Баллада о графине Эллен де Курси
Известно ли Вам, о мой друг, что в Бретани Нет лучше — хоть камни спроси! — Нет лучше средь божьих созданий Графини Эллен де Курси?
Все, что творится в мире, Мы видеть и слышать должны, Для этого нам добрым богом Глаза и уши даны.
Из замка она выплывает, как лебедь, К подъемному мосту идет. Солнце смеется в небе. Нищий стоит у ворот.
Но если случится — излишне Остер и зорок глаз, Тогда это значит — Всевышний Хочет помучить нас.
Влюбленные очи поднять не дерзая, За ней юный паж по следам, А также собака борзая — Любимица доброй madame.
Мы знаем — не редко собака Любимого друга честней, И приятно любить собаку — Никто не ревнует к ней!
Скажу Вам, что нищий был молод и строен И — был он слеп, как поэт. Но — разве слепой не достоин Внимания дамы, — нет?
Слепой завидует зрячим. О, если б он знал, сколько мы В душе нашей тайно прячем Тяжелой и страшной тьмы!
Вздрогнуло сердце графини, в котором Любовь обитала всегда, Бретонка окинула нищего взором: «Достоин внимания, да!»
У всех есть мысли сердца, — У льва, у тебя, у змеи. Но — кто эти мысли знает? И — знаешь ли ты свои?
И вот говорит она нищему: «Слушай! С тобою — графиня Эллен! Мне жаль твою темную душу. Чем я облегчу ее плен?»
Когда ты почувствуешь в сердце Избыток меда иль яда, Отдай его ближним скорее — Зачем тебе лишнее надо?
Madame, — отвечает ей нищий покорно, — Моя дорогая madame Все дни моей жизни черной За Ваш поцелуй я отдам!»
О правде красивой тоскуя, Так жадно душой ее ждешь, Что любишь безумно, как правду, Тобой же рожденную ложь.
«Мой маленький, ты отвернись немного, — Сказала графиня пажу, — Для славы доброго бога Я скромность мою не щажу!»
Как всё — и женщина тоже Игрушка в божьих руках! Подумаем лучше о детях, О ласточках, о мотыльках.
Слепой обнимает стан гордой графини, Устами прижался к устам, Туманится взор ее синий, Сгибается тонкий стан.
Друзья! Да здравствует счастье! Что ж, — пусть его жизнь только миг! Но мудрости в счастье больше, Чем в сотне толстых книг.
Тут гордость графини вдруг страсть одолела. Румяней вечерней зари, Бретонка пажу повелела: «Этьен, о дитя, не смотри!»
Враги наши — чорт и случай — Всегда побеждают нас, И так ты себя не мучай — Греха неизбежен час!
Потом, поднимаясь с земли утомленно, «Убей» — приказала пажу. И радостно мальчик влюбленный Дал волю руке и ножу.
Кто пьет из единой чаши Любовь и ревность вместе, — Тот неизбежно выпьет Красный напиток мести.
Вот, влажные губы платком стирая, Графиня сказала Христу: «Тебе, повелитель рая, Дала я мою чистоту!»
О том, куда ветер дует, Нам честно былинка скажет, Но то, чего женщина хочет — Сам бог не знает даже!
А мальчика нежно и кротко спросила: «Не правда ли, как я добра? О чем же ты плачешь, милый? Идем, нам домой пора!»
Любовь возникает, как пламя, И мы, сгорая в нем, Чудесно становимся сами Прекрасным и ярким огнем.
Он ей не ответил, он только беретом Смахнул капли слез со щек, Но тяжкого вздоха при этом Этьен удержать не мог.
Мы щедро жизнь одаряем! Ведь каждый в нее принес Немножко веселого смеха И полное сердце слез.
Нахмурила черные брови бретонка И, злые сдержав слова, Сбросила с моста ребенка В зеленую воду рва.
Если мы строго осудим Всех, кто достоин кары, — Мы счастливей не будем, Но — опустеет мир старый!
И вновь свои гордые, синие очи Эллен в небеса подняла, «Будь мне судьею, отче, Будь добр, как я была!»
Мы знаем: грехи красоток — Не больше, как милые шутки. А бог — так добр и кроток, А он такой мягкий и чуткий!
Ночью графиня, позвав аббата, Рассказала грехи свои. И были с души ее сняты Грехи за пятнадцать луи.
Все, что творится в мире, Мы видеть и слышать должны, Для этого нам добрым богом Глаза и уши даны.
Все это для мира осталось бы тайной, Не знал бы об этом свет, Но — в лепту попало случайно Девять фальшивых монет.
Но если бывает — излишне Остер и зорок глаз, Тогда это значит — Всевышний Хочет помучить нас.
И вот, раздавая их бедным вилланам, Монах позлословить рад — Нескромность его и дала нам Одну из прекрасных баллад.
Мучительны сердца скорби, — И часто помочь ему нечем, — Тогда мы забавной шуткой Боль сердца успешно лечим!
Похожие по настроению
Аллилуйя
Александр Николаевич Вертинский
М. Юрьевой Ах, вчера умерла моя девочка бедная, Моя кукла балетная в рваном трико. В керосиновом солнце закружилась, победная, Точно бабочка бледная, — так смешно и легко! Девятнадцать шутов с куплетистами Отпевали невесту мою. В куполах солнца луч расцветал аметистами. Я не плачу! Ты видишь? Я тоже пою! Я крещу твою ножку упрямую, Я крещу твой атласный башмак. И тебя, и не ту и ту самую, Я целую — вот так! И за гипсовой маской, спокойной и строгою, Буду прятать тоску о твоих фуэте, О полете шифонном… и многое, многое, Что не знает никто. Даже братья Патэ! Упокой меня. Господи, скомороха смешного, Хоть в аду упокой, только дай мне забыть, что болит! Высоко в куполах трепетало последнее слово «Аллилуйя» — лиловая птица смертельных молитв.
Когда моей подруги взор
Алексей Кольцов
Когда моей подруги взор Мне явно высказал презренье, Другого счастья, мой позор И клятв старейших нарушенье, — Тогда кольцо ее рассек Булатом горского кинжала, И жизнь свою на месть обрек, И злоба мне подругой стала! Я всё к себе на помощь звал: Свинец, и яд, и ухищренья, И сердце силой заставлял Одеться в броню озлобленья — Чтоб сожаленье и любовь К нему уж не были доступны, Чтоб ему пищей были — кровь И пагуба клятвопреступной! Молил я солнце, чтоб оно Свои лучи на грудь неверной, Как лаву жгучую, лило И выжгло б сердце лицемерной. Молил я ночь, чтобы она К ее очам не допускала Отрады сладостного сна И горьких слез с них не стирала. Неслись ли тучи, — их молил, Чтоб мраком жизнь ее покрыли; Гремели ль громы, — их просил, Чтобы изменницу сразили. Но с той поры, как весть пришла, Что на земле ее не стало, — Как дуновенье от стекла, От сердца жажда мстить отстала.
Карма
Андрей Белый
Н. А. Григоровой1Мне грустно… Подожди… Рояль, Как будто торопясь и споря, Приоткрывает окна в даль Грозой волнуемого моря.И мне, мелькая мимо, дни Напоминают пенной сменой, Что мы — мгновенные огни — Летим развеянною пеной.Воздушно брызжут дишканты В далекий берег прежней песней… И над роялем смотришь ты Неотразимей и чудесней.Твои огромные глаза! Твои холодные объятья! Но — незабытая гроза — Твое чернеющее платье.2Мы — роковые глубины, Глухонемые ураганы,— Упали в хлынувшие сны, В тысячелетние туманы.И было бешенство огней В водоворотах белой пены. И — возникали беги дней, Существований перемены.Мы были — сумеречной мглой, Мы будем — пламенные духи. Миров испепеленный слой Живет в моем проросшем слухе.3И знаю я; во мгле миров: Ты — злая, лающая Парка, В лесу пугающая сов, Меня лобзающая жарко.Ты — изливала надо мной Свои бормочущие были Под фосфорической луной, Серея вретищем из пыли.Ты, возникая из углов, Тянулась тенью чернорогой, Подняв мышиный шорох слов Над буквой рукописи строгой.И я безумствовал в ночи С тысячелетнею старухой; И пели лунные лучи В мое расширенное ухо.4Летучим фосфором валы Нам освещают окна дома. Я вижу молнии из мглы. И — морок мраморного грома.Твое лучистое кольцо Блеснет над матовою гаммой; И — ночи веют мне в лицо Своею черной орифламмой.И — возникают беги дней, Существований перемены, Как брызги бешеных огней В водоворотах белой пены.И знаю я: во мгле миров Ты — злая, лающая Парка, В лесу пугающая сов, Меня лобзающая жарко.5Приемлю молча жребий свой, Поняв душою безглагольной И моря рокот роковой, И жизни подвиг подневольный.
Возлюбив боль поругания
Елена Гуро
Возлюбив боль поругания, Встань к позорному столбу. Пусть не сорвутся рыдания! — Ты подлежишь суду!Ты не сумел принять мир без содрогания В свои беспомощные глаза, Ты не понял, что достоин изгнания, Ты не сумел ненавидеть палача! ………………. Но чрез ночь приди в запутанных улицах Со звездой горящей в груди… Ты забудь постыдные муки! Мы все тебя ждем в ночи!Мы все тебя ждем во тьме томительной, Ждем тепла твоей любви… Когда смолкнет день нам бойцов не надо, — Нам нужен костер в ночи!А на утро растопчем угли Догоревшей твоей любви И тебе с озлобленьем свяжем руки… ………………. Но жди вечерней зари!
Песня (Кто сколько ни хлопочет)
Кондратий Рылеев
На голос: «Винят меня в народе…» и проч.Кто сколько ни хлопочет, Чтоб сердце защитить, Хоть хочет иль не хочет, Но должен полюбить. Таков закон природы Всегда и был, и есть, И в юношески годы Всяк должен цепи несть. Всяк должен силу страсти Любовной испытать, Утехи и напасти В свою чреду узнать. Я сам не верил прежде Могуществу любви И долго был в надежде Утишить жар в крови. Я прежде надсмехался, Любовь химерой звал, И если кто влюблялся, Я слабым называл. Мечтал я — как возможно Страстьми не обладать И красотой ничтожной Рассудок ослеплять! Но ах! с тех пор уж много Дон в море струй умчал, И о любви так строго Я думать перестал. Узнал, что заблуждался, Обманывал себя И слишком полагался На свой рассудок я. Увы! За то жестоко Мне Купидон отмстил: Он сердце мне глубоко Стрелой любви пронзил! С тех пор, с тех пор страдаю, День целый слезы лью, Крушуся и вздыхаю, Мучения терплю. А та, кем сердце бьется, Жестокая! с другим И шутит, и смеется Страданиям моим!.. Ах! знать, уж небесами Мне суждено страдать И горькими слезами Свою судьбу смягчать.
У всех одинаково бьется
Михаил Кузмин
У всех одинаково бьется, Но разно у всех живет, Сердце, сердце, придется Вести тебе с небом счет. Что значит: «сердечные муки»? Что значит: «любви восторг»? Звуки, звуки, звуки Из воздуха воздух исторг. Какой же гений налепит На слово точный ярлык? Только слух наш в слове «трепет» Какой-то трепет ловить привык. Любовь сама вырастает, Как дитя, как милый цветок, И часто забывает Про маленький, мутный исток. Не следил ее перемены — И вдруг… о, боже мой, Совсем другие стены, Когда я пришел домой! Где бег коня без уздечки? Капризных бровей залом? Как от милой, детской печки, Веет родным теплом. Широки и спокойны струи, Как судоходный Дунай! Про те, про те поцелуи Лучше не вспоминай. Я солнце предпочитаю Зайчику мертвых зеркал, Как Саул, я нашел и знаю Царство, что не искал! Спокойно ли? Ну да, спокойно. Тепло ли? Ну да, тепло. Мудрое сердце достойно, Верное сердце светло. Зачем же я весь холодею, Когда Вас увижу вдруг, И то, что выразить смею,— Лишь рожденный воздухом звук.
Циклоп
Николай Гнедич
Ах, тошно, о Батюшков, жить на свете влюбленным! Микстуры, тинктуры врачей — ничто не поможет; Одно утешенье в любви нам — песни и музы; Утешно в окошко глядеть и песни мурлыкать! Ты сам, о мой друг, давно знаком с сей утехой; Ты бросил давно лекарей и к музам прибегнул. К ним, к ним прибегал Полифем, Циклоп стародавний, Как сделался болен любовью к младой Галатее. Был молод и весел циклоп, и вдруг захирел он: И мрачен, и бледен, и худ, бороды он не бреет, На кудри бумажек не ставит, волос не помадит; Забыл, горемычный, и церковь, к обедне не ходит. По целым неделям сидит в неметеной квартире, Сидит и в окошко глядит на народ православный; То ахнет, то охнет, бедняга, и всё понапрасну; Но стало полегче на сердце, как к музам прибегнул. Вот раз, у окошка присев и на улицу смотря, И ко рту приставив ладонь, затянул он унывно На голос раскатистый «Чем я тебя огорчила?»: «Ах, чем огорчил я тебя, прекрасная нимфа? О ты, что барашков нежней, резвее козленков, Белее и слаще млека, но горше полыни!.. Ты ходишь у окон моих, а ко мне не заглянешь; Лишь зазришь меня, и бежишь, как теленок от волка. Когда на гостином дворе покупала ты веер, Тебя я узрел, побледнел, полюбил, о богиня! С тех пор я не ем и не сплю я, а ты и не тужишь; Мне плач, тебе смех!.. Но я знаю, сударыня, знаю, Что немил тебе мой наморщенный лоб одноглазый. Но кто же богаче меня? Пью всякий день кофе, Табак я с алоем курю, ем щи не пустые; Квартира моя, погляди ты, как полная чаша! Есть кошка и моська, часы боевые с кукушкой, Хотя поизломанный стол, но красного древа, И зеркало, рот хоть кривит, но зато в три аршина. А кто на волынке, как я, припевая, играет? Тебя я, пастушка, пою и в полдень и в полночь, Тебя, мой ангел, пою на заре с петухами! Приди, Галатея, тебя угощу я на славу! На Красный Кабак на лихом мы поедем есть вафли; Ты станешь там в хоре плясать невинных пастушек; Я, трубку куря, на ваш хор погляжу с пастухами Иль с ними и сам я вступлю в состязанье на дудках, А ты победителя будешь увенчивать вафлей! Но если, о нимфа, тебе моя рожа противна, Приди и, в печке моей схватив головешку, Ты выжги, злодейка, мой глаз, как сердце мне выжгла!.. О циклоп, циклоп, куда твой рассудок девался? Опомнись, умойся, надень хоть сюртук, и завейся, И, выйдя на Невский проспект, пройдись по бульвару, Три раза кругом обернися и дунь против ветра, И имя навеки забудешь суровой пастушки. Мой прадед, полтавский циклоп, похитил у Пана Сей верный рецепт от любви для всех земнородных». Так пел горемычный циклоп; и, встав, приоделся, И, выйдя на Невский проспект, по бульвару прошелся, Три раза кругом обернулся и на ветер дунул, И имя забыл навсегда суровой пастушки.О Батюшков! станем и мы, если нужда случится, Себя от любви исцелять рецептом циклопа.
К неверной
Николай Михайлович Карамзин
Рассудок говорит: «Всё в мире есть мечта!» Увы! несчастлив тот, кому и сердце скажет: «Всё в мире есть мечта!», Кому жестокий рок то опытом докажет. Тогда увянет жизни цвет; Тогда несносен свет; Тогда наш взор унылый На горестной земле не ищет ничего, Он ищет лишь… могилы!.. Я слышал страшный глас, глас сердца моего, И с прелестью души, с надеждою простился; Надежда умерла, — и так могу ли жить? Когда любви твоей я, милая, лишился, Могу ли что нибудь, могу ль себя любить?.. Кто в жизни испытал всю сладость нежной страсти И нравился тебе, тот… жил и долго жил; Мне должно умереть: так рок определил. Ах! если б было в нашей власти Вовеки пламенно любить, Вовеки в милом сердце жить, Никто б не захотел расстаться с здешним светом; Тогда бы человек был зависти предметом Для жителей небес. — Упреками тебе Скучать я не хочу: упреки бесполезны; Насильно никогда не можем быть любезны. Любви покорно всё, любовь… одной судьбе. Когда от сердца сердце удалится, Напрасно звать его: оно не возвратится. Но странник в горестных местах, В пустыне мертвой, на песках, Приятности лугов, долин воображает, Чрез кои некогда он шел: «Там пели соловьи, там мирт душистый цвел!» Сей мыслию себя страдалец лишь терзает, Но все несчастные о счастьи говорят. Им участь… вспоминать, счастливцу… наслаждаться. Я также вспомню рай, питая в сердце ад. Ах! было время мне мечтать и заблуждаться: Я прожил тридцать лет; с цветочка на цветок С зефирами летал. Киприда свой венок Мне часто подавала; Как резвый ветерок, рука моя играла Со флером на груди прелестнейших цирцей; Армиды Тассовы, лаисы наших дней Улыбкою любви меня к себе манили И сердце юноши быть ветреным учили; Но я влюблялся, не любя. Когда ж узнал тебя, Когда, дрожащими руками Обняв друг друга, всё забыв, Двумя горящими сердцами Союз священный заключив, Мы небо на земле вкусили И вечность в миг один вместили, — Тогда, тогда любовь я в первый раз узнал; Ее восторгом изнуренный, Лишился мыслей, чувств и смерти ожидал, Прелестнейшей, блаженной!.. Но рок хотел меня для горя сохранить; За счастье должно нам несчастием платить. Какая смертная как ты была любима, Как ты боготворима? Какая смертная была И столь любезна, столь мила? Любовь в тебе пылала, И подле сердца моего Любовь, любовь в твоем так сильно трепетала! С небесной сладостью дыханья твоего Она лилась мне в грудь. Что слово, то блаженство; Что взор, то новый дар. Я целый свет забыл, Природу и друзей: Природы совершенство, Друзей, себя, творца в тебе одной любил. Единый час разлуки Был сердцу моему несносным годом муки; Прощаяся с тобой, Прощался я с самим собой… И с чувством обновленным К тебе в объятия спешил; В душевной радости рекою слезы лил; В блаженстве трепетал… не смертным, богом был!.. И прах у ног твоих казался мне священным! Я землю целовал, На кою ты ступала; Как нектар воздух пил, которым ты дышала… Увы! от счастья здесь никто не умирал, Когда не умер я!.. Оставить мир холодный, Который враг чувствительным душам; Обнявшись перейти в другой, где мы свободны Жить с тем, что мило нам; Где царствует любовь без всех предрассуждений, Без всех несчастных заблуждений; Где бог улыбкой встретит нас… Ах! сколько, сколько раз О том в восторге мы мечтали И вместе слезы проливали!.. Я был, я был любим тобой! Жестокая!.. увы! могло ли подозренье Мне душу омрачить? Ужасною виной Почел бы я тогда малейшее сомненье; Оплакал бы его. Тебе неверной быть! Скорее нас творец забудет, Скорее изверг здесь покоен духом будет, Чем милая души мне может изменить! Так думал я… и что ж? на розе уст небесных, На тайной красоте твоих грудей прелестных Еще горел, пылал мой страстный поцелуй, Когда сказала ты другому: торжествуй — Люблю тебя!.. Еще ты рук не опускала, Которыми меня, лаская, обнимала, Другой, другой уж был в объятиях твоих… Иль в сердце… всё одно! Без тучи гром ужасный Ударил надо мной. В волненьи чувств моих Я верить не хотел глазам своим, несчастный! И думал наяву, что вижу всё во сне; Сомнение тогда блаженством было мне — Но ты, жестокая, холодною рукою Завесу с истины сняла!.. Ни вздохом, ни одной слезою Последней дани мне в любви не принесла!.. Как можно разлюбить, что нам казалось мило, Кем мы дышали здесь, кем наше сердце жило? Однажды чувства истощив, Где новых взять для новой страсти? Тобой оставлен я; но, ах! в моей ли власти Неверную забыть? Однажды полюбив, Я должен ввек любить; исчезну обожая. Тебе судьба иная; Иное сердце у тебя — Блаженствуй! Самый гроб меня не утешает; И в вечности я зрю пустыню для себя: Я буду там один! Душа не умирает; Душа моя и там всё будет тосковать И тени милыя искать!
Друзьям
Петр Ершов
Друзья! Оставьте утешенья, Я горд, я не нуждаюсь в них. Я сам в себе найду целенья Для язв болезненных моих. Поверьте, я роптать не стану И скорбь на сердце заключу, Я сам нанес себе ту рану, Я сам ее и залечу. Пускай та рана грудь живую Палящим ядом облила, Пускай та рана, яд волнуя, Мне сердце юное сожгла: Я сам мечтой ее посеял, Слезами сладко растравлял, Берег ее, ее лелеял — И змея в сердце воспитал. К чему же мой бесплодный ропот? Не сам ли терн я возрастил? Хвала судьбе! Печальный опыт Мне тайну новую открыл. Та тайна взор мой просветлила, Теперь загадка решена: Коварно дружба изменила, И чем любовь награждена?. А я, безумец, в ослепленье Себя надеждами питал, И за сердечное мученье Я рай для сердца обещал. Мечта отрадно рисовала Картину счастья впереди, И грудь роскошно трепетала, И сердце таяло в груди. Семейный мир, любовь святая, Надежда радостей земных — И тут она, цветок из рая, И с нею счастье дней моих! Предупреждать ее желанья, Одной ей жить, одну любить И в день народного признанья Венец у ног ее сложить. «Он твой, прекрасная, по праву! Бессмертной жизнию живи. Мое ж все счастие, вся слава В тебе одной, в твоей любви!» Вот мысль, которая живила Меня средь грустной пустоты И ярче солнца золотила Мои заветные мечты… О, горько собственной рукою Свое созданье истребить И, охладев как лед душою, Бездушным трупом в мире жить, Смотреть на жизнь бесстрашным оком, Без чувств — не плакать, не страдать, И в гробе сердца одиноком Остатков счастия искать! Но вам одним слова печали Доверю, милые друзья! Вам сердца хладного скрижали, Не покраснев, открою я. Толпе ж, как памятник надгробный, Не отзовется скорбный стих, И не увидит взор холодный Страданий внутренних моих. И будет чуждо их сознанья, Что кроет сердца глубина — И дни, изжитые в страданье, И ночи жаркие без сна. Не говорите: «Действуй смело! Еще ты можешь счастлив быть!» Нет, вера в счастье отлетела, Неможно дважды так любить. Один раз в жизни светит ясно Звезда живительного дня. А я любил ее так страстно! Она ж… любила ли меня? Для ней лишь жизнь моя горела И стих звучал в груди моей, Она ж… любовь мою презрела, Она смеялася над ней! Еще ли мало жарких даней Ей пылкий юноша принес? Вы новых просите страданий, И новых жертв, и новых слез. Но для того ли, чтобы снова Обидный выслушать ответ, Чтоб вновь облечь себя в оковы И раболепствовать?. О нет! Я не унижусь до молений, Как раб, любви не запрошу. Исток души, язык мучений В душе, бледнея, задушу… Не для нее святая сила Мне пламень в сердце заключила, Нет, не поймет меня она! Не жар в груди у ней — могила, Где жизнь души схоронена.
Игра в аду
Велимир Хлебников
Свою любовницу лаская В объятьях лживых и крутых, В тревоге страсти изнывая, Что выжигает краски их, Не отвлекаясь и враждуя, Меняя ходы каждый миг, И всеми чарами колдуя, И подавляя стоном крик, — Разятся черные средь плена И злата круглых зал, И здесь вокруг трещат полена Чей души пламень сжал. Покой и мрачен и громоздок, Везде поддельные столбы, Здесь потны лица спертый воздух, И с властелинами рабы. Здесь жадность, обнажив копыта Застыла как скала, Другие с брюхом следопыта Приникли у стола. Сражаться вечно в гневе в яри, Жизнь вздернуть за власа, Иль вырвать стон лукавой хари Под визг верховный колеса! Ты не один — с тобою случай! Призвавший жить — возьми отказ! Иль черным ждать благополучья? Сгорать для кротких глаз? Они иной удел избрали: Удел восстаний и громов, Удел расколотой скрижали Полета в область странных снов! Один широк был как котел, По нем текло ручьями сало, Другой же хил и вера сёл В чертей не раз его спасала. В очках сидели здесь косые Хвостом под мышкой щекоча, Хромые, лысые, рябые, Кто без бровей, кто без плеча. Здесь стук и грохот кулака По доскам шаткого стола, И быстрый говор: — Какова? Его семерка туз взяла! Перебивают как умело, Как загоняют далеко! Играет здесь лишь смелый, Глядеть и жутко и легко! Вот бес совсем зарвался, — Отчаянье пусть снимет гнет! — Удар… смотри — он отыгрался, Противник охает клянет. О как соседа мерзка харя! Чему он рад чему? Или он думает, ударя, Что мир покорствует ему? — Моя! — черней воскликнул сажи; Четой углей блестят зрачки, — В чертог восторга и продажи Ведут счастливые очки!.. Сластолюбивый грешниц сейм Виясь, как ночью мотыльки, Чертит ряд жарких клейм По скату бесовской руки… И проигравшийся тут жадно Сосет разбитый палец свой, Творец систем, где все так ладно, Он клянчит золотой!.. А вот усмешки, визги, давка, Что? что? Зачем сей крик? Жена стоит, как банка ставка, Ее обнял хвостач старик. Она красавица исподней Взошла, дыхание сдержала, И дышит грудь ее свободней Вблизи веселого кружала. И брошен вверх веселый туз, И пала с шелестом пятерка, И крутит свой мышиный ус Игрок суровый смотрит зорко… И в нефти корчившийся шулер Спросил у черта: — Плохо брат? Затрепетал… — Меня бы не надули! Толкнул соседа шепчет: — Виноват!.. С алчбой во взоре просьбой денег Сквозь гомон, гам и свист, Свой опустя стыдливо веник Стояла ведьма… липнул лист А между тем варились в меди Дрожали, выли и ныряли Ее несчастные соседи… (Здесь судьи строго люд карали!) И влагой той, в которой мыла Она морщинистую плоть, Они, бежа от меди пыла, Искали муку побороть. И черти ставят единицы Уставшим мучиться рабам, И птиц веселые станицы Глаза клюют, припав к губам… Здесь председатель вдохновенно Прием обмана изъяснял, Все знали ложь, но потаенно Урвать победу всяк мечтал! Тут раненый не протестуя Приемлет жадности удар, О боли каждый уж тоскует, И случай ищется как дар. Здесь клятвы знают лишь на злате, Прибитый долго здесь пищал, Одежды странны: на заплате Надежды луч протрепетал… И вот на миг вошло смятенье, — Уж проигравшийся дрожал, — Тут договор без снисхожденья: Он душу в злато обращал! Любимец ведьм венец красы Под нож тоскливый подведен, Ничком упал он на весы А чуб белей чем лен. И вот разрезан он и стружки, Как змейки, в воздухе дрожат, Такие резвые игрушки Глаза сожженные свежат! Любовниц хор, отравы семя, Над мертвым долго хохотал, И — вкуса злость — златое темя Их коготь звонко скрежетал!.. Обогащенный новым даром Счастливец стал добрее И, опьяненный сладостным угаром, Играет он смелее! Но замечают черти: счастье Все валит к одному; Такой не видели напасти — И все придвинулись к нему. А тот с улыбкой скромной девы И светлыми глазами, Был страшен в тихом гневе, Все ворожа руками. Он, чудилося, скоро Всех обыграет и спасет Для мук рожденных и позора, — Чертей бессилит хладный пот. Но в самый страшный миг Он услыхал органа вой, И испустил отрадный крик, О стол ударился спиной. И все увидели: он ряжен И рана в нем давно зияла И труп сожжен обезображен И крест одежда обнажала. Но миг — и нет креста, И все кто видел — задрожал, Почуяв в сердце резь хлыста, И там заметивши кинжал… Спасеный чует мести ярость И сил прилив богатый, Горит и где усталость? И строен стал на час горбатый!.. Разгул растет и ведьмы сжали В когтях ребенка-горбуна, Добычу тощую пожрали Верхом на угольях бревна… — Пойми! Пойми! Тебе я дадена! Твои уста, запястья, крути, — И полуобраз полутадина Локтями тянется к подруге… И ягуары в беге злобном Кружатся вечно близ стола, И глазом зелени подобным, Бросалась верная стрела… Еще! еще! и горы злата Уж давят видом игрока, Монет наполнена палата, Дрожит усталая рука. И стены сжалися, тускнея, И смотрит зорко глубина, Вот притаились веки змея, И веет смерти тишина… И скука, тяжко нависая, Глаза разрежет до конца, Все мечут банк и, загибая, Забыли путь ловца. И лишь томит одно виденье Первоначальных райских дней, Но строги каменные звенья, И миг — мечтания о ней!.. И те мечты не обезгрешат: Они тоскливей, чем игра… Больного ль призраки утешат? Жильцу могилы ждать добра?.. Промчатся годы — карты те же И та же злата желтизна, Сверкает день — все реже, реже, Печаль игры, как смерть сильна! От бесконечности мельканья Туманит, горло всем свело, Из уст клубится смрадно пламя И зданье трещину дало. К безумью близок каждый час, В глаза направлено бревно, Вот треск… и грома глас… Игра обвал — им все равно!.. Все скука угнетает… И грешникам смешно… Огонь без пищи угасает И занавешено окно… И там, в стекло снаружи, Все бьется старое лицо, Крылом серебряные мужи Овеют двери и кольцо. Они дотронутся промчатся, Стеная жалобно о тех, Кого родили… дети счастья Все замолить стремятся грех…
Другие стихи этого автора
Всего: 19Стихи Симы Девушкина
Максим Горький
Из повести «Городок Окуров»1Позади у нас — леса, Впереди — болото. Господи! Помилуй нас! Жить нам — неохота.Скушно, тесно, голодно — Никакой отрады! Многие живут лет сто — А — зачем их надо?Может, было б веселей, Кабы вдоволь пищи… Ну, а так — живи скорей, Да и — на кладбище!2Боже, мы твои люди, А в сердцах у нас злоба! От рожденья до гроба Мы друг другу — как звери!С нами, господи, буди! Не твои ли мы дети? Мы толкуем о вере, О тебе, нашем свете…3Пресвятая богородица, Мати господа всевышнего! Обрати же взор твой ласковый На несчастную судьбу, детей! В темных избах дети малые Гибнут с холода и голода, Их грызут болезни лютые, Глазки деток гасит злая смерть! Редко ласка отца-матери Дитя малое порадует, Их ласкают — только мертвеньких, Любят — по пути на кладбище…4Правду рассказать про вас Я никак не смею, Потому вы за нее Сломите мне шею… Будь я ровня вам, тогда Я бы — не боялся, И без всякого труда Над вами посмеялся. Стыдно мне смотреть на вас, Стыдно и противно…5Ходят волки по полям да по лесам, Воют, морды поднимая к небесам. Я волкам — тоской моей, Точно братьям, кровно сроден, И не нужен, не угоден Никому среди людей! Тяжело на свете жить! И живу я тихомолком. И боюся — серым волком — Громко жалобу завыть!6Эх, попел бы я веселых песен! Да кому их в нашем месте нужно? Город для веселья — глух и тесен. Все живут в нем злобно и недужна В городе у нас — как на погосте — Для всего готовая могила. Братцы мои! Злую склоку бросьте, Чтобы жить на свете легче было!7Снова тучи серые мчатся над болотами, Разлилася в городе тишина глубокая, Люди спят, измучены тяжкими заботами, И висит над сонным небом одноокое… В небе тучи гонятся за слепой луной, Полем тихо крадется чья-то тень за мной…8Полем идут двое — Старый с молодым. Перед ними — тени Стелются, как дым. Старый молодому Что-то говорит, Впереди далеко Огонек горит… Узкою тропинкою Тесно им итти, Покрывают тени Ямы на пути. Оба спотыкаются, Попадая в ямы, Но идут тихонько Дальше все и прямо. Господи владыко, Научи ты их, Как дойти средь ночи До путей твоих!9Господи, помилуй! Мы — твои рабы! Где же взять нам силы Против злой судьбы И нужды проклятой? В чем мы виноваты? Мы тебе — покорны, Мы с тобой — не спорим, Ты же смертью черной И тяжелым горем Каждый день и час Убиваешь нас!
Стихи Лизы (Орел поднимается в небо)
Максим Горький
Орел поднимается в небо, Сверкая могучим крылом... И мне бы хотелось, и мне бы Туда, в небеса, за орлом! Хочу! Но бесплодны усилья! Я — дочь этой грустной земли, И долго души моей крылья Влачились в грязи и пыли... Люблю ваши дерзкие споры И яркие ваши мечты, Но — знаю я темные норы, Живут в них слепые кроты; Красивые мысли им чужды, И солнцу душа их не рада, Гнетут их тяжелые нужды, Любви и вниманья им надо! Они между мною и вами Стоят молчаливой стеною... Скажите — какими словами Могу я увлечь их за мною?
Стихи Калерии
Максим Горький
Из пьесы «Дачники»Осени дыханием гонимы, Медленно с холодной высоты Падают красивые снежинки, Маленькие, мертвые цветы…Кружатся снежинки над землею, Грязной, утомленной и больной, Нежно покрывая грязь земную Ласковой и чистой пеленой…Черные, задумчивые птицы… Мертвые деревья и кусты… Белые безмолвные снежинки Падают с холодной высоты…
Стихи Власа
Максим Горький
Из пьесы «Дачники»Маленькие, нудные людишки Ходят по земле моей отчизны, Ходят и — уныло ищут места, Где бы можно спрятаться от жизни.Все хотят дешевенького счастья, Сытости, удобств и тишины. Ходят и — всё жалуются, стонут, Серенькие трусы и лгуны.Маленькие, краденые мысли… Модные, красивые словечки… Ползают тихонько с краю жизни Тусклые, как тени, человечки.
Стихи Винченцо
Максим Горький
Из «Сказок об Италии»На берег пустынный, на старые серые камни Осеннее солнце прощально и нежно упало. На темные камни бросаются жадные волны И солнце смывают в холодное синее море. И медные листья деревьев, оборваны ветром осенним, Мелькают сквозь пену прибоя, как пестрые мертвые птицы, А бледное небо — печально, и гневное море — угрюмо. Одно только солнце смеется, склоняясь покорно к закату.
Стихи Лизы (Милый мой)
Максим Горький
Из финала пьесы «Дети Солнца»Милый мой идет среди пустыни В знойном море красного песка… Знаю я, в дали туманно-синей Ждет его пустыня и тоска…Солнце, точно чье-то злое око, Молча смотрит с неба жгучим взглядом… Я приду и встану с милым рядом — Трудно ему там и одиноко!Мой милый строен и высок, А я — красива и легка, И оба мы, как два цветка, На красный брошены песок…И вдвоем, объяты жгучим зноем. Мы пойдем далеко по песку, И в пустыне мертвой мы зароем Он — свои мечты… а я — тоску..
Стихи Вагина
Максим Горький
Как искры в туче дыма черной, Средь этой жизни мы — одни. Но мы в ней — будущего зерна! Мы в ней — грядущего огни!Мы дружно служим в светлом храме Свободы, правды, красоты — Затем, чтоб гордыми орлами Слепые выросли кроты.
Прощай
Максим Горький
Прощай! Душа — тоской полна. Я вновь, как прежде, одинок, И снова жизнь моя темна, Прощай, мой ясный огонек!.. Прощай! Прощай! Я поднял паруса, Стою печально у руля, И резвых чаек голоса Да белой пены полосы — Все, чем прощается земля Со мной… Прощай! Даль моря мне грозит бедой, И червь тоски мне душу гложет, И грозно воет вал седой… Но — море всей своей водой Тебя из сердца смыть не может!.. Прощай!
Солнце всходит и заходит
Максим Горький
Песня волжских босяков, записанная М. Горьким Из пьесы «На дне»Солнце всходит и заходит, А в тюрьме моей темно. Дни и ночи часовые Стерегут мое окно.Как хотите стерегите, Я и так не убегу. Мне и хочется на волю — Цепь порвать я не могу.Эх вы, цепи, мои цепи, Вы железны сторожа, Не порвать мне, не разбить вас Без булатного ножа.
Песня о Буревестнике
Максим Горький
Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы. В этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике. Чайки стонут перед бурей,- стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей. И гагары тоже стонут,- им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает. Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем! Все мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому. Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря. Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе на утесы, разбивая в пыль и брызги изумрудные громады. Буревестник с криком реет, черной молнии подобный, как стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает. Вот он носится, как демон,- гордый, черный демон бури,- и смеется, и рыдает… Он над тучами смеется, он от радости рыдает! В гневе грома,- чуткий демон,- он давно усталость слышит, он уверен, что не скроют тучи солнца,- нет, не скроют! Ветер воет… Гром грохочет… Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря. Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно огненные змеи, вьются в море, исчезая, отраженья этих молний! — Буря! Скоро грянет буря! Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы: — Пусть сильнее грянет буря!..
Песни из очерка На Чангуле
Максим Горький
1 Темная дорога ночью среди степи — Боже мой, о боже,— так страшна! Я одна на свете, сиротой росла я; Степь и солнце знают — я одна! Красные зарницы жгут ночное небо,— Страшно в синем небе маленькой луне! Господи! На счастье иль на злое горе Сердце мое тоже все в огне? Больше я не в силах ждать того, что будет… Боже мой, как сладко дышат травы! О, скорей бы зорю тьма ночная скрыла. Боже, как лукавы мысли у меня… Буду я счастливой, — я цветы посею, Много их посею, всюду, где хочу! Боже мой, прости мне! Я сказать не смею То, на что надеюсь… Нет, я промолчу… Крепко знойным телом я к земле приникла, Не видна и звездам в жаркой тьме ночной. Кто там степью скачет на коне на белом? Боже мой, о боже! Это — он, за мной? Что ему скажу я, чем ему отвечу, Если остановит он белого коня? Господи, дай силу для приветной речи, Ласковому слову научи меня. Он промчался мимо встречу злым зарницам, Боже мой, о боже! Почему? Господи, пошли скорее серафима, Белой, вещей птицей вслед ему! 2 Ой, Мара! К тебе под оконце Пришел я недаром сегодня, Взгляни на меня, мое солнце, Я дам тебе, радость господня, Монисто и талеры, Мара! Ой, Мара! Пусть красные шрамы Лицо мое старое режут,— Верь — старые любят упрямо И знают, как женщину нежить. Поверь сердцу старому, Мара! Ой, Мара! Ты знаешь,— быть может, Бог дал эту ночь мне последней, А завтра меня уничтожит,— Так пусть отслужу я обедню Святой красоте твоей, Мара! Ой, Мара!
Не везет тебе, Алеша
Максим Горький
Не везет тебе, Алеша! Не везет, хоть тресни! Не споешь ты, брат, хорошей Разудалой песни!