По городам Союза

Россия — всё:        и коммуна,              и волки, и давка столиц,         и пустырьная ширь, стоводная удаль безудержной Волги, обдорская темь         и сиянье Кашир.

Лед за пристанью за ближней, оковала Волга рот, это красный,       это Нижний, это зимний Новгород. По первой реке в российском сторечьи скользим...       цепенеем...             зацапаны ветром... А за волжским доисторичьем кресты да тресты,          да разные «центро». Сумятица торга кипит и клокочет, клочки разговоров           и дымные клочья, а к ночи не бросится говор,          не скрипнут полозья, столетняя зелень зигзагов Кремля, да под луной,        разметавшей волосья, замерзающая земля. Огромная площадь;           прорезав вкривь ее, неслышную поступь дикарских лап сквозь северную Скифию я направляю       в местный ВАПП.

За версты,      за сотни,          за тыщи,              за массу за это время заедешь, мчась, а мы    ползли и ползли к Арзамасу со скоростью верст четырнадцать в час. Напротив      сели два мужичины: красные бороды,         серые рожи. Презрительно буркнул торговый мужчина: — Сережи! — Один из Сережей          полез в карман, достал пироги,        запахнул одежду и всю дорогу жевал корма, ленивые фразы цедя промежду. — Конешно...       и к Петрову́...              и в Покров... за то и за это пожалте про́цент... а толку нет...       не дорога, а кровь... с телегой тони, как ведро в колодце... На што мой конь — крепыш,               аж и он сломал по яме ногу...           Раз ты правительство,         ты и должон чинить на всех дорогах мосты. — Тогда    на него        второй из Сереж прищурил глаз, в морщины оправленный. — Налог-то ругашь,          а пирог-то жрешь... — И первый Сережа ответил: — Правильно! Получше двадцатого,            что толковать, не голодаем,       едим пироги. Мука, дай бог...         хороша такова... Но што насчет лошажьей ноги... взыскали процент,          а мост не проложать... — Баючит езда дребезжаньем звонким. Сквозь дрему        все время             про мост и про лошадь до станции с названьем «Зимёнки».

На каждом доме         советский вензель зовет,    сияет,       режет глаза. А под вензелями         в старенькой Пензе старушьим шепотом дышит базар. Перед нэпачкой баба седа отторговывает копеек тридцать. — Купите платочек!          У нас             завсегда заказывала       сама царица... —

Морозным днем отмелькала Самара, за ней    начались азиаты. Верблюдина       сено          провозит, замаран, в упряжку лошажью взятый.

Университет —        горделивость Казани, и стены его       и доныне хранят     любовнейшее воспоминание о великом своем гражданине. Далёко     за годы         мысль катя, за лекции университета, он думал про битвы           и красный Октябрь, идя по лестнице этой. Смотрю в затихший и замерший зал: здесь    каждые десять на́ сто его повадкой щурят глаза и так же, как он,         скуласты. И смерти      коснуться его             не посметь, стоит    у грядущего в смете! Внимают      юноши          строфам про смерть, а сердцем слышат:          бессмертье.

Вчерашний день         убог и низмен, старья     премного осталось, но сердце класса          горит в коммунизме, и класса грудь        не разбить о старость.