Книжка про книжки
У Скворцова Гришки Жили-были книжки — Грязные, лохматые, Рваные, горбатые, Без конца и без начала, Переплёты — как мочала, На листах — каракули. Книжки горько плакали.
Дрался Гришка с Мишкой, Замахнулся книжкой, Дал разок по голове — Вместо книжки стало две.
Горько жаловался Гоголь: Был он в молодости щеголь, А теперь, на склоне лет, Он растрёпан и раздет. У бедняги Робинзона Кожа содрана с картона, У Крылова вырван лист, А в грамматике измятой На странице тридцать пятой Нарисован трубочист. В географии Петрова Нарисована корова И написано: «Сия География моя. Кто возьмёт её без спросу, Тот останется без носу!»
— Как нам быть? — спросили книжки. Как избавиться от Гришки? И сказали братья Гримм: — Вот что, книжки, убежим! Растрёпанный задачник, Ворчун и неудачник, Прошамкал им в ответ: — Девчонки и мальчишки Везде калечат книжки. Куда бежать от Гришки? Нигде спасенья нет! — Умолкни, старый минус, — Сказали братья Гримм, — И больше не серди нас Брюзжанием своим! Бежим в библиотеку. В центральный наш приют, Там книжку человеку В обиду не дают!
— Нет,— сказала «Хижина Дяди Тома». — Гришкой я обижена, Но останусь дома! — Идём! — ответил ей Тимур, — Ты терпелива чересчур! — Вперёд! — воскликнул Дон Кихот, И книжки двинулись в поход.
Беспризорные калеки Входят в зал библиотеки. Светят лампы над столом, Блещут полки за стеклом.
В переплётах тёмной кожи, Разместившись вдоль стены, Словно зрители из ложи, Книжки смотрят с вышины.
Вдруг задачник-неудачник Побледнел и стал шептать: — Шестью восемь — Сорок восемь. Пятью девять — Сорок пять! География в тревоге К двери кинулась, дрожа. В это время на пороге Появились сторожа.
Принесли они метёлки, Стали залы убирать, Подметать полы и полки, Переплёты вытирать.
Чисто вымели повсюду: И за вешалкой, в углу, Книжек порванную груду Увидали на полу —
Без конца и без начала, Переплёты — как мочала, На листах — каракули… Сторожа заплакали:
— Бесприютные вы, книжки, Истрепали вас мальчишки! Отнесём мы вас к врачу, К Митрофану Кузьмичу.
Он вас, бедных, пожалеет, И подчистит, и подклеит, И обрежет, и сошьёт, И оденет в переплёт!
Песня библиотечных книг: К нам, беспризорные Книжки-калеки, В залы просторные библиотеки!
Книжки-бродяги, Книжки-неряхи, Здесь из бумаги Сошьют вам рубахи.
Из коленкора Куртки сошьют, Вылечат скоро И паспорт дадут.
К нам, беспризорные Книжки-калеки, В залы просторные библиотеки!
Вышли книжки из больницы, Починили им страницы, Переплёты, корешки, Налепили ярлыки.
А потом в просторном зале Каждой полку указали.
Встал задачник в сотый ряд, Где задачники стоят.
А Тимур с командой вместе Встал на полку номер двести.
Словом, каждый старый том Отыскал свой новый дом.
А у Гришки неудача: Гришке задана задача. Стал задачник он искать. Заглянул он под кровать, Под столы, под табуретки, Под диваны и кушетки. Ищет в печке, и в ведре, И в собачьей конуре.
Гришке горько и обидно, А задачника не видно. Что тут делать? Как тут быть? Где задачник раздобыть? Остаётся — с моста в реку Иль бежать в библиотеку!
Говорят, в читальный зал Мальчик маленький вбежал И спросил у строгой тёти: — Вы тут книжки выдаёте? А в ответ со всех сторон Закричали книжки: — Вон!
[I]От автора[/I]
Написал я эту книжку Много лет тому назад, А на днях я встретил Гришку По дороге в Ленинград.
Он давно уже не Гришка, А известный инженер. У него растёт сынишка, Очень умный пионер.
Побывал у них я дома, Видел полку над столом, Пятьдесят четыре тома Там стояли за стеклом.
В переплётах — в куртках новых, Дружно выстроившись в ряд, Встали книжки двух Скворцовых, Точно вышли на парад.
А живётся им не худо, Их владельцы берегут. Никогда они оттуда Никуда не убегут!
Похожие по настроению
Книжки под дождём
Агния Барто
Шумит над лагерем гроза, Гремит июльский гром. Вдруг без плаща, без картуза Вбегает мальчик в дом. С него вода течёт рекой. Откуда он? Кто он такой? — Постойте, дело не во мне! — Кричит этот чудак. — Промокли книжки на спине! Спасайте мой рюкзак! Промокли сказки, том второй. «Кот в сапогах» совсем сырой! — Чудак, с тебя течёт вода! Ты объясни нам, кто ты? — А он твердит: — Беда! Беда! Сырые переплёты! Я из колхоза «Большевик», Меня зовут Алёша. В овраге дождь меня настиг, А я же книгоноша. Он трёт промокший переплёт, Он дышит на обложку. — Я пережду, гроза пройдёт — И снова в путь-дорожку. Теперь почтительно, на «вы», С ним говорят ребята: — Вы мокрый с ног до головы, Зачем спешить куда-то? — Девчонки, несколько подруг, Приносят доску и утюг: — Сейчас мы всё уладим — Обложки мы прогладим. Промокли сказки, том второй! «Кот в сапогах» совсем сырой, Как будто был под душем. Сейчас его просушим! И вам рубашку заодно Сейчас прогладит Варя. — Да я просох давным-давно! Их уверяет парень. В одну минуту на своём Девчонки настояли — Сидит Алёша за столом И сохнет в одеяле. Но вот проглажен переплёт, За ним другой и третий. И летний дождь уже не льёт, И в окна солнце светит. Повеселело всё кругом, И высох «Кот» под утюгом. Надев рубашку и рюкзак, Сказал Алёша:— Значит, так, Спасибо за заботы! А все в ответ: — Ну что ты! Кричат девчонки: — Добрый путь, Ты загляни к нам как-нибудь! Смеётся он: — Привет пока! Приду, когда промокну! — И, провожая паренька, Весь лагерь смотрит в окна.
Есть книги — волею приличий
Александр Твардовский
Есть книги – волею приличий Они у века не в тени. Из них цитаты брать – обычай – Во все положенные дни. В библиотеке иль читальне Любой – уж так заведено – Они на полке персональной Как бы на пенсии давно. Они в чести. И не жалея Немалых праздничных затрат, Им обновляют в юбилеи Шрифты, бумагу и формат. Поправки вносят в предисловья Иль пишут наново, спеша. И – сохраняйтесь на здоровье, – Куда как доля хороша. Без них чредою многотомной – Труды новейшие, толпясь, Стоят у времени в приемной, Чтоб на глаза ему попасть; Не опоздать к иной обедне, Не потеряться в тесноте… Но те, – с той полки, – «Кто последний?» Не станут спрашивать в хвосте. На них печать почтенной скуки И давность пройденных наук; Но, взяв одну такую в руки, Ты, время, Обожжешься вдруг… Случайно вникнув с середины, Невольно всю пройдешь насквозь, Все вместе строки до единой, Что ты вытаскивало врозь…
Мартышкин дом
Борис Владимирович Заходер
Тот, кто не был в Африке, Пусть не забывает: Иногда и в Африке Холодно бывает! Можно даже в Африке Промокнуть под дождем, Зверю даже в Африке Нужен теплый дом… Есть у всех животных В Африке жилье. Разное, конечно. Каждому — свое. У кого — домищи, У кого — домишки, Нету дома только У одной Мартышки! I Наступила в Африке Грустная пора: Ливень так и хлещет, Льет как из ведра. Льет без остановки, Льет без передышки. Плохо в это время Маленькой Мартышке! Прячутся все звери Дома в эту пору: Кто сидит в пещере, Кто забрался в нору, Кто в гнездо забился, Кто залез в дупло. Хорошо им дома — Сухо и тепло. Плохо, очень плохо Маленькой Мартышке! Ручки посиневшие Спрятала под мышки, Съежилась на ветке, Кашляет, чихает… А свирепый ливень Все не утихает! Есть и у Мартышки Кой-какой умишко. «Что же я так мучаюсь? Думает Мартышка. — Виновата в этом Только я сама! Ведь у всех соседей Есть свои дома! Я одна бездомная. Это даже странно! Как-никак, а все же Я ведь обезьяна, Я же человеку Близкая родня! Будет непременно Дом и у меня! Я получше прочих Дом себе построю, Толстою корою Я его покрою! Будут в доме окна, Будут в доме двери, Будут мне завидовать Все лесные звери! До чего же хочется Жить в своей квартире! Руки так и чешутся, Сразу все четыре. Мне уже на месте Больше не сидится! Но, конечно, ночью Строить не годится. Вот настанет завтра Светлая пора, Я возьмусь за дело С самого утра!» Так всю ночь Мартышка Думала, мечтала… Наконец и утро В Африке настало. Встала и Мартышка, Кое-как согрелась, Кое-как умылась, Напилась, наелась. — А теперь, — сказала, — Мы займемся домом! Только я сначала Забегу к знакомым. Нанесу им краткий Дружеский визит. Дом — такое дело: Он не убежит! А знакомых в Африке Мно-о-ого у Мартышки! Всех не нарисуешь, Не опишешь в книжке. В десять мест Мартышка Разом поспевает, Всех, кого ни встретит, В гости зазывает: — Эй вы, звери, птицы! Завтра дом построю! Будем веселиться, Будет пир горою! Завтра новоселье В доме у Мартышки! Музыка и танцы, Пироги и пышки! Приходите в гости Все, кому охота! Позвала Тушканчика, Жирафа, Бегемота, Зебру, Антилопу, Мышку и Слона — Всех, кто не кусается, Позвала она. Даже Черепаху В гости пригласила И без опоздания Приходить просила, Чтобы не успел Остыть пирог капустный, Очень-очень-очень, Очень-очень вкусный. Та дала ей честное Черепашье слово Быть без опоздания Ровно в полшестого. И Мартышка с нею Ласково простилась. Смотрит — вот так штука! — Солнце закатилось… Обложили небо Тучи грозовые, И стучат по листьям Капли дождевые… И опять на ветке Зябнет обезьяна, Кое-как прикрывшись Листьями банана; Кашляет, чихает, Тяжело вздыхает: «Как же это вышло, Ты скажи на милость? И зачем я с ними Так заговорилась? В болтовне, известно, Никакого проку! Ну, да ладно! Завтра дом поспеет к сроку». II Вновь настало утро. Солнышко пригрело. От жары Мартышка Сразу разомлела… Жмурится на солнце И вставать не хочет. Рядом птичка Ткачик У гнезда хлопочет, А внизу Мышата Ловко ямку роют, Малыши Термиты Тоже что-то строят, Палочки, былинки Тащат деловито… — Эй! — кричит Мартышка. Эй вы там, Термиты! Что вы суетитесь, Бедные козявки? Разве вам не хочется Полежать на травке? — Некогда, сестрица! Надо торопиться! Мы свой домик строим, Нам нельзя лениться! — Дом? В жару такую? Да кому он нужен? Надо бы бананов Поискать на ужин, Да и то успею Как-нибудь потом, — Ночь спала я плохо, Отосплюсь-ка днем… — Сон Мартышке снится, Снится новоселье, Будто бы в разгаре Общее веселье, Птичий хор выводит Звучные рулады, Весело играют Скрипачи Цикады… Хорошо играют! Прямо как по нотам! А она, Мартышка, Пляшет с Бегемотом!Между тем и гости Собрались к Мартышке: Прискакал Тушканчик, Прибежали Мышки, Бегемот притопал, Прилетели Птахи, — Словом, все явились, Кроме Черепахи. Где же дом Мартышкин? Нету и в помине. А сама хозяйка, Словно на перине, Спит на верхней ветке Дерева Модуба И храпит с присвистом — Слушай, коли любо! Гости удивились, Не поймут, в чем дело. — Может быть, хозяйка Сильно заболела? — Эй, Жираф, послушай, Ты ведь всех длиннее, Разбуди Мартышку, Побеседуй с нею! — Милая Мартышка, Я прошу прощенья, Вы не отменили Ваше приглашенье? Говорит Мартышка, Не смутясь нимало: — Что вы! Приглашенья Я не отменяла. Но ведь я сказала: Завтра приходите, А теперь — сегодня, Так что погодите! Приходите завтра! Кажется, понятно! Постояли гости И пошли обратно. Прозвучал сердитый Голос Бегемота: — По домам, ребята! Ну ее в болото! — Да, уж это слишком! — Вот и верь Мартышкам! — Видно, от Мартышки Не дождешься пышки! А она, бесстыдница, Только веселится: — Как бы мне от смеха С ветки не свалиться! До чего я ловко Всех перехитрила! При-и-ходите за-а-автра, Я же говори-и-ла-а! Ожила Мартышка! Не узнать Мартышку — Как она по Африке Носится вприпрыжку! С дерева на дерево — Ей везде дорога… То гримасы корчит, Дразнит Носорога, То хвостом зацепится, Знай себе качается: Гляньте, мол, как здорово Это получается! То опять несется В новые места. Весело живется! Просто красота! Как-то незаметно Время пролетело, Как-то незаметно Небо почернело. Молния сверкнула, Прокатился гром… Охнула Мартышка: — Батюшки, а дом? Дома так и нету! Так и нету дома! А кругом все страшно, Дико, незнакомо. Тьма все гуще, гуще, Дождь все чаще, чаще, Хищники ночные Где-то бродят в чаще. Лев рычит голодный, Словно гром грохочет, Злобная Гиена Плачет и хохочет… — Ой, — пищит Мартышка, Мне сегодня крышка! Надо добираться До знакомых мест — Тут меня, конечно, Кто-нибудь да съест! Вы бы поглядели, Как она помчалась! Так еще ей в жизни Бегать не случалось! С дерева на дерево Дикими прыжками, Так и гнутся ветки Под ее руками, Так ее и хлещут По лицу лианы, Так и рвут колючки Шкуру обезьяны! Сердце так и бьется, Началась одышка… Кто-то вдруг как крикнет: — Эй, постой, Мартышка! Бедная Мартышка, Задрожав от страха, Шлепнулась на землю Со всего размаха! Встала, отряхнулась… Робко оглянулась… Кто же перед нею? Тетка Черепаха! — Я не опоздала? Где же дом? Где гости? Где пирог? — Мартышка Плюнула со злости: — Ты еще смеяться Надо мной, Мартышкой? Получай! — И в гостью Запустила шишкой… — Что же было дальше? — Спросят у меня. — Так и ждет Мартышка Завтрашнего дня. Будет ли когда-нибудь У Мартышки дом? Говоря по совести, Верится с трудом! Посвящаю книжку Своему сынишке, Чтобы он поменьше, Подражал Мартышке!
Айболит и воробей
Корней Чуковский
[B]I[/B] Злая-злая, нехорошая змея Молодого укусила воробья. Захотел он улететь, да не мог И заплакал, и упал на песок. (Больно воробышку, больно!) И пришла к нему беззубая старуха, Пучеглазая зелёная лягуха. За крыло она воробышка взяла И больного по болоту повела. (Жалко воробышка, жалко!) Из окошка высунулся ёж: — Ты куда его, зелёная, ведёшь? — К доктору, миленький, к доктору. — Подожди меня, старуха, под кустом, Мы вдвоём его скорее доведём! И весь день они болотами идут, На руках они воробышка несут… Вдруг ночная наступила темнота, И не видно на болоте ни куста, (Страшно воробышку, страшно!) Вот и сбились они, бедные, с пути, И не могут они доктора найти. — Не найдём мы Айболита, не найдём, Мы во тьме без Айболита пропадём! Вдруг откуда-то примчался светлячок, Свой голубенький фонарик он зажёг: — Вы бегите-ка за мной, мои друзья, Жалко-жалко мне больного воробья! [B]II[/B] И они побежали бегом За его голубым огоньком И видят: вдали под сосной Домик стоит расписной, И там на балконе сидит Добрый седой Айболит. Он галке крыло перевязывает И кролику сказку рассказывает. У входа встречает их ласковый слон И к доктору тихо ведёт на балкон, Но плачет и стонет больной воробей. Он с каждой минутой слабей и слабей, Пришла к нему смерть воробьиная. И на руки доктор больного берёт, И лечит больного всю ночь напролёт, И лечит, и лечит всю ночь до утра, И вот — поглядите! — ура! ура!— Больной встрепенулся, крылом шевельнул, Чирикнул: чик! чик!— и в окно упорхнул. «Спасибо, мой друг, меня вылечил ты, Вовек не забуду твоей доброты!» А там, у порога, толпятся убогие: Слепые утята и белки безногие, Худой лягушонок с больным животом, Рябой кукушонок с подбитым крылом И зайцы, волками искусанные. И лечит их доктор весь день до заката. И вдруг засмеялись лесные зверята: «Опять мы здоровы и веселы!» И в лес убежали играть и скакать И даже спасибо забыли сказать, Забыли сказать до свидания!
За книгами
Марина Ивановна Цветаева
«Мама, милая, не мучь же! Мы поедем или нет?» Я большая, — мне семь лет, Я упряма, — это лучше. Удивительно упряма: Скажут нет, а будет да. Не поддамся никогда, Это ясно знает мама. «Поиграй, возьмись за дело, Домик строй». — «А где картон?» «Что за тон?» — «Совсем не тон! Просто жить мне надоело! Надоело… жить… на свете, Все большие — палачи, Давид Копперфильд»… — «Молчи! Няня, шубу! Что за дети!» Прямо в рот летят снежинки… Огонечки фонарей… «Ну, извозчик, поскорей! Будут, мамочка, картинки?» Сколько книг! Какая давка! Сколько книг! Я все прочту! В сердце радость, а во рту Вкус соленого прилавка.
Саша
Николай Алексеевич Некрасов
[B]1[/B] Словно как мать над сыновней могилой, Стонет кулик над равниной унылой, Пахарь ли песню вдали запоёт — Долгая песня за сердце берёт; Лес ли начнётся — сосна да осина… Не весела ты, родная картина! Что же молчит мой озлобленный ум?.. Сладок мне леса знакомого шум, Любо мне видеть знакомую ниву — Дам же я волю благому порыву И на родимую землю мою Все накипевшие слезы пролью! Злобою сердце питаться устало — Много в ней правды, да радости мало; Спящих в могилах виновных теней Не разбужу я враждою моей. Родина-мать! я душою смирился, Любящим сыном к тебе воротился. Сколько б на нивах бесплодных твоих Даром не сгинуло сил молодых, Сколько бы ранней тоски и печали Вечные бури твои ни нагнали На боязливую душу мою — Я побеждён пред тобою стою! Силу сломили могучие страсти, Гордую волю погнули напасти, И про убитою музу мою Я похоронные песни пою. Перед тобою мне плакать не стыдно, Ласку твою мне принять не обидно — Дай мне отраду объятий родных, Дай мне забвенье страданий моих! Жизнью измят я… и скоро я сгину… Мать не враждебна и к блудному сыну: Только что я ей объятья раскрыл — Хлынули слёзы, прибавилось сил. Чудо свершилось: убогая нива Вдруг просветлела, пышна и красива, Ласковей машет вершинами лес, Солнце приветливей смотрит с небес. Весело въехал я в дом тот угрюмый, Что, осенив сокрушительной думой, Некогда стих мне суровый внушил… Как он печален, запущен и хил! Скучно в нем будет. Нет, лучше поеду, Благо не поздно, теперь же к соседу И поселюсь среди мирной семьи. Славные люди — соседи мои, Славные люди! Радушье их честно, Лесть им противна, а спесь неизвестна. Как-то они доживают свой век? Он уже дряхлый, седой человек, Да и старушка немногим моложе. Весело будет увидеть мне тоже Сашу, их дочь… Недалеко их дом. Всё ли застану по-прежнему в нем? [B]2[/B] Добрые люди, спокойно вы жили, Милую дочь свою нежно любили. Дико росла, как цветок полевой, Смуглая Саша в деревне степной. Всем окружив её тихое детство, Что позволяли убогие средства, Только развить воспитаньем, увы! Эту головку не думали вы. Книги ребёнку — напрасная мука, Ум деревенский пугает наука; Но сохраняется дольше в глуши Первоначальная ясность души, Рдеет румянец и ярче и краше… Мило и молодо дитятко ваше, — Бегает живо, горит, как алмаз, Чёрный и влажный смеющийся глаз, Щёки румяны, и полны, и смуглы, Брови так тонки, а плечи так круглы! Саша не знает забот и страстей, А уж шестнадцать исполнилось ей… Выспится Саша, поднимется рано, Чёрные косы завяжет у стана И убежит, и в просторе полей Сладко и вольно так дышится ей. Та ли, другая пред нею дорожка — Смело ей вверится бойкая ножка; Да и чего побоится она?.. Всё так спокойно; кругом тишина, Сосны вершинами машут приветно, — Кажется, шепчут, струясь незаметно, Волны над сводом зелёных ветвей: «Путник усталый! бросайся скорей В наши объятья: мы добры и рады Дать тебе, сколько ты хочешь, прохлады». Полем идёшь — всё цветы да цветы, В небо глядишь — с голубой высоты Солнце смеётся… Ликует природа! Всюду приволье, покой и свобода; Только у мельницы злится река: Нет ей простора… неволя горька! Бедная! как она вырваться хочет! Брызжется пеной, бурлит и клокочет, Но не прорвать ей плотины своей. «Не суждена, видно, волюшка ей,— Думает Саша,— безумно роптанье…» Жизни кругом разлитой ликованье Саше порукой, что милостив бог… Саша не знает сомненья тревог. Вот по распаханной, чёрной поляне, Землю взрывая, бредут поселяне — Саша в них видит довольных судьбой Мирных хранителей жизни простой: Знает она, что недаром с любовью Землю польют они потом и кровью… Весело видеть семью поселян, В землю бросающих горсти семян; Дорого-любо, кормилица-нива Видеть, как ты колосишься красиво, Как ты, янтарным зерном налита Гордо стоишь высока и густа! Но веселей нет поры обмолота: Лёгкая дружно спорится работа; Вторит ей эхо лесов и полей, Словно кричит: «поскорей! поскорей!» Звук благодатный! Кого он разбудит, Верно весь день тому весело будет! Саша проснётся — бежит на гумно. Солнышка нет — ни светло, ни темно, Только что шумное стадо прогнали. Как на подмёрзлой грязи натоптали Лошади, овцы!.. Парным молоком В воздухе пахнет. Мотая хвостом, За нагруженной снопами телегой Чинно идет жеребёночек пегий, Пар из отворенной риги валит, Кто-то в огне там у печки сидит. А на гумне только руки мелькают Да высоко молотила взлетают, Не успевает улечься их тень. Солнце взошло — начинается день… Саша сбирала цветы полевые, С детства любимые, сердцу родные, Каждую травку соседних полей Знала по имени. Нравилось ей В пёстром смешении звуков знакомых Птиц различать, узнавать насекомых. Время к полудню, а Саши всё нет. «Где же ты, Саша? простынет обед, Сашенька! Саша!..» С желтеющей нивы Слышатся песни простой переливы; Вот раздалося «ау» вдалеке; Вот над колосьями в синем венке Чёрная быстро мелькнула головка… «Вишь ты, куда забежала, плутовка! Э!… да никак колосистую рожь Переросла наша дочка!» — Так что ж? «Что? ничего! понимай как умеешь! Что теперь надо, сама разумеешь: Спелому колосу — серп удалой Девице взрослой — жених молодой!» — Вот ещё выдумал, старый проказник! «Думай не думай, а будет нам праздник!» Так рассуждая, идут старики Саше навстречу; в кустах у реки Смирно присядут, подкрадутся ловко, С криком внезапным: «Попалась, плутовка!»… Сашу поймают и весело им Свидеться с дитятком бойким своим… В зимние сумерки нянины сказки Саша любила. Поутру в салазки Саша садилась, летела стрелой, Полная счастья, с горы ледяной. Няня кричит: «Не убейся, родная!» Саша, салазки свои погоняя, Весело мчится. На полном бегу На бок салазки — и Саша в снегу! Выбьются косы, растреплется шубка — Снег отряхает, смеётся, голубка! Не до ворчанья и няне седой: Любит она её смех молодой… Саше случалось знавать и печали: Плакала Саша, как лес вырубали, Ей и теперь его жалко до слёз. Сколько тут было кудрявых берёз! Там из-за старой, нахмуренной ели Красные грозды калины глядели, Там поднимался дубок молодой. Птицы царили в вершине лесной, Понизу всякие звери таились. Вдруг мужики с топорами явились — Лес зазвенел, застонал, затрещал. Заяц послушал — и вон побежал, В тёмную нору забилась лисица, Машет крылом осторожнее птица, В недоуменье тащат муравьи Что ни попало в жилища свои. С песнями труд человека спорился: Словно подкошен, осинник валился, С треском ломали сухой березняк, Корчили с корнем упорный дубняк, Старую сосну сперва подрубали, После арканом её нагибали И, поваливши, плясали на ней, Чтобы к земле прилегла поплотней. Так, победив после долгого боя, Враг уже мёртвого топчет героя. Много тут было печальных картин: Стоном стонали верхушки осин, Из перерубленной старой берёзы Градом лилися прощальные слезы И пропадали одна за другой Данью последней на почве родной. Кончились поздно труды роковые. Вышли на небо светила ночные, И над поверженным лесом луна Остановилась, кругла и ясна,— Трупы деревьев недвижно лежали; Сучья ломались, скрипели, трещали, Жалобно листья шумели кругом. Так, после битвы, во мраке ночном Раненый стонет, зовет, проклинает. Ветер над полем кровавым летает — Праздно лежащим оружьем звенит, Волосы мёртвых бойцов шевелит! Тени ходили по пням беловатым, Жидким осинам, берёзам косматым; Низко летали, вились колесом Совы, шарахаясь оземь крылом; Звонко кукушка вдали куковала, Да, как безумная, галка кричала, Шумно летая над лесом… но ей Не отыскать неразумных детей! С дерева комом галчата упали, Жёлтые рты широко разевали, Прыгали, злились. Наскучил их крик — И придавил их ногою мужик. Утром работа опять закипела. Саша туда и ходить не хотела, Да через месяц — пришла. Перед ней Взрытые глыбы и тысячи пней; Только, уныло повиснув ветвями, Старые сосны стояли местами, Так на селе остаются одни Старые люди в рабочие дни. Верхние ветви так плотно сплелися, Словно там гнезда жар-птиц завелися, Что, по словам долговечных людей, Дважды в полвека выводят детей. Саше казалось, пришло уже время: Вылетит скоро волшебное племя, Чудные птицы посядут на пни, Чудные песни споют ей они! Саша стояла и чутко внимала, В красках вечерних заря догорала — Через соседний несрубленный лес, С пышно-румяного края небес Солнце пронзалось стрелой лучезарной, Шло через пни полосою янтарной И наводило на дальний бугор Света и теней недвижный узор. Долго в ту ночь, не смыкая ресницы, Думает Саша: что петь будут птицы? В комнате словно тесней и душней. Саше не спится, — но весело ей. Пёстрые грезы сменяются живо, Щёки румянцем горят нестыдливо, Утренний сон её крепок и тих… Первые зорьки страстей молодых, Полны вы чары и неги беспечной! Нет ещё муки в тревоге сердечной; Туча близка, но угрюмая тень Медлит испортить смеющийся день, Будто жалея… И день еще ясен… Он и в грозе будет чудно прекрасен, Но безотчётно пугает гроза… Эти ли детски живые глаза, Эти ли полные жизни ланиты Грустно поблекнут, слезами покрыты? Эту ли резвую волю во власть Гордо возьмёт всегубящая страсть?… Мимо идите, угрюмые тучи! Горды вы силой, свободой могучи: С вами ли, грозные, вынести бой Слабой и робкой былинке степной?… [B]3[/B] Третьего года, наш край покидая, Старых соседей моих обнимая, Помню, пророчил я Саше моей Доброго мужа, румяных детей, Долгую жизнь без тоски и страданья… Да не сбылися мои предсказанья! В страшной беде стариков я застал. Вот что про Сашу отец рассказал: «В нашем соседстве усадьба большая Лет уже сорок стояла пустая; В третьем году наконец прикатил Барин в усадьбу и нас посетил, Именем: Лев Алексеич Агарин, Ласков с прислугой, как будто не барин, Тонок и бледен. В лорнетку глядел, Мало волос на макушке имел. Звал он себя перелётною птицей: — Был,— говорит,— я теперь за границей, Много видал я больших городов, Синих морей и подводных мостов, — Всё там приволье, и роскошь, и чудо, Да высылали доходы мне худо. На пароходе в Кронштадт я пришёл, И надо мной всё кружился орел, Словно прочил великую долю.— Мы со старухой дивилися вволю, Саша смеялась, смеялся он сам… Начал он часто похаживать к нам, Начал гулять, разговаривать с Сашей Да над природой подтрунивать нашей: Есть-де на свете такая страна, Где никогда не проходит весна, Там и зимою открыты балконы, Там поспевают на солнце лимоны, И начинал, в потолок посмотрев, Грустное что-то читать нараспев. Право, как песня слова выходили. Господи! сколько они говорили! Мало того: он ей книжки читал И по-французски её обучал. Словно брала их чужая кручина, Всё рассуждали: какая причина, Вот уж который теперича век Беден, несчастлив и зол человек? — Но, — говорит,— не слабейте душою: Солнышко правды взойдёт над землею! И в подтвержденье надежды своей Старой рябиновкой чокался с ней. Саша туда же — отстать-то не хочет — Выпить не выпьет, а губы обмочит; Грешные люди — пивали и мы. Стал он прощаться в начале зимы: — Бил,— говорит, — я довольно баклуши, Будьте вы счастливы, добрые души, Благословите на дело… пора!— Перекрестился — и съехал с двора… В первое время печалилась Саша, Видим: скучна ей компания наша. Годы ей, что ли, такие пришли? Только узнать мы её не могли, Скучны ей песни, гаданья и сказки. Вот и зима! — да не тешат салазки. Думает думу, как будто у ней Больше забот, чем у старых людей. Книжки читает, украдкою плачет. Видели: письма всё пишет и прячет. Книжки выписывать стала сама — И наконец набралась же ума! Что ни спроси, растолкует, научит, С ней говорить никогда не наскучит; А доброта… Я такой доброты Век не видал, не увидишь и ты! Бедные — все ей приятели-други: Кормит, ласкает и лечит недуги. Так девятнадцать ей минуло лет. Мы поживаем — и горюшка нет. Надо же было вернуться соседу! Слышим: приехал и будет к обеду. Как его весело Саша ждала! В комнату свежих цветов принесла; Книги свои уложила исправно, Просто оделась, да так-то ли славно; Вышла навстречу — и ахнул сосед! Словно оробел. Мудрёного нет: В два-то последние года на диво Сашенька стала пышна и красива, Прежний румянец в лице заиграл. Он же бледней и плешивее стал… Всё, что ни делала, что ни читала, Саша тотчас же ему рассказала; Только не впрок угожденье пошло! Он ей перечил, как будто назло: — Оба тогда мы болтали пустое! Умные люди решили другое, Род человеческий низок и зол. — Да и пошёл! и пошёл! и пошёл!.. Что говорил — мы понять не умеем, Только покоя с тех пор не имеем: Вот уж сегодня семнадцатый день Саша тоскует и бродит, как тень. Книжки свои то читает, то бросит, Гость навестит, так молчать его просит. Был он три раза; однажды застал Сашу за делом: мужик диктовал Ей письмецо, да какая-то баба Травки просила — была у ней жаба. Он поглядел и сказал нам шутя: — Тешится новой игрушкой дитя! Саша ушла — не ответила слова… Он было к ней; говорит: «Нездорова». Книжек прислал — не хотела читать И приказала назад отослать. Плачет, печалится, молится богу… Он говорит: «Я собрался в дорогу». Сашенька вышла, простилась при нас, Да и опять наверху заперлась. Что ж?.. он письмо ей прислал. Между нами: Грешные люди, с испугу мы сами Прежде его прочитали тайком: Руку свою предлагает он в нем. Саша сначала отказ отослала, Да уж потом нам письмо показала. Мы уговаривать: чем не жених? Молод, богат, да и нравом-то тих. «Нет, не пойду». А сама не спокойна; То говорит: «Я его недостойна», То: «Он меня недостоин: он стал Зол и печален и духом упал!» А как уехал, так пуще тоскует, Письма его потихоньку целует!.. Что тут такое? родной, объясни! Хочешь, на бедную Сашу взгляни. Долго ли будет она убиваться? Или уже ей не певать, не смеяться, И погубил он бедняжку навек? Ты нам скажи: он простой человек Или какой чернокнижник-губитель? Или не сам ли он бес-искуситель?..» [B]4[/B] — Полноте, добрые люди, тужить! Будете скоро по-прежнему жить: Саша поправится — бог ей поможет. Околдовать никого он не может: Он… не могу приложить головы, Как объяснить, чтобы поняли вы… Странное племя, мудрёное племя В нашем отечестве создало время! Это не бес, искуситель людской, Это, увы!— современный герой! Книги читает да по свету рыщет — Дела себе исполинское ищет, Благо, наследье богатых отцов Освободило от малых трудов, Благо, идти по дороге избитой Лень помешала да разум развитый. «Нет, я души не растрачу моей На муравьиной работе людей: Или под бременем собственной силы Сделаюсь жертвой ранней могилы, Или по свету звездой пролечу! Мир,— говорит,— осчастливить хочу!» Что ж под руками, того он не любит, То мимоходом без умыслу губит. В наши великие, трудные дни Книги не шутка: укажут они Всё недостойное, дикое, злое, Но не дадут они сил на благое, Но не научат любить глубоко… Дело веков поправлять не легко! В ком не воспитано чувство свободы, Тот не займёт его; нужны не годы — Нужны столетия, и кровь, и борьба, Чтоб человека создать из раба. Всё, что высоко, разумно, свободно, Сердцу его и доступно, и сродно, Только дающая силу и власть, В слове и деле чужда ему страсть! Любит он сильно, сильней ненавидит, А доведись — комара не обидит! Да говорят, что ему и любовь Голову больше волнует — не кровь! Что ему книга последняя скажет, То на душе его сверху и ляжет: Верить, не верить — ему всё равно, Лишь бы доказано было умно! Сам на душе ничего не имеет, Что вчера сжал, то сегодня и сеет; Нынче не знает, что завтра сожнёт, Только, наверное, сеять пойдёт. Это в простом переводе выходит, Что в разговорах он время проводит; Если ж за дело возьмётся — беда! Мир виноват в неудаче тогда; Чуть поослабнут нетвердые крылья, Бедный кричит: «Бесполезны усилья!» И уж куда как становится зол Крылья свои опаливший орёл… Поняли?.. нет!.. Ну, беда небольшая! Лишь поняла бы бедняжка больная. Благо теперь догадалась она, Что отдаваться ему не должна, А остальное всё сделает время. Сеет он все-таки доброе семя! В нашей степной полосе, что ни шаг, Знаете вы,— то бугор, то овраг: В летнюю пору безводны овраги, Выжжены солнцем, песчаны и наги, Осенью грязны, не видны зимой, Но погодите: повеет весной С тёплого края, оттуда, где люди Дышат вольнее — в три четверти груди,— Красное солнце растопит снега, Реки покинут свои берега,— Чуждые волны кругом разливая, Будет и дерзок, и полон до края Жалкий овраг… Пролетела весна — Выжжет опять его солнце до дна, Но уже зреет на ниве поемной, Что оросил он волною заемной, Пышная жатва. Нетронутых сил В Саше так много сосед пробудил… Эх! говорю я хитро, непонятно! Знайте и верьте, друзья: благодатна Всякая буря душе молодой — Зреет и крепнет душа под грозой. Чем неутешнее дитятко ваше, Тем встрепенется светлее и краше: В добрую почву упало зерно — Пышным плодом отродится оно!
У нас собака и петух
Римма Дышаленкова
У нас собака и петух читать любили книги вслух. Они тайком входили в дом, снимали с полки толстый том. Теперь уж нечего скрывать, да я и не скрываю, хотелось очень мне узнать, про что они читают. Читали книжки про принцесс и про технический прогресс, про кораблекрушения и про землетрясения. Потом шептали: «Да-да-да!» и добавляли: — Вот беда! А что творится в мире, в Мали и на Памире? Ведь это в Африке, в Мали, страну сугробы замели! Ведь это на Памире слоны заговорили! У нас собака и петух читать любили книги вслух. А это, как известно, не менее чудесно.
Сказка о глупом мышонке
Самуил Яковлевич Маршак
Пела ночью мышка в норке: — Спи, мышонок, замолчи! Дам тебе я хлебной корки И огарочек свечи. Отвечает ей мышонок: — Голосок твой слишком тонок. Лучше, мама, не пищи, Ты мне няньку поищи! Побежала мышка-мать, Стала утку в няньки звать: — Приходи к нам, тетя утка, Нашу детку покачать. Стала петь мышонку утка: — Га-га-га, усни, малютка! После дождика в саду Червяка тебе найду. Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос нехорош. Слишком громко ты поешь! Побежала мышка-мать, Стала жабу в няньки звать: — Приходи к нам, тетя жаба, Нашу детку покачать. Стала жаба важно квакать: — Ква-ква-ква, не надо плакать! Спи, мышонок, до утра, Дам тебе я комара. Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос нехорош. Очень скучно ты поешь! Побежала мышка-мать, Тетю лошадь в няньки звать: — Приходи к нам, тетя лошадь, Нашу детку покачать. — И-го-го! — поет лошадка.- Спи, мышонок, сладко-сладко, Повернись на правый бок, Дам овса тебе мешок! Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос нехорош. Очень страшно ты поешь! Побежала мышка-мать, Стала свинку в няньки звать: — Приходи к нам, тетя свинка, Нашу детку покачать. Стала свинка хрипло хрюкать, Непослушного баюкать: — Баю-баюшки, хрю-хрю. Успокойся, говорю. Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос нехорош. Очень грубо ты поешь! Стала думать мышка-мать: Надо курицу позвать. — Приходи к нам, тетя клуша, Нашу детку покачать. Закудахтала наседка: — Куд-куда! Не бойся, детка! Забирайся под крыло: Там и тихо, и тепло. Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос не хорош. Этак вовсе не уснешь! Побежала мышка-мать, Стала щуку в няньки звать: — Приходи к нам, тетя щука, Нашу детку покачать. Стала петь мышонку щука — Не услышал он ни звука: Разевает щука рот, А не слышно, что поет… Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос нехорош. Слишком тихо ты поешь! Побежала мышка-мать, Стала кошку в няньки звать: — Приходи к нам, тетя кошка, Нашу детку покачать. Стала петь мышонку кошка: — Мяу-мяу, спи, мой крошка! Мяу-мяу, ляжем спать, Мяу-мяу, на кровать. Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Голосок твой так хорош — Очень сладко ты поешь! Прибежала мышка-мать, Поглядела на кровать, Ищет глупого мышонка, А мышонка не видать…
Книги
Саша Чёрный
Есть бездонный ящик мира — От Гомера вплоть до нас. Чтоб узнать хотя б Шекспира, Надо год для умных глаз. Как осилить этот ящик? Лишних книг он не хранит. Но ведь мы сейчас читаем Всех, кто будет позабыт. Каждый день выходят книга: Драмы, повести, стихи — Напомаженные миги Из житейской чепухи. Урываем на одежде, Расстаемся с табаком И любуемся на полке Каждым новым корешком. Пыль грязнит пуды бумаги. Книги жмутся н растут. Вот они, антропофаги Человеческих минут! Заполняют коридоры, Спальни, сени, чердаки, Подоконники, и стулья, И столы, и сундуки. Из двухсот нужна одна лишь — Перероешь, не найдешь, И на полки грузно свалишь Драгоценное и ложь. Мирно тлеющая каша Фраз, заглавий и имен: Резонерство, смех н глупость, Нудный случай, яркий стон. Ах, от чтенья сих консервов Горе нашим головам! Не хватает бедных нервов, И чутье трещит по швам. Переполненная память Топит мысли в вихре слов… Даже критики устали Разбирать пуды узлов. Всю читательскую лигу Опросите: кто сейчас Перечитывает книгу, Как когда-то… много раз? Перечтите, если сотни Быстрой очереди ждут! Написали — значит, надо. Уважайте всякий труд! Можно ль в тысячном гареме Всех красавиц полюбить? Нет, нельзя. Зато со всеми Можно мило пошалить. Кто «Онегина» сегодня Прочитает наизусть? Рукавишников торопит «Том двадцатый». Смех и грусть! Кто меня за эти строки Митрофаном назовет, Понял соль их так глубоко Как хотел бы… кашалот. Нам легко… Что будет дальше? Будут вместо городов Неразрезанною массой Мокнуть штабели томов.
Калеки в библиотеке
Сергей Владимирович Михалков
Открыт в библиотеке Больничный книжный зал. Какие тут калеки!.. Ах, кто бы только знал! Лежат они, бедняги, На полках вдоль стены, И в шелесте бумаги Их жалобы слышны: — Вчера мои страницы Листал один студент: Мне вырезал таблицы Какой-то инструмент! Была я четверть века Читателям верна, А без таблиц — калека, Кому теперь нужна?! — Я жертва аспиранта! — Печальный слышен стон, — В науку без таланта Решил прорваться он; Сначала он по строчкам Меня переписал, Потом, поставив точку, Вдруг взял и искромсал! Немало диссертаций, Что у меня в долгу…. Но жить без иллюстраций Я просто не смогу… — А мне как быть, соседка? Вздохнул тяжелый Том. — Я выдавался редко, Да и не всем притом! Недавно в зал читальный Пришел один доцент. Он предъявил нахально Чужой абонемент! Я выдан был нахалу — Он взял меня, как зверь… А что со мною стало, Вы видите теперь… Раскрылся Том старинный (Он, к счастью, был спасен!). И страшною картиной Был каждый потрясен: Под стать татуировке, С полей его страниц Глядели зарисовки: И женские головки, И клювы разных птиц… Стоят в библиотеке На полках вдоль стены Те книги, что навеки Людьми оскорблены. Не теми, что над книгой Задумчиво сидят, А теми, что на книгу Как хищники глядят. Ни должностью, ни званьем Ни тем и ни другим Ни на одном собранье Не оправдаться им!
Другие стихи этого автора
Всего: 247Песня о ёлке
Самуил Яковлевич Маршак
Что растет на елке? Шишки да иголки. Разноцветные шары Не растут на елке. Не растут на елке Пряники и флаги, Не растут орехи В золотой бумаге. Эти флаги и шары Выросли сегодня Для советской детворы В праздник новогодний. В городах страны моей, В селах и поселках Столько выросло огней На веселых елках!
Дети спать пораньше лягут
Самуил Яковлевич Маршак
Дети спать пораньше лягут В день последний декабря, А проснутся старше на год В первый день календаря. Год начнется тишиною, Незнакомой с прошлых зим: Шум за рамою двойною Еле-еле уловим. Но ребят зовёт наружу Зимний день сквозь лёд стекла — В освежающую стужу Из уютного тепла. Добрым словом мы помянем Года старого уход, Начиная утром ранним Новый день и новый год!
Дом, который построил Джек
Самуил Яковлевич Маршак
Вот дом, Который построил Джек. А это пшеница, Которая в тёмном чулане хранится В доме, Который построил Джек. А это весёлая птица-синица, Которая часто ворует пшеницу, Которая в тёмном чулане хранится В доме, Который построил Джек. Вот кот, Который пугает и ловит синицу, Которая часто ворует пшеницу, Которая в тёмном чулане хранится В доме, Который построил Джек. Вот пёс без хвоста, Который за шиворот треплет кота, Который пугает и ловит синицу, Которая часто ворует пшеницу, Которая в тёмном чулане хранится В доме, Который построил Джек. А это корова безрогая, Лягнувшая старого пса без хвоста, Который за шиворот треплет кота, Который пугает и ловит синицу, Которая часто ворует пшеницу, Которая в тёмном чулане хранится В доме, Который построил Джек. А это старушка, седая и строгая, Которая доит корову безрогую, Лягнувшую старого пса без хвоста, Который за шиворот треплет кота, Который пугает и ловит синицу, Которая часто ворует пшеницу, Которая в тёмном чулане хранится В доме, Который построил Джек. А это ленивый и толстый пастух, Который бранится с коровницей строгою, Которая доит корову безрогую, Лягнувшую старого пса без хвоста, Который за шиворот треплет кота, Который пугает и ловит синицу, Которая часто ворует пшеницу, Которая в тёмном чулане хранится В доме, Который построил Джек. Вот два петуха, Которые будят того пастуха, Который бранится с коровницей строгою, Которая доит корову безрогую, Лягнувшую старого пса без хвоста, Который за шиворот треплет кота, Который пугает и ловит синицу, Которая часто ворует пшеницу, Которая в тёмном чулане хранится В доме, Который построил Джек.
Чего боялся Петя
Самуил Яковлевич Маршак
Темноты боится Петя. Петя маме говорит: — Можно, мама, спать при свете? Пусть всю ночь огонь горит. Отвечает мама: — Нет! — Щелк — и выключила свет. Стало тихо и темно. Свежий ветер дул в окно. В темноте увидел Петя Человека у стены. Оказалось на рассвете — Это куртка и штаны. Рукавами, как руками, Куртка двигала слегка, А штаны плясали сами От ночного ветерка. В темноте увидел Петя Ступу с бабою-ягой. Оказалось на рассвете — Это печка с кочергой. Это печь, А не яга, Не нога, А кочерга В темноте увидел Петя: Сверху смотрит великан. Оказалось на рассвете — Это старый чемодан. Высоко — на крышу шкапа — Чемодан поставил папа, И светились два замка При луне, как два зрачка. Каждый раз при встрече с Петей Говорят друг другу дети: — Это — Петя Иванов. Испугался он штанов! Испугался он яги — Старой ржавой кочерги! На дворе услышал Петя, Как над ним смеются дети. — Нет, — сказал он, — я не трус! Темноты я не боюсь! С этих пор ни разу Петя Не ложился спать при свете. Чемоданы и штаны Пете больше не страшны. Да и вам, другие дети, Спать не следует при свете. Для того чтоб видеть сны, Лампы вовсе не нужны!
Цирк
Самуил Яковлевич Маршак
Впервые на арене Для школьников Москвы — Ученые тюлени, Танцующие львы. Жонглеры-медвежата, Собаки-акробаты, Канатоходец-слон, Всемирный чемпион. Единственные в мире Атлеты-силачи Подбрасывают гири, Как детские мячи. Летающие Кони, Читающие Пони. Выход борца Ивана Огурца. Веселые сцены, Дешевые цены. Полные сборы. Огромный успех. Кресло-полтинник. Ложи Дороже. Выход обратно — Бесплатно Для всех! Начинается программа! Два ручных гиппопотама, Разделивших первый приз, Исполняют вальс-каприз. В четыре руки обезьяна Играет на фортепьяно. Вот, кувыркаясь на седле, Несется пудель на осле. По проволоке дама Идет, как телеграмма. Зайцы, соболи и белки Бьют в литавры и тарелки. Машет палочкой пингвин, Гражданин полярных льдин. В черный фрак пингвин одет, В белый галстук и жилет. С двух сторон ему еноты Перелистывают ноты. На зубах висит гимнаст, До чего же он зубаст! Вот такому бы гимнасту Продавать зубную пасту! Мамзель Фрикасе На одном колесе. Ухитрились люди в цирке Обучить медведя стирке. А морскую черепаху — Гладить мытую рубаху. Вот слон, индийский гастролер, Канатоходец и жонглер. Подбрасывает сразу И ловит он шутя Фарфоровую вазу, Две лампы и дитя. Белый шут и рыжий шут Разговор такой ведут: — Где купили вы, синьор, Этот красный помидор? — Вот невежливый вопрос! Это собственный мой нос. Негритянка Мэри Грей — Дрессировщица зверей. Вот открылись в клетку двери. Друг за другом входят звери. Мэри щелкает хлыстом. Лев сердито бьет хвостом. Мэри спрашивает льва: — Сколько будет дважды два? Лев несет четыре гири. Значит, дважды два — четыре!
Тихая сказка
Самуил Яковлевич Маршак
Эту сказку ты прочтёшь Тихо, тихо, тихо… Жили-были серый ёж И его ежиха. Серый ёж был очень тих И ежиха тоже. И ребёнок был у них — Очень тихий ёжик. Всей семьёй идут гулять Ночью вдоль дорожек Ёж-отец, ежиха-мать И ребёнок-ёжик. Вдоль глухих осенних троп Ходят тихо: топ-топ-топ… Спит давно народ лесной. Спит и зверь, и птица. Но во тьме, в тиши ночной Двум волкам не спится. Вот идут на грабёжи Тихим шагом волки… Услыхали их ежи, Подняли иголки. Стали круглыми, как мяч,— Ни голов, ни ножек. Говорят: — Головку спрячь, Съёжься, милый ёжик! Ёжик съёжился, торчком Поднял сотню игол… Завертелся волк волчком, Заскулил, запрыгал. Лапой — толк, зубами — щёлк. А куснуть боится. Отошёл, хромая, волк, Подошла волчица. Вертит ёжика она: У него кругом спина. Где же шея, брюхо, Нос и оба уха?.. Принялась она катать Шарик по дороге. А ежи — отец и мать — Колют волчьи ноги. У ежихи и ежа Иглы, как у ёлки. Огрызаясь и дрожа, Отступают волки. Шепчут ёжику ежи: — Ты не двигайся, лежи. Мы волкам не верим, Да и ты не верь им! Так бы скоро не ушли Восвояси волки, Да послышался вдали Выстрел из двустволки. Пёс залаял и умолк… Говорит волчице волк: — Что-то мне неможется. Мне бы тоже съёжиться… Спрячу я, старуха, Нос и хвост под брюхо! А она ему в ответ: — Брось пустые толки! У меня с тобою нет Ни одной иголки. Нас лесник возьмёт живьём. Лучше вовремя уйдем! И ушли, поджав хвосты, Волк с волчицею в кусты. В дом лесной вернутся ёж, Ёжик и ежиха. Если сказку ты прочтешь Тихо. Тихо, Тихо…
Рассказ о неизвестном герое
Самуил Яковлевич Маршак
Ищут пожарные, Ищет милиция, Ищут фотографы В нашей столице, Ищут давно, Но не могут найти Парня какого-то Лет двадцати. Среднего роста, Плечистый и крепкий, Ходит он в белой Футболке и кепке. Знак «ГТО» На груди у него. Больше не знают О нем ничего. Многие парни Плечисты и крепки. Многие носят Футболки и кепки. Много в столице Таких же значков. Каждый К труду-обороне Готов. Кто же, Откуда И что он за птица Парень, Которого Ищет столица? Что натворил он И в чем виноват? Вот что в народе О нем говорят. Ехал Один Гражданин По Москве — Белая кепка На голове,— Ехал весной На площадке трамвая, Что-то под грохот колес Напевая… Вдруг он увидел — Напротив В окне Мечется кто-то В дыму и огне. Много столпилось Людей на панели. Люди в тревоге Под крышу смотрели: Там из окошка Сквозь огненный дым Руки Ребенок Протягивал к ним. Даром минуты одной Не теряя, Бросился парень С площадки трамвая Автомобилю Наперерез И по трубе Водосточной Полез. Третий этаж, И четвертый, И пятый… Вот и последний, Пожаром объятый. Черного дыма Висит пелена. Рвется наружу Огонь из окна. Надо еще Подтянуться немножко. Парень, Слабея, Дополз до окошка, Встал, Задыхаясь в дыму, На карниз, Девочку взял И спускается вниз. Вот ухватился Рукой За колонну. Вот по карнизу Шагнул он к балкону… Еле стоит , На карнизе нога, А до балкона — Четыре шага. Видели люди, Смотревшие снизу, Как осторожно Он шел по карнизу. Вот он прошел Половину Пути. Надо еще половину Пройти. Шаг. Остановка. Другой. Остановка. Вот до балкона Добрался он ловко. Через железный Барьер перелез, Двери открыл — И в квартире исчез… С дымом мешается Облако пыли, Мчатся пожарные Автомобили, Щелкают звонко, Тревожно свистят. Медные каски Рядами блестят. Миг — и рассыпались Медные каски. Лестницы выросли Быстро, как в сказке. Люди в брезенте — Один за другим — Лезут По лестницам В пламя и дым… Пламя Сменяется Чадом угарным. Гонит насос Водяную струю. Женщина, Плача, Подходит К пожарным: — Девочку, Дочку Спасите Мою! — Нет,- Отвечают Пожарные Дружно,- Девочка в здании Не обнаружена. Все этажи Мы сейчас обошли, Но никого До сих пор Не нашли. Вдруг из ворот Обгоревшего дома Вышел Один Гражданин Незнакомый. Рыжий от ржавчины, Весь в синяках, Девочку Крепко Держал он в руках. Дочка заплакала, Мать обнимая. Парень вскочил На площадку трамвая, Тенью мелькнул За вагонным стеклом, Кепкой махнул И пропал за углом. Ищут пожарные, Ищет милиция, Ищут фотографы В нашей столице, Ищут давно, Но не могут найти Парня какого-то Лет двадцати. Среднего роста, Плечистый и крепкий, Ходит он в белой Футболке и кепке, Знак «ГТО» На груди у него. Больше не знают О нем ничего. Многие парни Плечисты и крепки, Многие носят Футболки и кепки. Много в столице Таких же Значков. К славному подвигу Каждый Готов!
Радуга-дуга
Самуил Яковлевич Маршак
Солнце вешнее с дождем Строят радугу вдвоем — Семицветный полукруг Из семи широких дуг. Нет у солнца и дождя Ни единого гвоздя, А построили в два счета Поднебесные ворота. Радужная арка Запылала ярко, Разукрасила траву, Расцветила синеву. Блещет радуга-дуга. Сквозь нее видны луга. А за самым дальним лугом — Поле, вспаханное плугом. А за полем сквозь туман — Только море-океан, Только море голубое С белой пеною прибоя. Вот из радужных ворот К нам выходит хоровод, Выбегает из-под арки, Всей земле несет подарки. И чего-чего здесь нет! Первый лист и первый цвет, Первый гриб и первый гром, Дождь, блеснувший серебром, Дни растущие, а ночи — Что ни сутки, то короче. Эй, ребята, поскорей Выходите, из дверей На поля, в леса и парки Получать свои подарки! Поскорей, поскорей Выбегай из дверей, По траве босиком, Прямо в небо пешком. Ладушки! Ладушки! По радуге По радужке, По цветной Дуге На одной ноге, Вниз по радуге верхом — И на землю кувырком!
Про гиппопотама
Самуил Яковлевич Маршак
Уговорились я и мама Дождаться выходного дня И посмотреть ги-ги-топама… Нет, ги-попо-тото-попама… Нет, ги-тото-попо-потама… Пусть мама скажет за меня! Вошли в открытые ворота И побежали мы вдвоем Взглянуть на ги… на бегемота. Мы чаще так его зовем. Он сам имен своих не знает. Как ни зовите,- все равно Он из воды не вылезает, Лежит, как мокрое бревно. Нам не везло сегодня с мамой. Его мы ждали целый час, А он со дна глубокой ямы Не замечал, должно быть, нас. Лежал он гладкий, толстокожий, В песок уткнувшись головой, На кожу ветчины похожий В огромной миске суповой. По целым дням из водоема Он не выходит — там свежей. — Есть у него часы приема? — Спросили мы у сторожей. — Да, есть часы приема пищи. Его мы кормим по часам! — И вдруг, блестя, как голенище, Поднялся сам Гиппопотам. Должно быть, у него промокли Мозги от постоянных ванн. Глаза посажены в бинокли, А рот раскрыт, как чемодан. Он оглядел стоявших рядом Гостей непрошеных своих, К решетке повернулся задом, Слегка нагнулся — и бултых! Я думаю, гиппопотама Зовут так трудно для того, Чтоб сторож из глубокой ямы Пореже вызывал его…
Почта
Самуил Яковлевич Маршак
[B]1[/B] Кто стучится в дверь ко мне С толстой сумкой на ремне, С цифрой 5 на медной бляшке, В синей форменной фуражке? Это он, Это он, Ленинградский почтальон. У него Сегодня много Писем В сумке на боку Из Тифлиса, Таганрога, Из Тамбова и Баку. В семь часов он начал дело, В десять сумка похудела, А к двенадцати часам Все разнёс по адресам. [B]2[/B] — Заказное из Ростова Для товарища Житкова! — Заказное для Житкова? Извините, нет такого! — Где же этот гражданин? — Улетел вчера в Берлин. [B]3[/B] Житков за границу По воздуху мчится — Земля зеленеет внизу. А вслед за Житковым В вагоне почтовом Письмо заказное везут. Пакеты по полкам Разложены с толком, В дороге разборка идёт, И два почтальона На лавках вагона Качаются ночь напролёт. Открытка — в Дубровку, Посылка — в Покровку, Газета — на станцию Клин, Письмо — в Бологое. А вот заказное Пойдет за границу — в Берлин. [B]4[/B] Идет берлинский почтальон, Последней почтой нагружён. Одет таким он франтом: Фуражка с красным кантом, На куртке пуговицы в ряд Как электричество горят, И выглажены брюки По правилам науки. Кругом прохожие спешат. Машины шинами шуршат, Бензину не жалея, По Липовой аллее. Заходит в двери почтальон, Швейцару толстому — поклон. — Письмо для герр Житкова Из номера шестого! — Вчера в одиннадцать часов Уехал в Англию Житков! [B]5[/B] Письмо Само Никуда не пойдёт, Но в ящик его опусти — Оно пробежит, Пролетит, Проплывёт Тысячи верст пути. Нетрудно письму Увидеть свет. Ему Не нужен билет, На медные деньги Объедет мир Заклеенный пассажир. В дороге Оно Не пьёт и не ест И только одно Говорит: — Срочное. Англия. Лондон. Вест, 14, Бобкин-стрит. [B]6[/B] Бежит, подбрасывая груз, За автобусом автобус. Качаются на крыше Плакаты и афиши. Кондуктор с лесенки кричит: «Конец маршрута! Бобкин-стрит!» По Бобкин-стрит, по Бобкин-стрит Шагает быстро мистер Смит В почтовой синей кепке, А сам он вроде щепки. Идет в четырнадцатый дом, Стучит висячим молотком И говорит сурово: — Для мистера Житкова. Швейцар глядит из-под очков На имя и фамилию И говорит: — Борис Житков Отправился в Бразилию! [B]7[/B] Пароход Отойдёт Через две минуты. Чемоданами народ Занял все каюты. Но в одну Из кают Чемоданов не несут. Там поедет вот что: Почтальон и почта. [B]8[/B] Под пальмами Бразилии, От зноя утомлён, Шагает дон Базилио, Бразильский почтальон. В руке он держит странное, Измятое письмо. На марке — иностранное Почтовое клеймо. И надпись над фамилией О том, что адресат Уехал из Бразилии Обратно в Ленинград. [B]9[/B] Кто стучится в дверь ко мне С толстой сумкой на ремне, С цифрой 5 на медной бляшке, В синей форменной фуражке? Это он, Это он, Ленинградский почтальон! Он протягивает снова Заказное для Житкова. Для Житкова? — Эй, Борис, Получи и распишись! [B]10[/B] Мой сосед вскочил с постели: — Вот так чудо в самом деле! Погляди, письмо за мной Облетело шар земной. Мчалось по морю вдогонку, Понеслось на Амазонку. Вслед за мной его везли Поезда и корабли. По морям и горным склонам Добрело оно ко мне. Честь и слава почтальонам, Утомлённым, запылённым. Слава честным почтальонам С толстой сумкой на ремне!
Пожар
Самуил Яковлевич Маршак
На площади базарной, На каланче пожарной Круглые сутки Дозорный у будки Поглядывал вокруг — На север, На юг, На запад, На восток,- Не виден ли дымок. И если видел он пожар, Плывущий дым угарный, Он поднимал сигнальный шар Над каланчой пожарной. И два шара, и три шара Взвивались вверх, бывало. И вот с пожарного двора Команда выезжала. Тревожный звон будил народ, Дрожала мостовая. И мчалась с грохотом вперёд Команда удалая…Теперь не надо каланчи,- Звони по телефону И о пожаре сообщи Ближайшему району. Пусть помнит каждый гражданин Пожарный номер: ноль-один! В районе есть бетонный дом — В три этажа и выше — С большим двором и гаражом И с вышкою на крыше. Сменяясь, в верхнем этаже Пожарные сидят, А их машины в гараже Мотором в дверь глядят. Чуть только — ночью или днём — Дадут сигнал тревоги, Лихой отряд борцов с огнём Несётся по дороге… Мать на рынок уходила, Дочке Лене говорила: — Печку, Леночка, не тронь. Жжётся, Леночка, огонь! Только мать сошла с крылечка, Лена села перед печкой, В щёлку красную глядит, А в печи огонь гудит. Приоткрыла дверцу Лена — Соскочил огонь с полена, Перед печкой выжег пол, Влез по скатерти на стол, Побежал по стульям с треском, Вверх пополз по занавескам, Стены дымом заволок, Лижет пол и потолок. Но пожарные узнали, Где горит, в каком квартале. Командир сигнал даёт, И сейчас же — в миг единый — Вырываются машины Из распахнутых ворот. Вдаль несутся с гулким звоном. Им в пути помехи нет. И сменяется зелёным Перед ними красный свет. В ноль минут автомобили До пожара докатили, Стали строем у ворот, Подключили шланг упругий, И, раздувшись от натуги, Он забил, как пулемёт. Заклубился дым угарный. Гарью комната полна. На руках Кузьма-пожарный Вынес Лену из окна. Он, Кузьма,- пожарный старый. Двадцать лет тушил пожары, Сорок душ от смерти спас, Бился с пламенем не раз. Ничего он не боится, Надевает рукавицы, Смело лезет по стене. Каска светится в огне. Вдруг на крыше из-под балки Чей-то крик раздался жалкий, И огню наперерез На чердак Кузьма полез. Сунул голову в окошко, Поглядел…- Да это кошка! Пропадёшь ты здесь в огне. Полезай в карман ко мне!.. Широко бушует пламя… Разметавшись языками, Лижет ближние дома. Отбивается Кузьма. Ищет в пламени дорогу, Кличет младших на подмогу, И спешит к нему на зов Трое рослых молодцов. Топорами балки рушат, Из брандспойтов пламя тушат. Чёрным облаком густым Вслед за ними вьётся дым. Пламя ёжится и злится, Убегает, как лисица. А струя издалека Гонит зверя с чердака. Вот уж брёвна почернели… Злой огонь шипит из щели: — Пощади меня, Кузьма, Я не буду жечь дома! — Замолчи, огонь коварный! Говорит ему пожарный. — Покажу тебе Кузьму! Посажу тебя в тюрьму! Оставайся только в печке, В старой лампе и на свечке! На панели перед домом — Стол, и стулья, и кровать… Отправляются к знакомым Лена с мамой ночевать. Плачет девочка навзрыд, А Кузьма ей говорит: — Не зальёшь огня слезами, Мы водою тушим пламя. Будешь жить да поживать. Только чур — не поджигать! Вот тебе на память кошка. Посуши ее немножко! Дело сделано. Отбой. И опять по мостовой Понеслись автомобили, Затрубили, зазвонили, Едет лестница, насос. Вьётся пыль из-под колёс. Вот Кузьма в помятой каске. Голова его в повязке. Лоб в крови, подбитый глаз,- Да ему не в первый раз. Поработал он недаром — Славно справился с пожаром!
Наш герб
Самуил Яковлевич Маршак
Различным образом державы Свои украсили гербы. Вот леопард, орел двуглавый И лев, встающий на дыбы. Таков обычай был старинный, Чтоб с государственных гербов Грозил соседям лик звериный Оскалом всех своих зубов. То хищный зверь, то птица злая, Подобье потеряв своё, Сжимают в лапах, угрожая, Разящий меч или копьё. Где львов от века не бывало, С гербов свирепо смотрят львы Или орлы, которым мало Одной орлиной головы! Но не орел, не лев, не львица Собой украсили наш герб, А золотой венок пшеницы, Могучий молот, острый серп. Мы не грозим другим народам, Но бережём просторный дом, Где место есть под небосводом Всему, живущему трудом. Не будет недругом расколот Союз народов никогда. Неразделимы серп и молот, Земля, и колос, и звезда!