У нас собака и петух
У нас собака и петух читать любили книги вслух. Они тайком входили в дом, снимали с полки толстый том. Теперь уж нечего скрывать, да я и не скрываю, хотелось очень мне узнать, про что они читают. Читали книжки про принцесс и про технический прогресс, про кораблекрушения и про землетрясения. Потом шептали: «Да-да-да!» и добавляли: — Вот беда! А что творится в мире, в Мали и на Памире? Ведь это в Африке, в Мали, страну сугробы замели! Ведь это на Памире слоны заговорили! У нас собака и петух читать любили книги вслух. А это, как известно, не менее чудесно.
Похожие по настроению
Про Вовку и собаку Малютку (отрывок из сборника «Вовка — добрая душа»)
Агния Барто
Щенок соседский так подрос. Его зовут Малюткой, Но он теперь огромный пёс, С трудом влезает в будку. Сидит Малютка на цепи. Что тут поделаешь? Терпи! Такая уж работа! Пройдёт ли мимо кто-то, Откроют ли ворота, Он глядит по сторонам — Вы куда идёте? К нам? Лает как положено На каждого прохожего. На кошку тявкает всегда, Распугивает кур… Да только вот одна беда — Спит крепко чересчур. Пусть во двор въезжает кто-то, Пусть гремят грузовики, Пусть врываются в ворота Посторонние щенки, Он не вылезет из будки, Позабудьте о Малютке. — Ну-ка вылезай-ка!— Сердится хозяйка. Говорит: — Тебя продам, Ты ленив не по годам, Я возьму щенка другого, Не такого лодыря! Нет, совсем не хочет Вова, Чтоб Малютку продали. Что тогда с беднягой будет? Уведут куда-нибудь?.. Он теперь собаку будит, Стоит только ей заснуть. Спит собака на цепи, Он кричит: — Не спи, не спи! Хочет он помочь собаке, Он дежурит у ворот, Подаёт Малютке знаки: — Появился пешеход, Показалась кошка, Ну, полай немножко! Ну, проснись, Ты на работе! Лай скорей — Идут две тёти! Ты полай им! А потом Помаши скорей хвостом! Так пристанет он к Малютке,— Пёс как выскочит из будки, Как залает! А потом Машет весело хвостом. Читать полное произведение.
Птичий рынок 2
Эдуард Николавевич Успенский
Птичий рынок, Птичий рынок… Золотым июньским днем Между клеток и корзинок Ходим с папою вдвоем. Видим — рыбки продаются, Плавники горят огнем. Мы на рыбок посмотрели И решили, что берем! Раздавал котят бесплатно Симпатичный продавец. На котят мы посмотрели, Посмотрели, Посмотрели — И забрали наконец. Тут нам белку предложили. — Сколько стоит? — Пять рублей. — На нее мы посмотрели, Посмотрели, Посмотрели — Надо взять ее скорей! И совсем перед уходом Мы увидели коня. На него мы посмотрели Посмотрели, Посмотрели, Посмотрели, Посмотрели… И купили для меня. А потом пошли домой, Всех зверей забрав с собой. Вот подходим к нашей двери, Вот решили постучать. Мама в щелку посмотрела, Посмотрела, Посмотрела, Посмотрела, Посмотрела… И решила: не пускать!
Я рисую
Эмма Мошковская
Здесь нарисован грустный кот . Он очень одинокий кот. А на другом листе – Щенок. Он тоже одинок!А это – одинокий дом. Пусть в немЖивут они вдвоём!Они не уживутся:ВдвоёмОни дерутся!..
Купите собаку
Ирина Токмакова
Не верблюда, не корову, Не бизона, не коня, Я прошу вас, Чтоб щеночка Вы купили для меня. Пёсик — Хвост, четыре лапки— Много места не займёт. Он не слон и не горилла, Не кабан, не бегемот. Въедет в новую квартиру, Будет тоже новосёл. Он не волк и не лисица, Не медведь и не осёл. Пёсик съест совсем немного: В кухне косточку сгрызёт. Он не рысь, не лев, не пума, Не дельфин, не кашалот! Имя я щенку придумал И его видал во сне. Я мечтаю: вот бы завтра Мой щенок пришёл ко мне!
Воображения достойный мир
Николай Олейников
Воображения достойный мир передо мною расстилался Лапками своими задумчиво кузнечик шевелил Я плакал в тишине, и я смеялся.
Две собаки
Петр Вяземский
«За что ты в спальне спишь, а зябну я в сенях?» — У мопса жирного спросил кобель курчавый. «- За что? — тот отвечал. — Вся тайна в двух словах: Ты в дом для службы взят, а я взят для забавы».
Собака и мальчик
Римма Дышаленкова
В порыве рожденных обидой затей собака и мальчик ушли от людей. Идут через горы и час и другой, идут по сугробам пурги снеговой. Косматый и черный терьер впереди, суровый хозяин его — позади. «Пусть мама-поплачет, замерзнем в снегу». И тихо собака сказала: «Угу». Вздыхает собака: «В шкафу мармелад, другие собаки придут и съедят. Другие мальчишки в квартиру войдут, из дома гитару твою унесут, и книги, и лыжи, и два рюкзака, а маме подарят другого щенка…» Уселась собака на мокром снегу: «Как хочешь, я дальше идти не могу. Подумай, а мама найдет или нет без нас чертежи твоих новых ракет?» Мальчишка сказал: «Что ж, вернемся домой и спросим об этом у мамы самой…»
Книжка про книжки
Самуил Яковлевич Маршак
У Скворцова Гришки Жили-были книжки — Грязные, лохматые, Рваные, горбатые, Без конца и без начала, Переплёты — как мочала, На листах — каракули. Книжки горько плакали. Дрался Гришка с Мишкой, Замахнулся книжкой, Дал разок по голове — Вместо книжки стало две. Горько жаловался Гоголь: Был он в молодости щеголь, А теперь, на склоне лет, Он растрёпан и раздет. У бедняги Робинзона Кожа содрана с картона, У Крылова вырван лист, А в грамматике измятой На странице тридцать пятой Нарисован трубочист. В географии Петрова Нарисована корова И написано: «Сия География моя. Кто возьмёт её без спросу, Тот останется без носу!» — Как нам быть? — спросили книжки. Как избавиться от Гришки? И сказали братья Гримм: — Вот что, книжки, убежим! Растрёпанный задачник, Ворчун и неудачник, Прошамкал им в ответ: — Девчонки и мальчишки Везде калечат книжки. Куда бежать от Гришки? Нигде спасенья нет! — Умолкни, старый минус, — Сказали братья Гримм, — И больше не серди нас Брюзжанием своим! Бежим в библиотеку. В центральный наш приют, Там книжку человеку В обиду не дают! — Нет,— сказала «Хижина Дяди Тома». — Гришкой я обижена, Но останусь дома! — Идём! — ответил ей Тимур, — Ты терпелива чересчур! — Вперёд! — воскликнул Дон Кихот, И книжки двинулись в поход. Беспризорные калеки Входят в зал библиотеки. Светят лампы над столом, Блещут полки за стеклом. В переплётах тёмной кожи, Разместившись вдоль стены, Словно зрители из ложи, Книжки смотрят с вышины. Вдруг задачник-неудачник Побледнел и стал шептать: — Шестью восемь — Сорок восемь. Пятью девять — Сорок пять! География в тревоге К двери кинулась, дрожа. В это время на пороге Появились сторожа. Принесли они метёлки, Стали залы убирать, Подметать полы и полки, Переплёты вытирать. Чисто вымели повсюду: И за вешалкой, в углу, Книжек порванную груду Увидали на полу — Без конца и без начала, Переплёты — как мочала, На листах — каракули… Сторожа заплакали: — Бесприютные вы, книжки, Истрепали вас мальчишки! Отнесём мы вас к врачу, К Митрофану Кузьмичу. Он вас, бедных, пожалеет, И подчистит, и подклеит, И обрежет, и сошьёт, И оденет в переплёт! Песня библиотечных книг: К нам, беспризорные Книжки-калеки, В залы просторные библиотеки! Книжки-бродяги, Книжки-неряхи, Здесь из бумаги Сошьют вам рубахи. Из коленкора Куртки сошьют, Вылечат скоро И паспорт дадут. К нам, беспризорные Книжки-калеки, В залы просторные библиотеки! Вышли книжки из больницы, Починили им страницы, Переплёты, корешки, Налепили ярлыки. А потом в просторном зале Каждой полку указали. Встал задачник в сотый ряд, Где задачники стоят. А Тимур с командой вместе Встал на полку номер двести. Словом, каждый старый том Отыскал свой новый дом. А у Гришки неудача: Гришке задана задача. Стал задачник он искать. Заглянул он под кровать, Под столы, под табуретки, Под диваны и кушетки. Ищет в печке, и в ведре, И в собачьей конуре. Гришке горько и обидно, А задачника не видно. Что тут делать? Как тут быть? Где задачник раздобыть? Остаётся — с моста в реку Иль бежать в библиотеку! Говорят, в читальный зал Мальчик маленький вбежал И спросил у строгой тёти: — Вы тут книжки выдаёте? А в ответ со всех сторон Закричали книжки: — Вон! [I]От автора[/I] Написал я эту книжку Много лет тому назад, А на днях я встретил Гришку По дороге в Ленинград. Он давно уже не Гришка, А известный инженер. У него растёт сынишка, Очень умный пионер. Побывал у них я дома, Видел полку над столом, Пятьдесят четыре тома Там стояли за стеклом. В переплётах — в куртках новых, Дружно выстроившись в ряд, Встали книжки двух Скворцовых, Точно вышли на парад. А живётся им не худо, Их владельцы берегут. Никогда они оттуда Никуда не убегут!
В хлеву
Саша Чёрный
Пахнет сеном и теплом. Кто там ходит? Кто там дышит? Вьюга пляшет за селом. Ветер веет снег на крыше. Фыркнул добрый старый конь — К сену тянется губами. Смотрит вниз, в глазу — огонь… Кто там бродит под столбами? Поросенок! Хрю-хрю-хрю… Рыльцем в стружках взрыл горбинку И рысцой бежит к ларю Почесать об угол спинку. Две коровы вперебой Всё жуют, вздыхая, жвачку. А теленочек рябой В уголке бодает тачку. Мышь гуляет по стене. Гуси крикнули в клетушке… Что приснилось им во сне? Май? Зеленые опушки? Ветер чуть скрипит крючком. Тишь и тьма. Шуршит солома. Пахнет теплым молоком. Хорошо тому, кто дома!
Интернациональная басня
Владимир Владимирович Маяковский
Петух однажды, дог и вор такой скрепили договор: дог соберет из догов свору, накрасть предоставлялось вору, а петуху про гром побед орать, и будет всем обед. Но это все раскрылось скоро. Прогнали с трона в шею вора. Навертывается мораль: туда же догу не пора ль?
Другие стихи этого автора
Всего: 83Унижение красоты
Римма Дышаленкова
Когда не удивляет красота живительно зеленого листа, когда тебя уже не потрясает река, что никогда не иссякает. И завязь, и налитый соком плод, и женщина, что сына принесет! Когда и сын — не сын, когда и брат — не брат, когда и дом — не дом, когда отец не свят, не милосердны дочка и сестра, жена не слышит твоего ребра… Когда случится униженье красоты, от ран и боли кем спасешься ты? Не даст лекарства одичалый лист, вода не напоит, не исцелит, отравлен нелюбовью, горький плод болезнь и разрушенье принесет. Унижен сын — ему отец не свят, унижен брат — уже не брат, а враг, и женщина, унижена в любви, возненавидит все пути твои… Тогда и рухнут связи и мосты. Да не случится униженье красоты.
Вдохновение
Римма Дышаленкова
Бегите от любви в работу, крушите монолиты скал, а в них — бетонно и бесплотно — ваш и возникнет идеал. Бросайте яростные краски, бросайте прямо в белый свет! И в них стремительно-прекрасный взойдет возлюбленной портрет. И встанет ночью в изголовье… Но лишь коснетесь вы его, он обернется горьким словом стихотворенья одного… И как ни странно откровение, я знаю, что ни говори: во всех стихиях вдохновение — преодоление любви.
И молнии били
Римма Дышаленкова
И молнии били, но мы приближались друг к другу. И лезвия их прижигали траву на тропе. Но мы одолели с тобой вековую разлуку, пусть будут и молнии в нашей безвинной судьбе. Послушные мы, не желаем стихии перечить. Минует огонь эту пядь беззащитной земли. Какие-то люди сердито идут нам навстречу, и тоже, как молнии, взгляды свои пронесли. Как трудно теперь, мой любимый, к тебе прикоснуться, вдруг молнии-люди над нашей любовью взовьются.
Уехал
Римма Дышаленкова
Уехал. Заштопать на сердце прореху, из страха, с размаха, судьбе на потеху, изведать далекое в далях скитание, изладить разлады, сыскать сострадание. Уехал! Вот умница, вот полководец: дожди иссушил, снегопады развеял. Теперь при такой чужестранной погоде дождаться тебя будет много труднее. А я поджидаю на облачке белом. Гляжу со слезами сквозь ветер косматый: — Ну, что ты наделал! Ах, что ты наделал, мятущийся и без вины виноватый?
Внезапная мудрость
Римма Дышаленкова
Невежды упорны. Беспечны глупцы. Буяны лелеют свою безрассудность. Но в горе, как в буре, все люди — пловцы, и всех настигает внезапная мудрость.
Четверостишия «Тише вы»
Римма Дышаленкова
Цикл стиховЗемляк Среди наших земляков он один у нас таков: он и к дружбе тяготеет, и к предательству готов. Гурман Вкушая дружбу, понял я, что очень вкусные друзья. Вкусил врага на ужин: враги намного хуже. Самохвал О, если б самохвал был само-хвал! Он требует моих, твоих похвал. Беда ли, что не стоит он того? Беда, что я вовсю хвалю его. Ханжа Он созерцал «Венеру» Тициана для выполненья государственного плана. Ревность Люблю родной завод. О, сколько бед в любви моей, сколь ревности и злости! Ко мне не ходит в гости мой сосед, я тоже не хожу к ревнивцу в гости. На пути к штампу Его назвали многогранным, и он доверчиво, как школьник, гранил себя весьма исправно и стал похож на треугольник. Мираж Реальный, будто новенький гараж, явился мне из воздуха мираж. — Уйди, мираж! — сказал я гаражу. Гараж в ответ: «Обижен, ухожу». Смешные нынче стали миражи, уж ты ему и слова не скажи. Дешевая продукция Наше промобъединение производит впечатление. Нет дешевле ничего впечатления того. Я и идея У меня в голове есть идея. Я идеей в идее владею. И случается проблеск иной, что идея владеет и мной. А на деле ни я, ни идея абсолютно ничем не владеем. История История, друзья мои, всегда правдива, история, друзья мои, всегда права. Об этом говорит всегда красноречиво чья-нибудь отрубленная голова. Парадокс Наука устраняет парадокс, художник парадоксы добывает. Но парадоксу это невдомек, ведь парадоксы истины не знают. Прекрасное и безобразное Уничтожая безобразное, прекрасное сбивалось с ног. — Но я люблю тебя, прекрасное, — шептал восторженно порок. Бессовестная статуя Когда бы у статуи совесть была, она бы сама с пьедестала сошла. Пошла бы, куда ее совесть велит, Но совести нет, вот она и стоит. Идеалист и материалист Спорят два философа устало, древний спор уму непостижим: — Это бог ведет людей к финалу! — Нет, мы сами к финишу бежим! Творчество Ученый паучок, философ и жуир, познал весь белый свет и весь подлунный мир, и взялся сотворить всемирную картину, но получилась только паутина. Дедукция Этот метод очень важен. Если вор — прокурор, то дедукция подскажет, что судья подавно вор. Ошибочно Ни матери не понял, ни отца, ни старика не видел, ни калеку и заявлял с улыбкой мудреца: «Ошибочно считаюсь человеком». Под каблуком Зачем ему семья и дом? Он жить привык под каблуком: любой каблук повыше ему заменит крышу. Трос От тяжести порвался трос и стал похожим на вопрос. Я тоже был надежным тросом, а стал язвительным вопросом. Стыдливый страус Обычный страус не стыдился от страха скрыться под песком, а этот от стыда прикрылся еще и фиговым листком. Гонение на влюбленных При всех эпохах и законах гоненье было на влюбленных. От страха за такую жизнь влюбленные перевелись. И правда, чем гонимым быть, уж лучше вовсе не любить. Дитя Идти боится по лесной дорожке, страшится муравья и конопли. Сторонится коровы и земли. Не ест ни молока и ни картошки. На Урале Далеко-далеко на Урале ящер с ящерицей проживали. Жили двести лет, а может, триста между хрусталей и аметистов. А теперь на шлаковых отвалах ящеров и ящериц не стало, да и бесполезных самоцветов на Урале тоже больше нету. Любитель тупика Зашел в тупик — доволен тупиком. Но в тупике возник родник. Вся жизнь ушла на битву с родником. А что ж тупик? Тупик теперь в болотце. А что ж родник? Как лился, так и льется.
Обсидиан
Римма Дышаленкова
На синем краю травостойной, душистой планеты и море похоже на солнце, и солнце похоже не ветер, и розы цветут, и кипит молодой виноград, и персики зреют, и груши усладой пьянят. Мы двое на море под парусом встречи-разлуки. И волны морские теплы, как любимые руки, и камни приморские влажно и нежно блестят, и губы то руки целуют, то пьют виноград. Но море уходит, и в камне возникли узоры, и в камень свернулось пространство беспечного моря: и море и суша, и роза и груша — теперь талисман, мерцающий камень в ладони, наверное, обсидиан?
Роза
Римма Дышаленкова
— Для кого цветешь в долине, роза? — спрашивал ревниво соловей. Отвечала красная нервозно: — Если можешь, пой повеселей! Ночь провел перед цветком прекрасным молодой взволнованный поэт: — Для кого цветешь ты, мне неясно? — Я цвету не для поэтов, нет… Утром рано подошел садовник, землю каменистую взрыхлил, поглядел на гордую любовно, безответно руки уронил. Но когда погасли в небе звезды, подступило море к берегам, и открылась раковина розы, и припало море к лепесткам. Море розу ласково качало, и, не помня больше ничего, роза и цвела и расцветала на плече у моря своего. Вся земля покрылась нежным цветом, в небе стали радуги гореть. Соловью, садовнику, поэту оставалось только песни петь…
Морские камешки
Римма Дышаленкова
Желтый, красный, снежно-вьюжный, круглый, плоский и овальный, перламутрово-жемчужный и орехово-миндальный… Что им моря бури-ветры? Знают камешки порядок: просто надобно при этом повернуться с боку на бок. Под палящим белым солнцем камню лучше не вертеться, надо преданно и ровно в очи солнышку глядеться. Не летать подобно птице, не мечтать подобно богу, если речка с гор примчится, уступить реке дорогу… Все познали, все видали, аккуратные такие. Разве молния ударит в эти камешки морские?
Окарина
Римма Дышаленкова
Все море полно совершенства и блеска, тревоги, любви, и я не таю удивленные, детские чувства свои. Малы, незначительны, необязательны, мы, может быть, с привкусом лжи, но лики людские, как волны морские, подвижны, свежи. Художник дельфинов из пепельной глины у моря лепил. И звук окарины из белых дельфинов над морем поплыл. Но звук окарины и белых дельфинов художник раздал по рублю. А губы художника в пепельной глине шептали: «Я море люблю. Я море люблю, переливы марины и профиль скалы Карадаг, но вот сотворяю из глины дельфинов, у нас, у людей, это так… В свиданиях с морем искать воскресений, молить о любви, о тех, кто вдали и вдали совершенен, но только — вдали».
Пески и храмы
Римма Дышаленкова
И люди будут, как песок. ПреданиеВ пустынях стоят маяки: священные, вечные храмы. Их кто-то поставил упрямый, там чистые бьют родники.Пустыня прекрасна, как смерть, прекрасен песок-разрушитель: заносит иную обитель, и вот уж обители нет!Но в храме — духовная сила, она все живое сплотила для жизни вокруг родника: оплот в этой бездне песка.Они равносильны пока: строитель и разрушитель, песок и живая обитель… но в мире все больше песка.
Святыня подвига
Римма Дышаленкова
Прошли пилоты — русский и узбек, звездой Чулпан сверкнула стюардесса. Висит в салоне девичий портрет, весенний, будто ветер поднебесный. Наш самолет летит в Кашкадарью, рабочий рейс на юг Узбекистана. — Что за портрет,- соседу говорю,- портреты в самолете — это странно! Сосед мой виноград перебирал, был удручен своим солидным весом. Тогда в салоне голос прозвучал, высокий голос юной стюардессы: «Товарищи, в этом самолете совершила свой подвиг стюардесса Надя Курченко. Во время полета по маршруту Сухуми — Батуми она преградила бандитам путь в кабину к пилотам. Надежда Курченко посмертно награждена орденом Красного Знамени. В салоне самолета — ее портрет. Эта реликвия является залогом безопасности нашего полета». Притихли дети, мой сосед забыл про сетку с виноградом, все пассажиры на портрет подняли трепетные взгляды. В салоне встала тишина. Одни моторы воздух режут. Нам улыбается она с портрета — Курченко Надежда. Летящая средь летных трасс неведомой бессмертной силой святыня подвига всех нас в который раз объединила. — Будь счастлива, звезда Чулпан, — мы повторяли после рейса. — Теперь наш рейс в Афганистан, — в ответ сказала стюардесса.