одежда раздергана в ленты. И мы из пропитанных кровью карманов У мертвого взяли его документы. Чтоб всем, кто товарищу письма писали, Сказать о его неожиданной смерти, Мы вынули книжку с его адресами И пять фотографий в потертом конверте Вот здесь он ребенком, вот братья-мальчишки, А здесь он сестрою на станции дачной… Но выпала карточка чья-то из книжки, Обернутая в целлулоид прозрачный. Он нам не показывал карточку эту. Впервые на поле, средь дымки рассветной, Смутясь, мы взглянули на девушку эту, Веселую девушку в кофточке светлой. В соломенной шляпе с большими полями, Ему улыбаясь лукаво и строго, Стояла она на широкой поляне, Где вдаль убегает лесная дорога. Мы письма напишем родным и знакомым, Мы их известим о негаданной смерти, Мы деньги пошлем им, мы снимки вернем им, Мы адрес надпишем на каждом конверте. Но как нам пройти по воронкам и комьям В неведомый край, на поляну лесную? Он так, видно, адрес той девушки помнил, Что в книжку свою не вписал записную. К ней нет нам пути – ни дорог, ни тропинок, Ее не найти нам… Но мы угадали, Кому нам вернуть этот маленький снимок, Который на сердце хранился годами. И в час, когда травы тянулись к рассвету И яма чернела на низком пригорке, Мы дали три залпа – и карточку эту Вложили Петрову в карман гимнастерки.
Слова
Вадим Шефнер
Много слов на земле. Есть дневные слова — В них весеннего неба сквозит синева. Есть ночные слова, о которых мы днем Вспоминаем с улыбкой и сладким стыдом. Есть слова — словно раны, слова — словно суд,- С ними в плен не сдаются и в плен не берут. Словом можно убить, словом можно спасти, Словом можно полки за собой повести. Словом можно продать, и предать, и купить, Слово можно в разящий свинец перелить. Но слова всем словам в языке нашем есть: Слава, Родина, Верность, Свобода и Честь. Повторять их не смею на каждом шагу,- Как знамена в чехле, их в душе берегу. Кто их часто твердит — я не верю тому, Позабудет о них он в огне и дыму. Он не вспомнит о них на горящем мосту, Их забудет иной на высоком посту. Тот, кто хочет нажиться на гордых словах, Оскорбляет героев бесчисленный прах, Тех, что в темных лесах и в траншеях сырых, Не твердя этих слов, умирали за них. Пусть разменной монетой не служат они,- Золотым эталоном их в сердце храни! И не делай их слугами в мелком быту — Береги изначальную их чистоту. Когда радость — как буря, иль горе — как ночь, Только эти слова тебе могут помочь!
А в старом парке листья жгут
Вадим Шефнер
А в старом парке листья жгут, Он в сизой дымке весь. Там листья жгут и счастья ждут, Как будто счастье есть. Но счастье выпито до дна И сожжено дотла,- А ты, как ночь, была темна, Как зарево — светла. Я все дороги обойду, Где не видать ни зги, Я буду звать тебя в бреду: «Вернись — и снова лги. Вернись, вернись туда, где ждут, Скажи, что счастье — есть». А в старом парке листья жгут, Он в сизой дымке весь…
Весенний дождь
Вадим Шефнер
Дождя серебряные молоточки Весеннюю выстукивают землю, Как миллион веселых докторов.И мир им отвечают: «Я здоров!»
Вещи
Вадим Шефнер
Умирает владелец, но вещи его остаются, Нет им дела, вещам, до чужой, человечьей беды. В час кончины твоей даже чашки на полках не бьются И не тают, как льдинки, сверкающих рюмок ряды. Может быть, для вещей и не стоит излишне стараться,- Так покорно другим подставляют себя зеркала, И толпою зевак равнодушные стулья толпятся, И не дрогнут, не скрипнут граненые ноги стола. Оттого, что тебя почему-то не станет на свете, Электрический счетчик не завертится наоборот, Не умрет телефон, не засветится пленка в кассете, Холодильник, рыдая, за гробом твоим не пойдет. Будь владыкою их, не отдай им себя на закланье, Будь всегда справедливым, бесстрастным хозяином их, — Тот, кто жил для вещей, — все теряет с последним дыханьем, Тот, кто жил для людей, — после смерти живет средь живых.
Виадук
Вадим Шефнер
Стою на крутом виадуке, Как будто подброшенный ввысь. Внизу там — речные излуки, Там рельсы, как струи, слились. Там горбится снег подзаборный И плачет, ручьи распустив; Там плавает лебедем черным Маневровый локомотив. Пакгаузы, мир привокзалья, Цистерны — как поплавки. С какой деловитой печалью Звучат из тумана гудки! И мне так просторно и грустно, Как будто во сне я стою Среди ледоходного хруста, У счастья на самом краю. И тянет с туманных перронов Весенней прохладой речной, И мокрые спины вагонов, Качаясь, плывут подо мной.
Военные сны
Вадим Шефнер
Нам снится не то, что хочется нам, — Нам снится то, что хочется снам. На нас до сих пор военные сны, Как пулеметы, наведены. И снятся пожары тем, кто ослеп, И сытому снится блокадный хлеб. И те, от кого мы вестей не ждем, Во сне к нам запросто входят в дом. Входят друзья предвоенных лет, Не зная, что их на свете нет. И снаряд, от которого случай спас, Осколком во сне настигает нас. И, вздрогнув, мы долго лежим во мгле, — Меж явью и сном, на ничье земле, И дышится трудно, и ночь длинна… Камнем на сердце лежит война.
Воин
Вадим Шефнер
Заплакала и встала у порога, А воин, сев на черного коня, Промолвил тихо: «Далека дорога, Но я вернусь. Не забывай меня.» Минуя поражения и беды, Тропой войны судьба его вела, И шла война, и в день большой победы Его пронзила острая стрела. Средь боевых друзей — их вождь недавний — Он умирал, не веруя в беду,- И кто-то выбил на могильном камне Слова, произнесенные в бреду. …………………….. Чертополохом поросла могила, Забыты прежних воинов дела, И девушка сперва о нем забыла, Потом состарилась и умерла. Но, в сером камне выбитые, строго На склоне ослепительного дня Горят слова: «Пусть далека дорога, Но я вернусь. Не забывай меня.»
Глоток
Вадим Шефнер
До обидного жизнь коротка, Не надолго венчают на царство,- От глотка молока до глотка Подносимого с плачем лекарства. Но меж теми глотками — заметь!- Нам немало на выбор дается: Можно дома за чаем сидеть, Можно пить из далеких колодцев. Если жизнь не легка, не гладка, Если в жизни шагаешь далеко, То не так уж она коротка, И бранить ее было б жестоко. Через горы, чащобы, пески, Не боясь ни тумана, ни ветра, Ты пошел от истоков реки — И до устья дошел незаметно. Вот и кончен далекий поход,- Не лекарство ты пьешь из стакана: Это губы твои обдает Горьковатая зыбь Океана.
Городской сад
Вадим Шефнер
Осенний дождь — вторые сутки кряду, И, заключенный в правильный квадрат, То мечется и рвется за ограду, То молчаливо облетает сад. Среди высоких городских строений, Над ворохами жухлого листа, Все целомудренней и откровенней Деревьев проступает нагота. Как молода осенняя природа! Средь мокрых тротуаров и камней Какая непритворная свобода, Какая грусть, какая щедрость в ней! Ей всё впервой, всё у нее — вначале, Она не вспомнит про ушедший час,- И счастлива она в своей печали, Н ничего не надо ей от нас.
Грешники
Вадим Шефнер
В грехах мы все — как цветы в росе, Святых между нами нет. А если ты свят — ты мне не брат, Не друг мне и не сосед. Я был в беде — как рыба в воде, Я понял закон простой: Там грешник приходит на помощь, где Отвертывается святой.
Детство
Вадим Шефнер
Ничего мы тогда не знали, Нас баюкала тишина, Мы цветы полевые рвали И давали им имена. А когда мы ложились поздно, Нам казалось, что лишь для нас Загорались на небе звезды В первый раз и в последний раз. …Пусть не все нам сразу дается, Пусть дорога жизни крута, В нас до старости остается Первозданная простота. Ни во чьей (и не в нашей) власти Ощутить порою ее, Но в минуты большого счастья Обновляется бытие, И мы вглядываемся в звезды, Точно видим их в первый раз, Точно мир лишь сегодня создан И никем не открыт до нас. И таким он кажется новым И прекрасным не по летам, Что опять, как в детстве, готовы Мы дарить имена цветам.