Сказка о кривом человечке
На маленьком стуле сидит старичок, На нем деревянный надет колпачок. Сидит он, качаясь и ночью, и днем, И туфли трясутся на нем.Сидит он на стуле и машет рукой, Бежит к старичку человечек кривой. — Что с вами, мой милый?Откройте ваш глаз! Зачем он завязан у вас?Кривой человечек в ответ старичку: — Глазок мой закрылся, и больно зрачку. Я с черной грачихой подрался сейчас, Она меня клюнула в глаз.Тогда старичок призывает жука. — Слетай-ка, жучок, на большие луга. Поймай мне грачиху в пятнадцать минут — Над нею устроим мы суд.Не ветер бушует, не буря гудит,- Жучок над болотом к грачихе летит. — Извольте, грачиха, явиться на суд — Осталось двенадцать минут.Двенадцать минут пролетают, спеша, Влетает грачиха, крылами шурша, Грачиху сажают за письменный стол, И пишет жучок протокол.— Скажите, грачиха, фамилью свою. Давно ли живете вы в нашем краю? Зачем человечка вы клюнули в глаз? За это накажем мы вас.Сказала грачиха:- Но я не виновна, Сама я, грачиха, обижена кровно: Кривой человечек меня погубил, Гнездо он мое разорил.— Ах, так!- Рассердившись, вскричал старичок. — Ах, так!- Закачался на нем колпачок. — Ах, так!- Загремели железные туфли. — Ах, так!- Зашумели над туфлями букли.И пал на колени лгунишка негодный, И стукнулся лобиком об пол холодный, И долго он плакал, и долго молил, Пока его суд не простил.И вот человечек к грачихе идет, И жмет ее лапку, и слово дает, Что он никогда, никогда, никогда Не тронет чужого гнезда.И вот начинается музыка тут, Жуки в барабанчики палками бьют, А наш человечек, как будто испанец, Танцует с грачихою танец. __________И если случится, мой мальчик, тебе Увидеть грачиху в высоком гнезде, И если птенцы там сидят на краю,- Припомни ты сказку мою.Я сказочку эту не сам написал, Ее мне вот тот старичок рассказал — Вот тот старичок, что в часах под стеклом Качается ночью и днем.— Тик-так!- Говорит под стеклом старичок. -Тик-так!- Отвечает ему колпачок. — Тик-так!- Ударяют по камешку туфли. -Тик-так!- Повторяют за туфлями букли.Пусть маятник ходит, пусть стрелка кружит Смешной старичок из часов не сбежит. Но все же, мой мальчик, кто птицу обидит, Тот много несчастий увидит.Замрет наше поле, и сад обнажится, И тысяча гусениц там расплодится, И некому будет их бить и клевать И птенчикам в гнезда таскать.И если бы сказка вдруг стала не сказкой, Пришел бы к тебе человечек с повязкой, Взглянул бы на сад, покачал головой И заплакал бы вместе с тобой.
Похожие по настроению
Некому березу заломати
Александр Башлачев
Уберите медные трубы! Натяните струны стальные! А не то сломаете зубы Об широты наши смурные. Искры самых искренних песен Полетят как пепел на плесень. Вы все между ложкой и ложью, А мы все между волком и вошью. Время на другой параллели, Сквозняками рвется сквозь щели. Ледяные черные дыры — Окна параллельного мира. Через пень колоду сдавали Да окно решеткой крестили. Вы для нас подковы ковали Мы большую цену платили. Вы снимали с дерева стружку. Мы пускали корни по новой. Вы швыряли медную полушку Мимо нашей шапки терновой. А наши беды вам и не снились. Наши думы вам не икнулись. Вы б наверняка подавились. Мы же — ничего, облизнулись. Лишь печаль-тоска облаками Над седой лесною страною. Города цветут синяками Да деревни — сыпью чумною. Кругом — бездорожья траншеи. Что, к реке торопимся, братцы? Стопудовый камень на шее. Рановато, парни, купаться! Хороша студена водица, Да глубокий омут таится — Не напиться нам, не умыться, Не продрать колтун на ресницах. Вот тебе обратно тропинка И петляй в родную землянку. А крестины там иль поминки — Все одно там пьянка-гулянка. Если забредет кто нездешний — Поразится живности бедной, Нашей редкой силе сердешной Да дури нашей злой-заповедной. Выкатим кадушку капусты. Выпечем ватрушку без теста. Что, снаружи — все еще пусто? А внутри по-прежнему тесно… Вот тебе медовая брага — Ягодка-злодейка-отрава. Вот тебе, приятель, и Прага. Вот тебе, дружок, и Варшава. Вот и посмеемся простуженно, А об чем смеяться — не важно. Если по утрам очень скучно, То по вечерам очень страшно. Всемером ютимся на стуле. Всем миром — на нары-полати. Спи, дитя мое, люли-люли! Некому березу заломати.
Калека
Андрей Белый
Там мне кричат издалека, Что нос мой — длинный, взор — суровый, Что я похож на паука И страшен мой костыль дубовый, Что мне не избежать судьбы, Что злость в моем потухшем взгляде, Что безобразные торбы Торчат и спереди, и сзади… Так глухо надо мной в дупло Постукивает дятел пестрый… Глаза — как ночь; как воск — чело; На сердце — яд отравы острый; Угрозою кривится рот; В ресницах стекленеют слезы… С зарей проносится и гнет Едва зеленые березы Едва запевший ветерок И кружится на перекрестках, И плещется там мотылек На кружевных, сребристых блестках В косматых лапах паука; Моя дрожащая рука Протянется и рвет тенета… В душе — весенняя тоска: Душа припоминает что-то. Подглядываю в мягких мхах, Весь в лиственном, в прозрачном пухе, Ребенок в голубых цветах Там крылья обрывает мухе, — И тянется к нему костыль, И вскрикивает он невольно, И в зацветающую пыль Спасается — мне стыдно, больно — Спасается, в кулак свистя, И забирается в валежник. Я вновь один. Срываю я Мой нежный, голубой подснежник, — А вслед летят издалека Трусливые и злые речи, Что я похож на паука И что костыль мне вздернул плечи, Что тихая моя жена, Потупившись, им рассказала, Когда над цветником она, Безропотная, умирала, Как в мраке неживом, ночном Над старым мужем — пауком — Там плакала в опочивальне, Как изнывала день за днем, Как становилась всё печальней; — Как безобразные горбы С ней на постель ложились рядом, Как, не снеся своей судьбы, Утаивала склянку с ядом, И вот… Так медленно бреду. Трещат и пикают стрекозы Хрустальные — там, на пруду. В ресницах стекленеют слезы; Душа потрясена моя. Похрустывает в ночь валежник. Я вновь один. Срываю я Цветок единственный, подснежник.
Какой глухой слепой старик
Давид Давидович Бурлюк
Какой глухой слепой старик! Мы шли с ним долго косогором, Мне надоел упорный крик, Что называл он разговором, Мне опротивели глаза, В которых больше было гноя, Чем зрения, ему стезя Была доступна, — вел его я. И вот пресекся жалкий день, Но к старику нет больше злобы, Его убить теперь мне лень, Мне мертвой жаль его утробы.
Клоп
Демьян Бедный
Жил-был на свете клоп. И жил мужик Панкрат. Вот как-то довелось им встретиться случайно. Клоп рад был встрече чрезвычайно; Панкрат — не слишком рад. А надо вам сказать: судьба свела их вместе — Не помню точно — где, Не то в суде, Не то в присутственном каком-то важном месте. Кругом — чины да знать. Нарядная толпа Изнемогает в кривотолках. Панкрат и без того сидел как на иголках, — А тут нелегкая несет еще клопа! Взобравшись ловко по обоям К Панкрату на рукав, клоп этаким героем Уселся на руку и шарит хоботком. От злости наш Панкрат позеленел весь даже: «Ах, черт, и ты туда же Кормиться мужиком!» — И со всего размаху Хлоп дядя по клопу свободною рукой. Мир праху И вечный упокой! Читатель, отзовись: не помер ты со страху? А я — ни жив ни мертв. Наморщив потный лоб, Сижу, ужасного догадкой потрясенный: Ну что, как этот клоп — Казенный?!
Жуткая колыбельная
Федор Сологуб
Не болтай о том, что знаешь, Темных тайн не выдавай. Если в ссоре угрожаешь, Я пошлю тебя бай-бай. Милый мальчик, успокою Болтовню твою И уста тебе закрою. Баюшки-баю.Чем и как живет воровка, Знает мальчик,- ну так что ж! У воровки есть веревка, У друзей воровки — нож. Мы, воровки, не тиранки: Крови не пролью, В тряпки вымакаю ранки. Баюшки-баю.Между мальчиками ссора Жуткой кончится игрой. Покричи, дитя, и скоро Глазки зоркие закрой. Если хочешь быть нескромным, Ангелам в раю Расскажи о тайнах темных. Баюшки-баю.Освещу ковер я свечкой. Посмотри, как он хорош. В нем завернутый, за печкой, Милый мальчик, ты уснешь. Ты во сне сыграешь в прятки, Я ж тебе спою, Все твои собрав тетрадки: — Баюшки-баю!Нет игры без перепуга. Чтоб мне ночью не дрожать, Ляжет добрая подруга Здесь у печки на кровать, Невзначай ногою тронет Колыбель твою,- Милый мальчик не застонет. Баюшки-баю.Из окошка галерейки Виден зев пещеры той, Над которою еврейки Скоро все поднимут вой. Что нам, мальчик, до евреек! Я тебе спою Слаще певчих канареек: — Баюшки-баю!Убаюкан тихой песней, Крепко, мальчик, ты заснешь. Сказка старая воскреснет, Вновь на правду встанет ложь, И поверят люди сказке, Примут ложь мою. Спи же, спи, закрывши глазки, Баюшки-баю.
Кукушка
Константин Фофанов
Гаснет вечер, гаснет небо В бледном золоте лучей. Веет тихою печалью От безлиственных аллей. Даль пронизана туманом, Точно пылью голубой. Пахнет свежею травою И увядшею листвой. Всё полно безмолвной неги, Только в зелени сосны, Будто медленные стоны, Звуки мерные слышны. То, встречая праздник мая, В ароматной тишине Одинокая кукушка Об иной грустит весне, Я люблю ее глухое Похоронное «ку-ку», В нем я слышу наши слезы, Нашу вечную тоску. И обычай суеверный Наблюдая по весне, Я шепчу лесной кукушке: «Сколько жить осталось мне?» И пророчица-кукушка С безмятежною тоской, Точно слезы, сыплет годы, Сыплет звуки надо мной. Я считаю их прилежно: Десять… двадцать… тридцать лет. Нет, кукушка, ты ошиблась, Льстив и ложен твой ответ! Неужель еще так много Дней печали и борьбы, Дней тревожных увлечений В тайниках моей судьбы? Неужель еще придется Мне оплакивать друзей, Чье участье сердце грело На рассвете юных дней? Нет, кукушка, ты ошиблась! Жизнь вначале хороша, В дни, когда кипит восторгом Окрыленная душа. Но не сладко встретить старость, Чтоб утраты вспоминать И, как ты, в своей печали К одиночеству взывать!
Запечных потёмок чурается день
Николай Клюев
Запечных потемок чурается день, Они сторожат наговорный кистень,- Зарыл его прадед-повольник в углу, Приставя дозором монашенку-мглу. И теплится сказка. Избе лет за двести, А всё не дождется от витязя вести. Монашка прядет паутины кудель, Смежает зеницы небесная бель. Изба засыпает. С узорной божницы Взирают Микола и сестры Седмицы, На матице ожила карлиц гурьба, Топтыгин с козой — избяная резьба. Глядь, в горенке стол самобранкой накрыт На лавке разбойника дочка сидит, На ней пятишовка, из гривен блесня, Сама же понурей осеннего дня. Ткачиха-метель напевает в окно: «На саван повольнику ткися, рядно, Лежит он в логу, окровавлен чекмень, Не выведал ворог про чудо-кистень!» Колотится сердце… Лесная изба Глядится в столетья, темна, как судьба, И пестун былин, разоспавшийся дед, Спросонок бормочет про тутошний свет.
Сказка о пастухе и диком вепре
Николай Языков
[I]Дм. Ник. Свербееву[/I] Дай напишу я сказку! Нынче мода На этот род поэзии у нас. И грех ли взять у своего народа Полузабытый небольшой рассказ? Нельзя ль его немного поисправить И сделать ловким, милым; как-нибудь Обстричь, переодеть, переобуть И на Парнас торжественно поставить? Грех не велик, да не велик и труд! Но ведь поэт быть должен человеком Несвоенравным, чтоб не рознить с веком: Он так же пой, как прочие поют! Не то его накажут справедливо: Подобно сфинксу, век пожрет его; Зачем, дескать, беспутник горделивый, Не разгадал он духа моего! — И вечное, тяжелое забвенье… Уф! не хочу! Скорее соглашусь Не пить вина, в котором вдохновенье, И не влюбляться. — Я хочу, чтоб Русь, Святая Русь, мои стихи читала И сберегла на много, много лет; Чтобы сама история сказала, Что я презнаменитейший поэт. Какую ж сказку? Выберу смиренно Не из таких, где грозная вражда Царей и царств, и гром, и крик военный, И рушатся престолы, города; Возьму попроще, где б я беззаботно Предаться мог фантазии моей, И было б нам спокойно и вольготно, Как соловью в тени густых ветвей. Ну, милая! гуляй же, будь как дома, Свободна будь, не бойся никого; От критики не будет нам погрома: Народность ей приятнее всего! Когда-то мы недурно воспевали Прелестниц, дружбу, молодость; давно Те дни прошли; но в этом нет печали, И это нас тревожить не должно! Где жизнь, там и поэзия! Не так ли? Таков закон природы. Мы найдем Что петь нам: силы наши не иссякли, И, право, мы едва ли упадем, Какую бы ни выбрали дорогу; Робеть не надо — главное же в том, Чтоб знать себя — и бодро понемногу Вперед, вперед!- Теперь же и начнем. Жил-был король; предание забыло Об имени и прозвище его; Имел он дочь. Владение же было Лесистое у короля того. Король был человек миролюбивый, И долго жил в своей глуши лесной И весело, и тихо, и счастливо, И был доволен этакой судьбой; Но вот беда: неведомо откуда Вдруг проявился дикий вепрь, и стал Шалить в лесах, и много делал худа; Проезжих и прохожих пожирал, Безлюдели торговые дороги, Всe вздорожало; противу него Король тогда же принял меры строги, Но не было в них пользы ничего: Вотще в лесах зык рога раздавался, И лаял пес, и бухало ружье; Свирепый зверь, казалось, посмевался Придворным ловчим, продолжал свое, И наконец встревожил он ужасно Всe королевство; даже в городах, На площадях, на улицах опасно; Повсюду плач, уныние и страх. Вот, чтоб окончить вепревы проказы И чтоб людей осмелить на него, Король послал окружные указы Во все места владенья своего И объявил: что, кто вепря погубит, Тому счастливцу даст он дочь свою В замужество — королевну Илию, Кто б ни был он, а зятя сам полюбит, Как сына. Королевна же была, Как говорят поэты, диво мира: Кровь с молоком, румяна и бела, У ней глаза — два светлые сапфира, Улыбка слаще меда и вина, Чело как радость, груди молодые И полные, и кудри золотые, И сверх того красавица умна. В нее влюблялись юноши душевно; Ее прозвали кто своей звездой, Кто идеалом, девой неземной, Все вообще — прекрасной королевной. Отец ее лелеял и хранил И жениха ей выжидал такого Царевича, красавца молодого, Чтоб он ее вполне достоин был. Но королевству гибелью грозил Ужасный вепрь, и мы уже читали Указ, каким в своей большой печали Король судьбу дочернину решил. Указ его усердно принят был: Со всех сторон стрелки и собачеи Пустилися на дикого вепря: Яснеет ли, темнеет ли заря, И днем и ночью хлопают фузеи, Собаки лают и рога ревут; Ловцы кричат, и свищут, и храбрятся, Крутят усы, атукают, бранятся, И хвастают, и ерофеич пьют; А нет им счастья. — Месяц гарцевали В отъезжем поле, здесь и тут и там, Лугов и нив довольно потоптали И разошлись угрюмо по домам — Опохмеляться. Вепрь не унимался. Но вот судьба: шел по лесу пастух, И невзначай с тем зверем повстречался; Сначала он весьма перепугался И побежал от зверя во весь дух; «Но ведь мой бег не то, что бег звериный!» — Подумал он и поскорее взлез На дерево, которое вершиной Кудрявою касалося небес И виноград пурпурными кистями Зелены ветви пышно обвивал. Озлился вепрь — и дерево клыками Ну подрывать, и крепкий ствол дрожал. Пастух смутился: «Ежели подроет Он дерево, что делать мне тогда?» И пастуха мысль эта беспокоит: С ним лишь топор, а с топором куда Против вепря! Постой же. Ухитрился Пастух, и начал спелы ветви рвать, И с дерева на зверя их бросать, И ждал, что будет? Что же? Соблазнился Свирепый зверь — стал кушать виноград, И столько он покушал винограду, Что с ног свалился, пьяный до упаду, Да и заснул. — Пастух сердечно рад, И мигом он оправился от страха И с дерева на землю соскочил, Занес топор и с одного размаха Он шеищу вепрю перерубил. И в тот же день он во дворец явился И притащил убитого вепря С собой. Король победе удивился И пастуха ласкал, благодаря За подвиг. С ним разделался правдиво, Не отперся от слова своего, И дочь свою он выдал за него, И молодые зажили счастливо. Старик был нежен к зятю своему И королевство отказал ему. Готова сказка! Весел я, спокоен. Иди же в свет, любезная моя! Я чувствую, что я теперь достоин Его похвал и что бессмертен я. Я совершил нешуточное дело, Покуда и довольно. Я могу Поотдохнуть и полениться смело, И на Парнасе долго ни гу-гу!
Приходит врач, на воробья похожий…
Роберт Иванович Рождественский
Приходит врач, на воробья похожий, и прыгает смешно перед постелью. И клювиком выстукивает грудь. И маленькими крылышками машет. Ну, как дела? - чирикает привычно. - Есть жалобы?.. - Я отвечаю: Есть. Есть жалобы. Есть очень много жалоб... Вот,- говорю,- не прыгал с парашютом... Вот,- говорю,- на лошади не ездил... По проволоке в цирке не ходил... Он морщится: Да бросьте вы! Не надо! Ведь я серьезно... Я серьезно тоже. Послушайте, великолепный доктор: когда-то в Омске у большой реки мальчишка жил, затравленный войною... Он так мечтал о небе - синем-синем! О невозможно белом парашюте, качающемся в теплой тишине... Еще мечтал он о ночных погонях! О странном, древнем ощущенье скачки, когда подпрыгивает сердце к горлу и ноги прирастают к стременам!.. Он цирк любил. И в нем - не акробатов, не клоунов, не львов, больших и грустных, а девочку, шагающую мягко по воздуху, спрессованному в нить. О, как он после представлений клялся: *"Я научусь! И я пойду за нею!..."* Вы скажете: Но это все наивно... - Да-да, конечно. Это все наивно. Мы - взрослые - мечтаем по-другому и о другом... Мечта приходит к нам еще неосязаемой, неясной, невидимой, неназванной, как правнук. И остается в нас до исполненья. Или до смерти. Это все равно. Мы без мечты немыслимы. Бессильны. Но если исполняется она, за ней - как ослепление - другая!.. Исполнилось лишь самое начало. Любовь исполнилась и крик ребенка. Исполнились друзья, дороги, дали. Не все дороги и не все друзья,- я это понимаю!.. Только где-то живут мечты - наивные, смешные,- с которых мы и начали мечтать. Они нам в спины смотрят долго-долго - вдруг обернемся и "спасибо!" скажем. Рукой взмахнем: — Счастливо!.. — Оставайтесь... Простите за измену. Мы спешим... - Но, может, это даже не измена?! ...А доктор собирает чемоданчик. Молчит и улыбается по-птичьи. Уходит. И уже у самой двери он тихо говорит: — А я мечтал... давно когда-то... вырастить овчарку... А после подарить погранзаставе... И не успел... - Действительно, смешно.
Сказка о глупом мышонке
Самуил Яковлевич Маршак
Пела ночью мышка в норке: — Спи, мышонок, замолчи! Дам тебе я хлебной корки И огарочек свечи. Отвечает ей мышонок: — Голосок твой слишком тонок. Лучше, мама, не пищи, Ты мне няньку поищи! Побежала мышка-мать, Стала утку в няньки звать: — Приходи к нам, тетя утка, Нашу детку покачать. Стала петь мышонку утка: — Га-га-га, усни, малютка! После дождика в саду Червяка тебе найду. Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос нехорош. Слишком громко ты поешь! Побежала мышка-мать, Стала жабу в няньки звать: — Приходи к нам, тетя жаба, Нашу детку покачать. Стала жаба важно квакать: — Ква-ква-ква, не надо плакать! Спи, мышонок, до утра, Дам тебе я комара. Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос нехорош. Очень скучно ты поешь! Побежала мышка-мать, Тетю лошадь в няньки звать: — Приходи к нам, тетя лошадь, Нашу детку покачать. — И-го-го! — поет лошадка.- Спи, мышонок, сладко-сладко, Повернись на правый бок, Дам овса тебе мешок! Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос нехорош. Очень страшно ты поешь! Побежала мышка-мать, Стала свинку в няньки звать: — Приходи к нам, тетя свинка, Нашу детку покачать. Стала свинка хрипло хрюкать, Непослушного баюкать: — Баю-баюшки, хрю-хрю. Успокойся, говорю. Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос нехорош. Очень грубо ты поешь! Стала думать мышка-мать: Надо курицу позвать. — Приходи к нам, тетя клуша, Нашу детку покачать. Закудахтала наседка: — Куд-куда! Не бойся, детка! Забирайся под крыло: Там и тихо, и тепло. Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос не хорош. Этак вовсе не уснешь! Побежала мышка-мать, Стала щуку в няньки звать: — Приходи к нам, тетя щука, Нашу детку покачать. Стала петь мышонку щука — Не услышал он ни звука: Разевает щука рот, А не слышно, что поет… Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Нет, твой голос нехорош. Слишком тихо ты поешь! Побежала мышка-мать, Стала кошку в няньки звать: — Приходи к нам, тетя кошка, Нашу детку покачать. Стала петь мышонку кошка: — Мяу-мяу, спи, мой крошка! Мяу-мяу, ляжем спать, Мяу-мяу, на кровать. Глупый маленький мышонок Отвечает ей спросонок: — Голосок твой так хорош — Очень сладко ты поешь! Прибежала мышка-мать, Поглядела на кровать, Ищет глупого мышонка, А мышонка не видать…
Другие стихи этого автора
Всего: 173Торжество земледелия
Николай Алексеевич Заболоцкий
Нехороший, но красивый, Это кто глядит на нас? То Мужик неторопливый Сквозь очки уставил глаз. Белых Житниц отделенья Поднимались в отдаленье, Сквозь окошко хлеб глядел, В загородке конь сидел. Тут природа вся валялась В страшном диком беспорядке: Кой-где дерево шаталось Там реки струилась прядка. Тут стояли две-три хаты Над безумным ручейком Идет медведь продолговатый Как-то поздним вечерком. А над ним, на небе тихом, Безобразный и большой, Журавель летает с гиком, Потрясая головой. Из клюва развевался свиток, Где было сказано: «Убыток Дают трехпольные труды». Мужик гладил конец бороды.
Утренняя песня
Николай Алексеевич Заболоцкий
Могучий день пришел. Деревья встали прямо, Вздохнули листья. В деревянных жилах Вода закапала. Квадратное окошко Над светлою землею распахнулось, И все, кто были в башенке, сошлись Взглянуть на небо, полное сиянья. И мы стояли тоже у окна. Была жена в своем весеннем платье. И мальчик на руках ее сидел, Весь розовый и голый, и смеялся, И, полный безмятежной чистоты, Смотрел на небо, где сияло солнце. А там, внизу, деревья, звери, птицы, Большие, сильные, мохнатые, живые, Сошлись в кружок и на больших гитарах, На дудочках, на скрипках, на волынках Вдруг заиграли утреннюю песню, Встречая нас. И все кругом запело. И все кругом запело так, что козлик И тот пошел скакать вокруг амбара. И понял я в то золотое утро, Что счастье человечества — бессмертно.
Начало зимы
Николай Алексеевич Заболоцкий
Зимы холодное и ясное начало Сегодня в дверь мою три раза простучало. Я вышел в поле. Острый, как металл, Мне зимний воздух сердце спеленал, Но я вздохнул и, разгибая спину, Легко сбежал с пригорка на равнину, Сбежал и вздрогнул: речки страшный лик Вдруг глянул на меня и в сердце мне проник. Заковывая холодом природу, Зима идет и руки тянет в воду. Река дрожит и, чуя смертный час, Уже открыть не может томных глаз, И все ее беспомощное тело Вдруг страшно вытянулось и оцепенело И, еле двигая свинцовою волной, Теперь лежит и бьется головой. Я наблюдал, как речка умирала, Не день, не два, но только в этот миг, Когда она от боли застонала, В ее сознанье, кажется, проник. В печальный час, когда исчезла сила, Когда вокруг не стало никого, Природа в речке нам изобразила Скользящий мир сознанья своего. И уходящий трепет размышленья Я, кажется, прочел в глухом ее томленье, И в выраженье волн предсмертные черты Вдруг уловил. И если знаешь ты, Как смотрят люди в день своей кончины, Ты взгляд реки поймешь. Уже до середины Смертельно почерневшая вода Чешуйками подергивалась льда. И я стоял у каменной глазницы, Ловил на ней последний отблеск дня. Огромные внимательные птицы Смотрели с елки прямо на меня. И я ушел. И ночь уже спустилась. Крутился ветер, падая в трубу. И речка, вероятно, еле билась, Затвердевая в каменном гробу.
Ночной сад
Николай Алексеевич Заболоцкий
О сад ночной, таинственный орган, Лес длинных труб, приют виолончелей! О сад ночной, печальный караван Немых дубов и неподвижных елей! Он целый день метался и шумел. Был битвой дуб, и тополь — потрясеньем. Сто тысяч листьев, как сто тысяч тел, Переплетались в воздухе осеннем. Железный Август в длинных сапогах Стоял вдали с большой тарелкой дичи. И выстрелы гремели на лугах, И в воздухе мелькали тельца птичьи. И сад умолк, и месяц вышел вдруг, Легли внизу десятки длинных теней, И толпы лип вздымали кисти рук, Скрывая птиц под купами растений. О сад ночной, о бедный сад ночной, О существа, заснувшие надолго! О вспыхнувший над самой головой Мгновенный пламень звездного осколка!
Весна в лесу
Николай Алексеевич Заболоцкий
Каждый день на косогоре я Пропадаю, милый друг. Вешних дней лаборатория Расположена вокруг. В каждом маленьком растеньице, Словно в колбочке живой, Влага солнечная пенится И кипит сама собой. Эти колбочки исследовав, Словно химик или врач, В длинных перьях фиолетовых По дороге ходит грач. Он штудирует внимательно По тетрадке свой урок И больших червей питательных Собирает детям впрок. А в глуши лесов таинственных, Нелюдимый, как дикарь, Песню прадедов воинственных Начинает петь глухарь. Словно идолище древнее, Обезумев от греха, Он рокочет за деревнею И колышет потроха. А на кочках под осинами, Солнца празднуя восход, С причитаньями старинными Водят зайцы хоровод. Лапки к лапкам прижимаючи, Вроде маленьких ребят, Про свои обиды заячьи Монотонно говорят. И над песнями, над плясками В эту пору каждый миг, Населяя землю сказками, Пламенеет солнца лик. И, наверно, наклоняется В наши древние леса, И невольно улыбается На лесные чудеса.
Царица мух
Николай Алексеевич Заболоцкий
Бьет крылом седой петух, Ночь повсюду наступает. Как звезда, царица мух Над болотом пролетает. Бьется крылышком отвесным Остов тела, обнажен, На груди пентакль чудесный Весь в лучах изображен. На груди пентакль печальный Между двух прозрачных крыл, Словно знак первоначальный Неразгаданных могил. Есть в болоте странный мох, Тонок, розов, многоног, Весь прозрачный, чуть живой, Презираемый травой. Сирота, чудесный житель Удаленных бедных мест, Это он сулит обитель Мухе, реющей окрест. Муха, вся стуча крыламя, Мускул грудки развернув, Опускается кругами На болота влажный туф. Если ты, мечтой томим, Знаешь слово Элоим, Муху странную бери, Муху в банку посади, С банкой по полю ходи, За приметами следи. Если муха чуть шумит — Под ногою медь лежит. Если усиком ведет — К серебру тебя зовет. Если хлопает крылом — Под ногами злата ком. Тихо-тихо ночь ступает, Слышен запах тополей. Меркнет дух мой, замирает Между сосен и полей. Спят печальные болота, Шевелятся корни трав. На кладбище стонет кто-то Телом к холмику припав. Кто-то стонет, кто-то плачет, Льются звезды с высоты. Вот уж мох вдали маячит. Муха, муха, где же ты?
Слово о полку Игореве
Николай Алексеевич Заболоцкий
Не пора ль нам, братия, начать О походе Игоревом слово, Чтоб старинной речью рассказать Про деянья князя удалого? А воспеть нам, братия, его — В похвалу трудам его и ранам — По былинам времени сего, Не гоняясь мыслью за Бояном. Тот Боян, исполнен дивных сил, Приступая к вещему напеву, Серым волком по полю кружил, Как орёл, под облаком парил, Растекался мыслию по древу. Жил он в громе дедовских побед, Знал немало подвигов и схваток, И на стадо лебедей чуть свет Выпускал он соколов десяток. И, встречая в воздухе врага, Начинали соколы расправу, И взлетала лебедь в облака И трубила славу Ярославу. Пела древний киевский престол, Поединок славила старинный, Где Мстислав Редедю заколол Перед всей косожскою дружиной, И Роману Красному хвалу Пела лебедь, падая во мглу. Но не десять соколов пускал Наш Боян, но, вспомнив дни былые, Вещие персты он подымал И на струны возлагал живые, — Вздрагивали струны, трепетали, Сами князям славу рокотали. Мы же по-иному замышленью Эту повесть о године бед Со времён Владимира княженья Доведём до Игоревых лет И прославим Игоря, который, Напрягая разум, полный сил, Мужество избрал себе опорой, Ратным духом сердце поострил И повёл полки родного края, Половецким землям угрожая. О Боян, старинный соловей! Приступая к вещему напеву, Если б ты о битвах наших дней Пел, скача по мысленному древу; Если б ты, взлетев под облака, Нашу славу с дедовскою славой Сочетал на долгие века, Чтоб прославить сына Святослава: Если б ты Траяновой тропой Средь полей помчался и курганов, — Так бы ныне был воспет тобой Игорь-князь, могучий внук Траянов: «То не буря соколов несёт За поля широкие и долы, То не стаи галочьи летят К Дону на великие просторы!». Или так воспеть тебе, Боян, Внук Велесов, наш военный стан: «За Сулою кони ржут, Слава в Киеве звенит, В Новеграде трубы громкие трубят, Во Путивле стяги бранные стоят!». BRЧасть первая/B1/B] Игорь-князь с могучею дружиной Мила-брата Всеволода ждёт. Молвит буй-тур Всеволод: — Единый Ты мне брат, мой Игорь, и оплот! Дети Святослава мы с тобою, Так седлай же борзых коней, брат! А мои давно готовы к бою, Возле Курска под седлом стоят. [B]2[/B] — А куряне славные — Витязи исправные: Родились под трубами, Росли под шеломами, Выросли, как воины, С конца копья вскормлены. Все пути им ведомы, Все яруги знаемы, Луки их натянуты, Колчаны отворены, Сабли их наточены, Шеломы позолочены. Сами скачут по полю волками И, всегда готовые к борьбе, Добывают острыми мечами Князю — славы, почестей — себе! [B]3[/B] Но, взглянув на солнце в этот день, Подивился Игорь на светило: Середь бела-дня ночная тень Ополченья русские покрыла. И, не зная, что сулит судьбина, Князь промолвил: — Братья и дружина! Лучше быть убиту от мечей, Чем от рук поганых полонёну! Сядем, братья, на лихих коней, Да посмотрим синего мы Дону! — Вспала князю эта мысль на ум — Искусить неведомого края, И сказал он, полон ратных дум, Знаменьем небес пренебрегая: — Копиё хочу я преломить В половецком поле незнакомом, С вами, братья, голову сложить Либо Дону зачерпнуть шеломом! [B]4[/B] Игорь-князь во злат-стремень вступает, В чистое он поле выезжает. Солнце тьмою путь ему закрыло, Ночь грозою птиц перебудила, Свист зверей несётся, полон гнева, Кличет Див над ним с вершины древа, Кличет Див, как половец в дозоре, За Сулу, на Сурож, на Поморье, Корсуню и всей округе ханской, И тебе, болван тмутороканский! [B]5[/B] И бегут, заслышав о набеге, Половцы сквозь степи и яруги, И скрипят их старые телеги, Голосят, как лебеди в испуге. Игорь к Дону движется с полками, А беда несётся вслед за ним: Птицы, поднимаясь над дубами, Реют с криком жалобным своим, По оврагам волки завывают, Крик орлов доносится из мглы — Знать, на кости русские скликают Зверя кровожадные орлы; Уж лиса на щит червлёный брешет, Стон и скрежет в сумраке ночном… О Русская земля! Ты уже за холмом. [B]6[/B] Долго длится ночь. Но засветился Утренними зорями восток. Уж туман над полем заклубился, Говор галок в роще пробудился, Соловьиный щекот приумолк. Русичи, сомкнув щиты рядами, К славной изготовились борьбе, Добывая острыми мечами Князю — славы, почестей — себе. [B]7[/B] На рассвете, в пятницу, в туманах, Стрелами по полю полетев, Смяло войско половцев поганых И умчало половецких дев. Захватили золота без счёта, Груду аксамитов и шелков, Вымостили топкие болота Япанчами красными врагов. А червлёный стяг с хоругвью белой, Челку и копьё из серебра Взял в награду Святославич смелый, Не желая прочего добра. [B]8[/B] Выбрав в поле место для ночлега И нуждаясь в отдыхе давно, Спит гнездо бесстрашное Олега — Далеко подвинулось оно! Залетело храброе далече, И никто ему не господин — Будь то сокол, будь то гордый кречет, Будь то чёрный ворон — половчин. А в степи, с ордой своею дикой Серым волком рыская чуть свет, Старый Гзак на Дон бежит великий, И Кончак спешит ему вослед. [B]9[/B] Ночь прошла, и кровяные зори Возвещают бедствие с утра. Туча надвигается от моря На четыре княжеских шатра. Чтоб четыре солнца не сверкали, Освещая Игореву рать, Быть сегодня грому на Каяле, Лить дождю и стрелами хлестать! Уж трепещут синие зарницы, Вспыхивают молнии кругом. Вот где копьям русским преломиться, Вот где саблям острым притупиться, Загремев о вражеский шелом! О Русская земля! Ты уже за холмом. [B]10[/B] Вот Стрибожьи вылетели внуки — Зашумели ветры у реки, И взметнули вражеские луки Тучу стрел на русские полки. Стоном стонет мать-земля сырая, Мутно реки быстрые текут, Пыль несётся, поле покрывая, Стяги плещут: половцы идут! С Дона, с моря, с криками и с воем Валит враг, но полон ратных сил, Русский стан сомкнулся перед боем — Шит к щиту — и степь загородил. [B]11[/B] Славный яр-тур Всеволод! С полками В обороне крепко ты стоишь, Прыщешь стрелы, острыми клинками О шеломы ратные гремишь. Где ты ни проскачешь, тур, шеломом Золотым посвечивая, там Шишаки земель аварских с громом Падают, разбиты пополам. И слетают головы с поганых, Саблями порублены в бою, И тебе ли, тур, скорбеть о ранах, Если жизнь не ценишь ты свою! Если ты на ратном этом поле Позабыл о славе прежних дней, О златом черниговском престоле, О желанной Глебовне своей! [B]12[/B] Были, братья, времена Траяна, Миновали Ярослава годы, Позабылись правнуками рано Грозные Олеговы походы. Тот Олег мечом ковал крамолу, Пробираясь к отчему престолу, Сеял стрелы и, готовясь к брани, В злат-стремень вступал в Тмуторокани. В злат-стремень вступал, готовясь к сече, Звон тот слушал Всеволод далече, А Владимир за своей стеною Уши затыкал перед бедою. [B]13[/B] А Борису, сыну Вячеслава, Зелен-саван у Канина брега Присудила воинская слава За обиду храброго Олега. На такой же горестной Каяле, Протянув носилки между вьюков, Святополк отца увёз в печали, На конях угорских убаюкав. Прозван Гориславичем в народе, Князь Олег пришёл на Русь, как ворог, Внук Даждь-бога бедствовал в походе, Век людской в крамолах стал недолог. И не стало жизни нам богатой, Редко в поле выходил оратай, Вороны над пашнями кружились, На убитых с криками садились, Да слетались галки на беседу, Собираясь стаями к обеду… Много битв в те годы отзвучало, Но такой, как эта, не бывало. [B]14[/B] Уж с утра до вечера и снова — С вечера до самого утра Бьётся войско князя удалого, И растёт кровавых тел гора. День и ночь над полем незнакомым Стрелы половецкие свистят, Сабли ударяют по шеломам, Копья харалужные трещат. Мёртвыми усеяно костями, Далеко от крови почернев, Задымилось поле под ногами, И взошёл великими скорбями На Руси кровавый тот посев. [B]15[/B] Что там шумит, Что там звенит Далеко во мгле, перед зарёю? Игорь, весь израненный, спешит Беглецов вернуть обратно к бою. Не удержишь вражескую рать! Жалко брата Игорю терять. Бились день, рубились день, другой, В третий день к полудню стяги пали, И расстался с братом брат родной На реке кровавой, на Каяле. Недостало русичам вина, Славный пир дружины завершили — Напоили сватов допьяна Да и сами головы сложили. Степь поникла, жалости полна, И деревья ветви приклонили. [B]16[/B] И настала тяжкая година, Поглотила русичей чужбина, Поднялась Обида от курганов И вступила девой в край Траянов. Крыльями лебяжьими всплеснула, Дон и море оглашая криком, Времена довольства пошатнула, Возвестив о бедствии великом. А князья дружин не собирают, Не идут войной на супостата, Малое великим называют И куют крамолу брат на брата. А враги на Русь несутся тучей, И повсюду бедствие и горе. Далеко ты, сокол наш могучий, Птиц бия, ушёл на сине-море! [B]17[/B] Не воскреснуть Игоря дружине, Не подняться после грозной сечи! И явилась Карна и в кручине Смертный вопль исторгла, и далече Заметалась Желя по дорогам, Потрясая искромётным рогом. И от края, братья, и до края Пали жёны русские, рыдая: — Уж не видеть милых лад нам боле! Кто разбудит их на ратном поле? Их теперь нам мыслию не смыслить, Их теперь нам думою не сдумать, И не жить нам в тереме богатом, Не звенеть нам сЕребром да златом! [B]18[/B] Стонет, братья, Киев над горою, Тяжела Чернигову напасть, И печаль обильною рекою По селеньям русским разлилась. И нависли половцы над нами, Дань берут по белке со двора, И растёт крамола меж князьями, И не видно от князей добра. [B]19[/B] Игорь-князь и Всеволод отважный — Святослава храбрые сыны — Вот ведь кто с дружиною бесстрашной Разбудил поганых для войны! А давно ли мощною рукою За обиды наши покарав, Это зло великою грозою Усыпил отец их Святослав! Был он грозен в Киеве с врагами И поганых ратей не щадил — Устрашил их сильными полками, Порубил булатными мечами И на Степь ногою наступил. Потоптал холмы он и яруги, Возмутил теченье быстрых рек, Иссушил болотные округи, Степь до лукоморья пересек. А того поганого Кобяка Из железных вражеских рядов Вихрем вырвал и упал — собака — В Киеве, у княжьих теремов. [B]20[/B] Венецейцы, греки и морава Что ни день о русичах поют, Величают князя Святослава, Игоря отважного клянут. И смеётся гость земли немецкой, Что когда не стало больше сил, Игорь-князь в Каяле половецкой Русские богатства утопил. И бежит молва про удалого, Будто он, на Русь накликав зло, Из седла, несчастный, золотого Пересел в кащеево седло… Приумолкли города, и снова На Руси веселье полегло. [BRЧасть вторая 1/B] В Киеве далёком, на горах, Смутный сон приснился Святославу, И объял его великий страх, И собрал бояр он по уставу. — С вечера до нынешнего дня, — Молвил князь, поникнув головою, — На кровати тисовой меня Покрывали чёрной пеленою. Черпали мне синее вино, Горькое отравленное зелье, Сыпали жемчуг на полотно Из колчанов вражьего изделья. Златоверхий терем мой стоял Без конька и, предвещая горе, Серый ворон в Плесенске кричал И летел, шумя, на сине-море. [B]2[/B] И бояре князю отвечали: — Смутен ум твой, княже, от печали. Не твои ли два любимых чада Поднялись над полем незнакомым — Поискать Тмуторокани-града Либо Дону зачерпнуть шеломом? Да напрасны были их усилья. Посмеявшись на твои седины, Подрубили половцы им крылья, А самих опутали в путины. — [B]3[/B] В третий день окончилась борьба На реке кровавой, на Каяле, И погасли в небе два столба, Два светила в сумраке пропали. Вместе с ними, за море упав, Два прекрасных месяца затмились — Молодой Олег и Святослав В темноту ночную погрузились. И закрылось небо, и погас Белый свет над Русскою землею, И, как барсы лютые, на нас Кинулись поганые с войною. И воздвиглась на Хвалу Хула, И на волю вырвалось Насилье, Прянул Див на землю, и была Ночь кругом и горя изобилье. [B]4[/B] Девы готские у края Моря синего живут. Русским золотом играя, Время Бусово поют. Месть лелеют Шаруканью, Нет конца их ликованью… Нас же, братия-дружина, Только беды стерегут. [B]5[/B] И тогда великий Святослав Изронил своё златое слово, Со слезами смешано, сказав: — О сыны, не ждал я зла такого! Загубили юность вы свою, На врага не во-время напали, Не с великой честию в бою Вражью кровь на землю проливали. Ваше сердце в кованой броне Закалилось в буйстве самочинном. Что ж вы, дети, натворили мне И моим серебряным сединам? Где мой брат, мой грозный Ярослав, Где его черниговские слуги, Где татраны, жители дубрав, Топчаки, ольберы и ревуги? А ведь было время — без щитов, Выхватив ножи из голенища, Шли они на полчища врагов, Чтоб отмстить за наши пепелища. Вот где славы прадедовской гром! Вы ж решили бить наудалую: «Нашу славу силой мы возьмём, А за ней поделим и былую». Диво ль старцу — мне помолодеть? Старый сокол, хоть и слаб он с виду, Высоко заставит птиц лететь, Никому не даст гнезда в обиду. Да князья помочь мне не хотят, Мало толку в силе молодецкой. Время, что ли, двинулось назад? Ведь под самым Римовым кричат Русичи под саблей половецкой! И Владимир в ранах, чуть живой, — Горе князю в сече боевой! [B]6[/B] Князь великий Всеволод! Доколе Муки нам великие терпеть? Не тебе ль на суздальском престоле О престоле отчем порадеть? Ты и Волгу вёслами расплещешь, Ты шеломом вычерпаешь Дон, Из живых ты луков стрелы мечешь, Сыновьями Глеба окружён. Если б ты привёл на помощь рати, Чтоб врага не выпустить из рук, — Продавали б девок по ногате, А рабов — по резани на круг. [B]7[/B] Вы, князья буй-Рюрик и Давид! Смолкли ваши воинские громы. А не ваши ль плавали в крови Золотом покрытые шеломы? И не ваши ль храбрые полки Рыкают, как туры, умирая От калёной сабли, от руки Ратника неведомого края? Встаньте, государи, в злат-стремень За обиду в этот чёрный день, За Русскую землю, За Игоревы раны — Удалого сына Святославича! [B]8[/B] Ярослав, князь галицкий! Твой град Высоко стоит под облаками. Оседлал вершины ты Карпат И подпёр железными полками. На своём престоле золотом Восемь дел ты, князь, решаешь разом, И народ зовёт тебя кругом Осмомыслом — за великий разум. Дверь Дуная заперев на ключ, Королю дорогу заступая, Бремена ты мечешь выше туч, Суд вершишь до самого Дуная. Власть твоя по землям потекла, В Киевские входишь ты пределы, И в салтанов с отчего стола Ты пускаешь княжеские стрелы. Так стреляй в Кончака, государь, С дальних гор на ворога ударь — За Русскую землю, За Игоревы раны — Удалого сына Святославича! [B]9[/B] Вы, князья Мстислав и буй-Роман! Мчит ваш ум на подвиг мысль живая. И несётесь вы на вражий стан, Соколом ширяясь сквозь туман, Птицу в буйстве одолеть желая. Вся в железе княжеская грудь, Золотом шелом латинский блещет, И повсюду, где лежит ваш путь, Вся земля от тяжести трепещет. Хинову вы били и Литву; Деремела, половцы, ятвяги, Бросив копья, пали на траву И склонили буйную главу Под мечи булатные и стяги. [B]10[/B] Но уж прежней славы больше с нами нет. Уж не светит Игорю солнца ясный свет. Не ко благу дерево листья уронило: Поганое войско грады поделило. По Суле, по Роси счёту нет врагу. Не воскреснуть Игореву храброму полку! Дон зовёт нас, княже, кличет нас с тобой! Ольговичи храбрые одни вступили в бой. [B]11[/B] Князь Ингварь, князь Всеволод! И вас Мы зовём для дальнего похода, Трое ведь Мстиславичей у нас, Шестокрыльцев княжеского рода! Не в бою ли вы себе честном Города и волости достали? Где же ваш отеческий шелом, Верный щит, копьё из ляшской стали? Чтоб ворота Полю запереть, Вашим стрелам время зазвенеть За русскую землю, За Игоревы раны — Удалого сына Святославича! [B]12[/B] Уж не течёт серебряной струёю К Переяславлю-городу Сула. Уже Двина за полоцкой стеною Под клик поганых в топи утекла. Но Изяслав, Васильков сын, мечами В литовские шеломы позвонил, Один с своими храбрыми полками Всеславу-деду славы прирубил. И сам, прирублен саблею калёной, В чужом краю, среди кровавых трав, Кипучей кровью в битве обагрённый, Упал на щит червлёный, простонав: — Твою дружину, княже, приодели Лишь птичьи крылья у степных дорог, И полизали кровь на юном теле Лесные звери, выйдя из берлог. — И в смертный час на помощь храбру мужу Никто из братьев в бой не поспешил. Один в степи свою жемчужну душу Из храброго он тела изронил. Через златое, братья, ожерелье Ушла она, покинув свой приют. Печальны песни, замерло веселье, Лишь трубы городенские поют… [B]13[/B] Ярослав и правнуки Всеслава! Преклоните стяги! Бросьте меч! Вы из древней выскочили славы, Коль решили честью пренебречь. Это вы раздорами и смутой К нам на Русь поганых завели, И с тех пор житья нам нет от лютой Половецкой проклятой земли! [B]14[/B] Шёл седьмой по счету век Троянов. Князь могучий полоцкий Всеслав Кинул жребий, в будущее глянув, О своей любимой загадав. Замышляя новую крамолу, Он опору в Киеве нашёл И примчался к древнему престолу, И копьём ударил о престол. Но не дрогнул старый княжий терем, И Всеслав, повиснув в синей мгле, Выскочил из Белгорода зверем — Не жилец на киевской земле. И, звеня секирами на славу, Двери новгородские открыл, И расшиб он славу Ярославу, И с Дудуток через лес-дубраву До Немиги волком проскочил. А на речке, братья, на Немиге Княжью честь в обиду не дают — День и ночь снопы кладут на риге, Не снопы, а головы кладут. Не цепом — мечом своим булатным В том краю молотит земледел, И кладёт он жизнь на поле ратном, Веет душу из кровавых тел. Берега Немиги той проклятой Почернели от кровавых трав — Не добром засеял их оратай, А костями русскими — Всеслав. [B]15[/B] Тот Всеслав людей судом судил, Города Всеслав князьям делил, Сам всю ночь, как зверь, блуждал в тумане, Вечер — в Киеве, до зорь — в Тмуторокани, Словно волк, напав на верный путь, Мог он Хорсу бег пересягнуть. [B]16[/B] У Софии в Полоцке, бывало, Позвонят к заутрене, а он В Киеве, едва заря настала, Колокольный слышит перезвон. И хотя в его могучем теле Обитала вещая душа, Всё ж страданья князя одолели И погиб он, местию дыша. Так свершил он путь свой небывалый. И сказал Боян ему тогда: «Князь Всеслав! Ни мудрый, ни удалый Не минуют божьего суда». [B]17[/B] О, стонать тебе, земля родная, Прежние годины вспоминая И князей давно минувших лет! Старого Владимира уж нет. Был он храбр, и никакая сила К Киеву б его не пригвоздила. Кто же стяги древние хранит? Эти — Рюрик носит, те — Давид, Но не вместе их знамёна плещут, Врозь поют их копия и блещут. [BRЧасть третья 1[/B] Над широким берегом Дуная, Над великой Галицкой землёй Плачет, из Путивля долетая, Голос Ярославны молодой: — Обернусь я, бедная, кукушкой, По Дунаю-речке полечу И рукав с бобровою опушкой, Наклонясь, в Каяле омочу. Улетят, развеются туманы, Приоткроет очи Игорь-князь, И утру кровавые я раны, Над могучим телом наклонясь. Далеко в Путивле, на забрале, Лишь заря займётся поутру, Ярославна, полная печали, Как кукушка, кличет на юру: — Что ты, Ветер, злобно повеваешь, Что клубишь туманы у реки, Стрелы половецкие вздымаешь, Мечешь их на русские полки? Чем тебе не любо на просторе Высоко под облаком летать, Корабли лелеять в синем море, За кормою волны колыхать? Ты же, стрелы вражеские сея, Только смертью веешь с высоты. Ах, зачем, зачем моё веселье В ковылях навек развеял ты? На заре в Путивле причитая, Как кукушка раннею весной, Ярославна кличет молодая, На стене рыдая городской: — Днепр мой славный! Каменные горы В землях половецких ты пробил, Святослава в дальние просторы До полков Кобяковых носил. Возлелей же князя, господине, Сохрани на дальней стороне, Чтоб забыла слёзы я отныне, Чтобы жив вернулся он ко мне! Далеко в Путивле, на забрале, Лишь заря займётся поутру, Ярославна, полная печали, Как кукушка, кличет на юру: — Солнце трижды светлое! С тобою Каждому приветно и тепло. Что ж ты войско князя удалое Жаркими лучами обожгло? И зачем в пустыне ты безводной Под ударом грозных половчан Жаждою стянуло лук походный, Горем переполнило колчан? [B]2[/B] И взыграло море. Сквозь туман Вихрь промчался к северу родному — Сам господь из половецких стран Князю путь указывает к дому. Уж погасли зори. Игорь спит. Дремлет Игорь, но не засыпает. Игорь к Дону мыслями летит До Донца дорогу измеряет. Вот уж полночь. Конь давно готов. Кто свистит в тумане за рекою? То Овлур. Его условный зов Слышит князь, укрытый темнотою: — Выходи, князь Игорь! — И едва Смолк Овлур, как от ночного гула Вздрогнула земля, Зашумела трава, Буйным ветром вежи всколыхнуло. В горностая-белку обратясь, К тростникам помчался Игорь-князь, И поплыл, как гоголь по волне, Полетел, как ветер, на коне. Конь упал, и князь с коня долой, Серым волком скачет он домой. Словно сокол, вьётся в облака, Увидав Донец издалека. Без дорог летит и без путей, Бьёт к обеду уток-лебедей. Там, где Игорь соколом летит, Там Овлур, как серый волк, бежит, Все в росе от полуночных трав, Борзых коней в беге надорвав. [B]3[/B] Уж не каркнет ворон в поле, Уж не крикнет галка там, Не трещат сороки боле, Только скачут по кустам. Дятлы, Игоря встречая, Стуком кажут путь к реке, И, рассвет весёлый возвещая, Соловьи ликуют вдалеке. [B]4[/B] И, на волнах витязя лелея, Рек Донец: — Велик ты, Игорь-князь! Русским землям ты принёс веселье, Из неволи к дому возвратясь. — О, река! — ответил князь. — Немало И тебе величья! В час ночной Ты на волнах Игоря качала, Берег свой серебряный устлала Для него зелёною травой. И когда дремал он под листвою, Где царила сумрачная мгла, Страж ему был гоголь над водою, Чайка князя в небе стерегла. [B]5[/B] А не всем рекам такая слава. Вот Стугна, худой имея нрав, Разлилась близ устья величаво, Все ручьи соседние пожрав, И закрыла Днепр от Ростислава, И погиб в пучине Ростислав. Плачет мать над тёмною рекою, Кличет сына-юношу во мгле, И цветы поникли, и с тоскою Приклонилось дерево к земле. [B]6[/B] Не сороки вО поле стрекочут, Не вороны кличут у Донца — Кони половецкие топочут, Гзак с Кончаком ищут беглеца. И сказал Кончаку старый Гзак: — Если сокол улетает в терем, Соколёнок попадёт впросак — Золотой стрелой его подстрелим. — И тогда сказал ему Кончак: — Если сокол к терему стремится, Соколёнок попадёт впросак — Мы его опутаем девицей. — Коль его опутаем девицей, — Отвечал Кончаку старый Гзак, — Он с девицей в терем свой умчится, И начнёт нас бить любая птица В половецком поле, хан Кончак! [B]7[/B] И изрёк Боян, чем кончить речь Песнотворцу князя Святослава: — Тяжко, братья, голове без плеч, Горько телу, коль оно безглаво. — Мрак стоит над Русскою землёй: Горько ей без Игоря одной. [B]8[/B] Но восходит солнце в небеси — Игорь-князь явился на Руси. Вьются песни с дальнего Дуная, Через море в Киев долетая. По Боричеву восходит удалой К Пирогощей богородице святой. И страны рады, И веселы грады. Пели песню старым мы князьям, Молодых настало время славить нам: Слава князю Игорю, Буй-тур Всеволоду, Владимиру Игоревичу! Слава всем, кто, не жалея сил, За христиан полки поганых бил! Здрав будь, князь, и вся дружина здрава! Слава князям и дружине слава!
Рыбная лавка
Николай Алексеевич Заболоцкий
И вот забыв людей коварство, Вступаем мы в иное царство.Тут тело розовой севрюги, Прекраснейшей из всех севрюг, Висело, вытянувши руки, Хвостом прицеплено на крюк. Под ней кета пылала мясом, Угри, подобные колбасам, В копченой пышности и лени Дымились, подогнув колени, И среди них, как желтый клык, Сиял на блюде царь-балык.О самодержец пышный брюха, Кишечный бог и властелин, Руководитель тайный духа И помыслов архитриклин! Хочу тебя! Отдайся мне! Дай жрать тебя до самой глотки! Мой рот трепещет, весь в огне, Кишки дрожат, как готтентотки. Желудок, в страсти напряжен, Голодный сок струями точит, То вытянется, как дракон, То вновь сожмется что есть мочи, Слюна, клубясь, во рту бормочет, И сжаты челюсти вдвойне… Хочу тебя! Отдайся мне!Повсюду гром консервных банок, Ревут сиги, вскочив в ушат. Ножи, торчащие из ранок, Качаются и дребезжат. Горит садок подводным светом, Где за стеклянною стеной Плывут лещи, объяты бредом, Галлюцинацией, тоской, Сомненьем, ревностью, тревогой… И смерть над ними, как торгаш, Поводит бронзовой острогой.Весы читают «Отче наш», Две гирьки, мирно встав на блюдце, Определяют жизни ход, И дверь звенит, и рыбы бьются, И жабры дышат наоборот.
Разве ты объяснишь мне
Николай Алексеевич Заболоцкий
Разве ты объяснишь мне — откуда Эти странные образы дум? Отвлеки мою волю от чуда, Обреки на бездействие ум.Я боюсь, что наступит мгновенье, И, не зная дороги к словам, Мысль, возникшая в муках творенья, Разорвет мою грудь пополам.Промышляя искусством на свете, Услаждая слепые умы, Словно малые глупые дети, Веселимся над пропастью мы.Но лишь только черед наступает, Обожженные крылья влача, Мотылёк у свечи умирает, Чтобы вечно пылала свеча!
Птицы
Николай Алексеевич Заболоцкий
Колыхаясь еле-еле Всем ветрам наперерез, Птицы легкие висели, Как лампады средь небес.Их глаза, как телескопики, Смотрели прямо вниз. Люди ползали, как клопики, Источники вились.Мышь бежала возле пашен, Птица падала на мышь. Трупик, вмиг обезображен, Убираем был в камыш.В камышах сидела птица, Мышку пальцами рвала, Изо рта ее водица Струйкой на землю текла.И сдвигая телескопики Своих потухших глаз, Птица думала. На холмике Катился тарантас.Тарантас бежал по полю, В тарантасе я сидел И своих несчастий долю Тоже на сердце имел.
Прощание
Николай Алексеевич Заболоцкий
Прощание! Скорбное слово! Безгласное темное тело. С высот Ленинграда сурово Холодное небо глядело. И молча, без грома и пенья, Все три боевых поколенья В тот день бесконечной толпою Прошли, расставаясь с тобою. В холодных садах Ленинграда, Забытая в траурном марше, Огромных дубов колоннада Стояла, как будто на страже. Казалось, высоко над нами Природа сомкнулась рядами И тихо рыдала и пела, Узнав неподвижное тело.Но видел я дальние дали И слышал с друзьями моими, Как дети детей повторяли Его незабвенное имя. И мир исполински прекрасный Сиял над могилой безгласной, И был он надежен и крепок, Как сердца погибшего слепок.
Прощание с друзьями
Николай Алексеевич Заболоцкий
В широких шляпах, длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений, Давным-давно рассыпались вы в прах, Как ветки облетевшие сирени.Вы в той стране, где нет готовых форм, Где всё разъято, смешано, разбито, Где вместо неба — лишь могильный холм И неподвижна лунная орбита.Там на ином, невнятном языке Поёт синклит беззвучных насекомых, Там с маленьким фонариком в руке Жук-человек приветствует знакомых.Спокойно ль вам, товарищи мои? Легко ли вам? И всё ли вы забыли? Теперь вам братья — корни, муравьи, Травинки, вздохи, столбики из пыли.Теперь вам сестры — цветики гвоздик, Соски сирени, щепочки, цыплята… И уж не в силах вспомнить ваш язык Там наверху оставленного брата.Ему ещё не место в тех краях, Где вы исчезли, лёгкие, как тени, В широких шляпах, длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений.