Когда моей подруги взор
Когда моей подруги взор Мне явно высказал презренье, Другого счастья, мой позор И клятв старейших нарушенье, — Тогда кольцо ее рассек Булатом горского кинжала, И жизнь свою на месть обрек, И злоба мне подругой стала! Я всё к себе на помощь звал: Свинец, и яд, и ухищренья, И сердце силой заставлял Одеться в броню озлобленья — Чтоб сожаленье и любовь К нему уж не были доступны, Чтоб ему пищей были — кровь И пагуба клятвопреступной! Молил я солнце, чтоб оно Свои лучи на грудь неверной, Как лаву жгучую, лило И выжгло б сердце лицемерной. Молил я ночь, чтобы она К ее очам не допускала Отрады сладостного сна И горьких слез с них не стирала. Неслись ли тучи, — их молил, Чтоб мраком жизнь ее покрыли; Гремели ль громы, — их просил, Чтобы изменницу сразили. Но с той поры, как весть пришла, Что на земле ее не стало, — Как дуновенье от стекла, От сердца жажда мстить отстала.
Похожие по настроению
Мщение
Алексей Кольцов
Скажи: какие возраженья Рассеют новые сомненья, Какую снова хочешь лесть В защиту чести произнесть? Молчи, и слов не трать напрасно; Я знаю всё — и знаю ясно, Когда… и где… и как… кто он… Но ты, ты скажешь: это сон Развил неверное виденье, Чтоб поселить меж нас сомненье… Напротив, слушай — я скажу. Вчера бьёт полночь, я лежу, Не сплю, но спящим притворился И чутким сном как бы забылся; Вдруг слышу: робко ты меня Своей рукой пошевеля, Тихонько встала — и потом Исчезла в сумраке ночном; Я встал, гляжу: тебя уж нет. Схватил кинжал, пустился вслед. Но я не видел, как ты с ним Дышала воздухом одним И как в объятьях ты его Пылала, млела и сгорала, Как жарко друга своего При расставаньи целовала… Забывши страх, закон, себя, Кровавым мщением горя, Ужасным гневом пламенея, Бегу… Нечаянно злодея, Как тень могильную, схватил И в грудь кинжал ему вонзил… Где вы, любви моей мечты? И кто довёл?.. Теперь и ты Страшись меня, как грешник ада; Не то — подобная награда!..
Позднее мщение
Алексей Апухтин
Она не может спать. Назойливая, злая Тоска ее грызет. Пылает голова, И душит мрак ее, и давит тишь ночная… Знакомый голос, ей по сердцу ударяя, Лепечет страшные, безумные слова: "Когда, потупив взор, походкою усталой Сегодня тихо шла за гробом ты моим, Ты думала, что все меж нами миновало… Но в комнату твою вошел я, как бывало, И снова мы с тобой о прошлом говорим. Ты помнишь, сколько раз ты верность мне сулила, А я тебя молил о правде лишь одной? Но ложью ты мне жизнь как ядом отравила, Все тайны прошлого сказала мне могила, И вся душа твоя открыта предо мной. Я все тебе прощал: обманы, оскорбленья, Я только для тебя хотел дышать и жить… Ты предала меня врагам без сожаленья… И вот теперь она пришла, минута мщенья, Теперь я силен тем, что не могу простить. Я силен потому, что труп не шевельнется, Не запылает взор от блеска красоты, Что сердце, полное тобою, уж не бьется, Что в мой свинцовый гроб твой голос не ворвется, Что нет в нем воздуха, которым дышишь ты! Я буду мстить тебе. Когда, вернувшись с бала, Ты, сбросив свой наряд, останешься одна, В невольном забытьи задремлешь ты сначала, Но в комнату твою войду я, как бывало, И ночь твоя пройдет тревожно и без сна. И все, забытое среди дневного гула, Тогда припомнишь ты: и день тот роковой, Когда безжалостно меня ты обманула, И тот, когда меня так грубо оттолкнула, И тот, когда так зло смеялась надо мной! Я мщу тебе за то, что жил я пресмыкаясь, В безвыходной тоске дары небес губя, За то, что я погиб, словам твоим вверяясь; За то, что, чуя смерть и с жизнью расставаясь, Я проклял эту жизнь, и душу, и тебя!!"
Коля, Коля, ты за что ж разлюбил меня
Федор Сологуб
Коля, Коля, ты за что ж Разлюбил меня, желанный? Отчего ты не придешь Посидеть с твоею Анной? На меня и не глядишь, Словно скрыта я в тумане. Знаю, милый, ты спешишь На свидание к Татьяне. Ах, напрасно я люблю, Погибаю от злодеек. Я эссенции куплю Склянку на десять копеек. Ядом кишки обожгу, Буду громко выть от боли. Жить уж больше не могу Я без миленького Коли. Но сначала наряжусь И, с эссенцией в кармане, На трамвае прокачусь И явлюсь к портнихе Тане. Злости я не утаю, Уж потешусь я сегодня, Вам всю правду отпою, И разлучница, и сводня. Но не бойтесь,— красоты Ваших масок не нарушу, Не плесну я кислоты, Ни на Таню, ни на Грушу. «Бог с тобой,— скажу в слезах, Утешайся, грамотейка! При цепочке, при часах, А такая же ведь швейка!» Говорят, что я проста, На письме не ставлю точек. Всё ж, мой милый, для креста Принеси ты мне веночек. Не кручинься и, обняв Талью новой, умной милой, С нею в кинематограф Ты иди с моей могилы. По дороге ей купи В лавке плитку шоколада, Мне же молви: «Нюта, спи! Ничего тебе не надо. Ты эссенции взяла Склянку на десять копеек И в мученьях умерла, Погибая от злодеек.»
Кручинушка
Иван Суриков
(Из народных мотивов)Хорошо тому да весело, У кого-то нет заботушки, На душе тоски-кручинушки, В ретивом сердце зазнобушки.У меня ли, молодешенькой, Есть кручинушка немалая: Сокрушил меня сердечный друг, Голова ли разудалая.Сокрушил меня он, высушил Хуже травушки кошеныя, Что на жарком летнем солнышке Во чистом поле сушеныя.Сокрушил меня, младешеньку, Он своею переменою, Что сердечною обидою — Горе-горькою изменою…Погоди же ты, сердечный друг, Я сама, млада, на грех пойду И мою змею-разлучницу Отыщу я, отыщу-найду.О любви твоей, душевный мой, Я дознаюсь-допытаюся, И сама мою разлучницу Иссушить я постараюся, —Что ни зельем, ни кореньями. Ни отравой едкой, жгучею ~ Иссушу ее, разлучницу, Я слезой моей горючею.
Она была во всем права
Михаил Анчаров
Она была во всём права — И даже в том, что сделала. А он сидел, дышал едва, И были губы — белые. И были чёрные глаза, И были руки синие. И были чёрные глаза Пустынными пустынями. Пустынный двор жестоких лет, Пустырь, фонарь и улица. И переулок, — как скелет, И дом подъездом жмурится. И музыка её шагов Схлестнулась с подворотнею, И музыка её шагов — Таблеткой приворотною. И стала пятаком луна — Подруга полумесяца, Когда потом ушла она, А он решил повеситься. И шантажом гремела ночь, Улыбочкой приправленным. И шантажом гремела ночь И пустырем отравленным. И лестью падала трава, И местью встала выросшей. И ото всех его бравад Остался лишь пупырышек. Сезон прошёл, прошёл другой — И снова снег на паперти. Сезон прошёл, прошёл другой — Звенит бубенчик капелькой. И заоконная метель, И лампа — жёлтой дынею. А он всё пел, всё пел, всё пел, Наказанный гордынею. Наказан скупостью своей, Устал себя оправдывать. Наказан скупостью своей И страхом перед правдою. Устал считать улыбку злом, А доброту — смущением. Устал считать себя козлом Любого отпущения. Двенадцать падает. Пора! Дорога в темень шастает. Двенадцать падает. Пора! Забудь меня, глазастого!
Нет, это было преступленьем
Наталья Крандиевская-Толстая
Нет, это было преступленьем Так целым миром пренебречь Для одного тебя, чтоб тенью У ног твоих покорно лечь!Она осуждена жестоко, Уединённая любовь, Перегоревшая до срока, Она не возродится вновь.Глаза, распахнутые болью, Глядят на мир, как в первый раз, Дивясь простору и раздолью, И свету, греющему нас.А мир цветет, как первозданный, В скрещеньях радуги и бурь. И льёт потоками на раны И свет, и воздух, и лазурь!
Таков мой подарок тебе за измену
Ольга Берггольц
Ничто не вернётся. Всему предназначены сроки. Потянутся дни, в темноту и тоску обрываясь, как тянутся эти угрюмые, тяжкие строки, которые я от тебя почему-то скрываю.Но ты не пугайся. Я договор наш не нарушу. Не будет ни слез, ни вопросов,ни даже упрека. Я только покрепче замкну опустевшую душу, получше пойму, что теперь навсегда одинока.Она беспощадней всего, недоверья отрава. Но ты не пугайся, ведь ты же спокоен и честен? Узнаешь печали и радости собственной славы, совсем не похожей на славу отверженных песен.Я даже не буду из дому теперь отлучаться, шататься по городу в поисках света людского. Я всё потеряла — к чему же за малость цепляться. Мне не во что верить, а веры — не выдумать снова.Мы дачу наймем и украсим как следует дачу — плетеною мебелью, легкой узорчатой тканью.О нет, ты не бойся. Я так, как тогда, не заплачу, Уже невозможно — уже совершилось прощанье..Всё будет прекрасно, поверь мне, всё будет прекрасно, на радость друзьям и на зависть семействам соседним.И ты никогда не узнаешь, что это — мертво и напрасно… Таков мой подарок тебе — за измену последний!
Динамизм темы
Вадим Шершеневич
Вы прошли над моими гремящими шумами, Этой стаей веснушек, словно пчелы звеня. Для чего ж столько лет, неверная, думали: Любить или нет меня?Подойдите и ближе. Я знаю: прорежете Десну жизни моей, точно мудрости зуб. Знаю: жуть самых нежных нежитей Засмеется из красной трясины ваших тонких губ.Сколько зим занесенных моею тоскою, Моим шагом торопится опустелый час. Вот уж помню: извозчик. И сиренью морскою Запахло из раковины ваших глаз.Вся запела бурей, но каких великолепий! Прозвенев на весь город, с пальца скатилось кольцо. И сорвав с головы своей легкое кепи, Вы взмахнули им улице встречной в лицо.И двоясь, хохотали В пролетевших витринах, И роняли Из пригоршней глаз винограды зрачка. А лихач задыхался на распухнувших шинах, Торопя прямо в полночь своего рысака.
Она есть мучения в любви враг смертельный
Василий Тредиаковский
Она есть мучения в любви враг смертельный. И котора, когда кто зле с ней поступает, При pomocе своея ярости презельной Тотчас с глаз как молния быстра пропадает. Случается иногда сим ей избавляти Любовника погибла почти всеконечно От той гибели целой и противустати Любви и злой ревности чрез весь живот вечно. Оная моей милой неверность мне мнима Дала вину не любить в моих ту обетах. А досада казалась так весьма любима, Что чрез девять дней целых я был у ней в нетах. Но печаль не отошла и скука намало, А сердце стерпевало так велики казни, Что с любовью Аминты смерть лучше желало, Нежели б мне лишиться ее всей приязни.
Ревность
Владимир Бенедиктов
Есть чувство адское: оно вскипит в крови И, вызвав демонов, вселит их в рай любви, Лобзанья отравит, оледенит обьятья, Вздох неги превратит в хрипящий вопль проклятья, Отнимет все — и свет, и слезы у очей, В прельстительных власах укажет свитых змей, В улыбке алых уст — геенны осклабленье И в легком шепоте — ехиднино шипенье. Смотрите — вот она! — Усмешка по устам Ползет, как светлый червь по розовым листам. Она — с другим — нежна! Увлажены ресницы; И взоры чуждые сверкают, как зарницы, По шее мраморной! Как молнии, скользят По персям трепетным, впиваются, язвят, По складкам бархата медлительно струятся И в искры адские у ног ее дробятся, То брызжут ей в лицо, то лижут милый след. Вот — руку подала!.. Изменницы браслет Не стиснул ей руки… Уж вот ее мизинца Коснулся этот лев из модного зверинца С косматой гривою! — Зачем на ней надет Сей ненавистный мне лазурный неба цвет? Условья нет ли здесь? В вас тайных знаков нет ли, Извинченных кудрей предательные петли? Вы, пряди черных кос, задернутые мглой! Вы, верви адские, облитые смолой, Щипцами демонов закрученные свитки! Снаряды колдовства, орудья вечной пытки!
Другие стихи этого автора
Всего: 206Элегия («Фив и музы! нет вам жестокостью равных…»)
Алексей Кольцов
«Фив и музы! нет вам жестокостью равных В сонме богов — небесных, земных и подземных. Все, кроме вас, молельцам благи и щедры: Хлеб за труды земледельцев рождает Димитра, Гроздие — Вакх, елей — Афина-Паллада; Мощная в битвах, она ж превозносит ироев, Правит Тидида копьем и стрелой Одиссея; Кинфия славной корыстью радует ловчих; Красит их рамо кожею льва и медведя; Странникам путь указует Эрмий вожатый; Внемлет пловцам Посидон и, смиряющий бурю, Вводит утлый корабль в безмятежную пристань; Пылкому юноше верный помощник Киприда: Всё побеждает любовь, и, счастливей бессмертных, Нектар он пьет на устах обмирающей девы; Хрона державная дщерь, владычица Ира, Брачным дарует детей, да спокоят их старость; Кто же сочтет щедроты твои, о всесильный Зевс-Эгиох, податель советов премудрых, Скорбных и нищих отец, ко всем милосердный! Боги любят смертных; и Аид незримый Скипетром кротким пасет бесчисленных мертвых, К вечному миру отшедших в луга Асфодели. Музы и Фив! одни вы безжалостно глухи. Горе безумцу, служащему вам! обольщенный Призраком славы, тратит он счастье земное; Хладной толпе в посмеянье, зависти в жертву Предан несчастный, и в скорбях, как жил, умирает. Повестью бедствий любимцев ваших, о музы, Сто гремящих уст молва утомила: Камни и рощи двигал Орфей песнопеньем, Строгих Ерева богов подвигнул на жалость; Люди ж не сжалились: жены певца растерзали, Члены разметаны в поле, и хладные волны В море мчат главу, издающую вопли. Злый Аполлон! на то ли сам ты Омиру На ухо сладостно пел бессмертные песни, Дабы скиталец, слепец, без крова и пищи, Жил он незнаем, родился и умер безвестен? Всуе прияла ты дар красоты от Киприды, Сафо-певица! Музы сей дар отравили: Юноша гордый певицы чудесной не любит, С девой простой он делит ложе Гимена; Твой же брачный одр — пучина Левкада. Бранный Эсхил! напрасно на камне чужбины Мнишь упокоить главу, обнаженную Хроном: С смертью в когтях орел над нею кружится. Старец Софокл! умирай — иль, несчастней Эдипа, В суд повлечешься детьми, прославлен безумным. После великих примеров себя ли напомню? Кроме чести, всем я жертвовал музам; Что ж мне наградой? — зависть, хула и забвенье. Тщетно в утеху друзья твердят о потомстве; Люди те же всегда: срывают охотно Лавр с недостойной главы, но редко венчают Терном заросшую мужа благого могилу, Музы! простите навек; соха Триптолема Впредь да заменит мне вашу изменницу лиру. Здесь в пустыне, нет безумцев поэтов; Здесь безвредно висеть ей можно на дубе, Чадам Эола служа и вторя их песни». Сетуя, так вещал Евдор благородный, Сын Полимаха-вождя и лепой Дориды, Дщери Порфирия, славного честностью старца. Предки Евдора издревле в дальнем Епире Жили, между Додонского вещего леса, Града Вуфрота, и мертвых вод Ахерузы; Двое, братья родные, под Трою ходили: Старший умер от язвы в брани суровой, С Неоптолемом младший домой возвратился; Дети и внуки их все были ратные люди. Власть когда утвердилась владык македонских, Вождь Полимах царю-полководцу Филиппу, Сам же Евдор служил царю Александру; С ним от Пеллы прошел до Индейского моря. Бился в многих боях; но, духом незлобный, Лирой в груди заглушал военные крики; Пел он от сердца, и часто невольные слезы Тихо лились из очей товарищей ратных, Молча сидящих вокруг и внемлющих песни. Сам Александр в Дамаске на пире вечернем Слушал его и почтил нелестной хвалою; Верно бы, царь наградил его даром богатым, Если б Евдор попросил; но просьб он чуждался. После ж, как славою дел ослепясь, победитель, Клита убив, за правду казнив Каллисфена, Сердцем враждуя на верных своих македонян, Юных лишь персов любя, питомцев послушных, Первых сподвижников прочь отдалил бесполезных,— Бедный Евдор укрылся в наследие предков, Меч свой и щит повесив на гвоздь для покоя; К сельским трудам не привыкший, лирой любезной Мнил он наполнить всю жизнь и добыть себе славу. Льстяся надеждой, предстал он на играх Эллады; Демон враждебный привел его! правда, с вниманьем Слушал народ, вполголоса хвальные речи Тут раздавались и там, и дважды и трижды Плеск внезапный гремел; но судьи поэтов Важно кивали главой, пожимали плечами, Сердца досаду скрывая улыбкой насмешной. Жестким и грубым казалось им пенье Евдора. Новых поэтов поклонники судьи те были, Коими славиться начал град Птолемея. Юноши те предтечей великих не чтили: Наг был в глазах их Омир, Эсхил неискусен, Слаб дарованьем Софокл и разумом — Пиндар; Друг же друга хваля и до звезд величая, Юноши (семь их числом) назывались Плеядой, В них уважал Евдор одного Феокрита Судьи с обидой ему в венце отказали; Он, не желая врагов печалию тешить, Скрылся от них; но в дальнем, диком Епире, Сидя у брега реки один и прискорбен, Жалобы вслух воссылал на муз и на Фива. Ночь расстилала меж тем священные мраки, Луч вечерней зари на западе меркнул, В небе безоблачном редкие искрились звезды, Ветр благовонный дышал из кустов, и порою Скрытые в гуще ветвей соловьи окликались. Боги услышали жалобный голос Евдора; Эрмий над ним повел жезлом благотворным — Сном отягчилась глава и склонилась на рамо. Дщерь Мнемозины, богиня тогда Каллиопа Легким полетом снеслась от высокого Пинда. Образ приемлет она младой Эгемоны, Девы прелестной, Евдором страстно любимой В юные годы; с нею он сладость Гимена Думал вкусить, но смерти гений суровый Дхнул на нее — и рано дева угасла, Скромной подобно лампаде, на ночь зажженной В хижине честной жены — престарелой вдовицы; С помощью дщерей она при свете лампады Шелком и златом спешит дошивать покрывало, Редкий убор, заказанный царской супругой, Коего плата зимой их прокормит семейство: Долго трудятся они; когда ж пред рассветом Третий петел вспоет, хозяйка опасно Тушит огонь, и дщери ко сну с ней ложатся, Радость семейства, юношей свет и желанье, Так Эгемона, увы! исчезла для друга, В сердце оставив его незабвенную память. Часто сражений в пылу об ней он нежданно Вдруг вспоминал, и сердце в нем билось смелее; Часто, славя на лире богов и ироев, Имя ее из уст излетало невольно; Часто и в снах он видел любимую деву. В точный образ ее богиня облекшись, Стала пред спящим в алой, как маки, одежде; Розы румянцем свежие рделись ланиты; Светлые кудри вились по плечам обнаженным, Белым как снег; и небу подобные очи Взведши к нему, так молвила голосом сладким: *«Милый! не сетуй напрасно; жалобой строгой Должен ли ты винить богов благодатных — Фива и чистых сестр, пиерид темновласых? Их ли вина, что терпишь ты многие скорби? Властный Хронид по воле своей неиспытной Благо и зло ив урн роковых изливает. Втайне ропщешь ли ты на скудость стяжаний? Лавр Геликона, ты знал, бесплодное древо; В токе Пермесском не льется злато Пактола. Злата искать ты мог бы, как ищут другие, Слепо служа страстям богатых и сильных… Вижу, ты движешь уста, и гнев благородный Вспыхнул огнем на челе… о друг, успокойся: Я не к порочным делам убеждаю Евдора; Я лишь желаю спросить: отколе возникнул В сердце твоем сей жар к добродетели строгой, Ненависть к злу и к низкой лести презренье? Кто освятил твою душу? — чистые музы. С детства божественных пчел питаяся медом, Лепетом отрока вторя высокие песни, Очи и слух вперив к холмам Аонийским, Горних благ ища, ты дольние презрел: Так, если ветр утихнет, в озере светлом Слягут на дно песок и острые камни, В зеркале вод играет новое солнце, Странник любуется им и, зноем томимый, В чистых струях утоляет палящую жажду, Кто укреплял тебя в бедствах, в ударах судьбины, В горькой измене друзей, в утрате любезных? Кто врачевал твои раны? — девы Парнаса. Кто в далеких странах во брани плачевной, Душу мертвящей видом кровей и пожаров, Ярые чувства кротил и к стону страдальцев Слух умилял? — они ж, аониды благие, Печной подобно кормилице, ласковой песнью Сон наводящей и мир больному младенцу. Кто же и ныне, о друг, в земле полудикой, Мглою покрытой, с областью Аида смежной, Чарой мечты являет очам восхищенным Роскошь Темпейских лугов и величье Олимпа? Всем обязан ты им и счастлив лишь ими. Судьи лишили венца—утешься, любезный: Мид-судия осудил самого Аполлона. Иль без венцов их нет награды поэту? Ах! в таинственный час, как гений незримый Движется в нем и двоит сердца биенья, Оком объемля вселенной красу и пространство, Ухом в себе внимая волшебное пенье, Жизнию полн, подобной жизни бессмертных, Счастлив певец, счастливейший всех человеков. Если Хрон, от власов обнажающий темя, В сердце еще не убил священных восторгов, Пой, Евдор, и хвались щедротами Фива. Или… страшись: беспечных музы не любят. Горе певцу, от кого отвратятся богини! Тщетно, раскаясь, захочет призвать их обратно: К неблагодарным глухи небесные девы».* Смолкла богиня и, белым завесясь покровом, Скрылась от глаз; Евдор, востревожен виденьем, Руки к нему простирал и, с усилием тяжким Сон разогнав, вскочил и кругом озирался. Робкую шумом с гнезда он спугнул голубицу: Порхнула вдруг и, сквозь частые ветви спасаясь, Краем коснулась крыла висящия лиры: Звон по струнам пробежал, и эхо дубравы Сребряный звук стенаньем во тьме повторило. «Боги! — Евдор воскликнул, — сон ли я видел? Тщетный ли призрак, ночное созданье Морфея, Или сама явилась мне здесь Эгемона? Образ я видел ее и запела; но тени Могут ли вспять приходить от полей Перзефоны? Разве одна из богинь, несчастным утешных, В милый мне лик облеклась, харитам подобный?.. Разум колеблется мой, и решить я не смею; Волю ж ее я должен исполнить святую». Так он сказал и, лиру отвесив от дуба, Путь направил в свой дом, молчалив и задумчив.
Всякому свой талант
Алексей Кольцов
Как женился я, раскаялся; Да уж поздно, делать нечего: Обвенчавшись — не разженишься; Наказал господь, так мучайся. Хоть бы взял ее я силою, Иль обманут был злой хитростью; А то волей своей доброю, Где задумал, там сосватался. Было кроме много девушек, И хороших и талантливых; Да ни с чем взять — видишь, совестно От своей родни, товарищей. Вот и выбрал по их разуму, По обычаю — как водится: И с роднею, и с породою, Именитую — почетную. И живем с ней — только ссоримся, Да роднею похваляемся; Да проживши всё добро свое, В долги стали неоплатные… «Теперь придет время тесное: Что нам делать, жена, надобно?» — «Как, скажите, люди добрые, Научу я мужа глупова?» — «Ах, жена моя, боярыня! Когда умной ты родилася, Так зачем же мою голову Ты сгубила змея лютая? Придет время, время грозное, Кто поможет? куда денемся?» — «Сам прожился мой безумной муж, Да у бабы ума требует»
Великое слово
Алексей Кольцов
[I]Дума В. А. Жуковскому[/I] Глубокая вечность Огласилась словом. То слово — «да будет!» «Ничто» воплотилось В тьму ночи и свет; Могучие силы Сомкнуло в миры, И чудной, прекрасной Повеяло жизнью. Земля красовалась Роскошным эдемом, И дух воплощенный — Владетель земли — С селом вечно юным, Высоким и стройным, С ответом свободы И мысли во взоре, На светлое небо Как ангел глядел… Свобода, свобода!.. Где ж рай твой веселый? Следы твои страшны, Отмечены кровью На пестрой странице Широкой земли! И лютое горе Ее залило, Ту дивную землю, Бесславную землю!.. Но слово «да будет!» — То вечное слово Не мимо идет: В хаосе печали, В полуночном мраке Надземных судеб — Божественной мыслью На древе креста Сияет и светит Терновый венец… И горькие слезы, Раскаянья слезы, На бледных ланитах Земного царя Зажглись упованьем Высоким и светлым, И дух вдохновляет Мятежную душу, И сладко ей горе, Понятно ей горе: Оно — искупленье Прекрасного рая… «Да будет!» — и было, И видим — и будет… Всегда — без конца. Кто ж он, всемогуший? И где обитает?.. Нет богу вопроса, Нет меры ему!..
Вопль страданий
Алексей Кольцов
Напрасно я молю святое провиденье Отвесть удар карающей судьбы, Укрыть меня от бурь мятежной жизни И облегчить тяжелый жребий мой; Иль, слабому, ничтожному творенью, Дать силу мне, терпенье, веру, Чтоб мог я равнодушно пережить Земных страстей безумное волненье. Пощады нет! Душевную молитву Разносит ветр во тьме пустынной, И вопли смертного страданья Без отзыва вдали глубокой тонут. Ужель во цвете лет, под тяжестью лишений, Я должен пасть, не насладившись днем Прекрасной жизни, досыта не упившись Очаровательным духанием весны?
Жизнь
Алексей Кольцов
Умом легко нам свет обнять; В нем мыслью вольной мы летаем: Что не дано нам понимать — Мы все как будто понимаем. И резко судим обо всем, С веков покрова не снимая; Дошло — что людям нипочем Сказать: вот тайна мировая. Как свет стоит, до этих пор Всего мы много пережили: Страстей мы видели напор; За царством царство схоронили. Живя, проникли глубоко В тайник природы чудотворной; Одни познанья взяли мы легко, Другие — силою упорной… Но все ж успех наш невелик. Что до преданий? — мы не знаем. Вперед что будет — кто проник? Что мы теперь? — не разгадаем. Один лишь опыт говорит, Что прежде нас здесь люди жили — И мы живем — и будут жить. Вот каковы все наши были!..
Женитьба Павла
Алексей Кольцов
Павел девушку любил, Ей подарков надарил: Два аршина касандрики, Да платок, да черевики, Да китаечки коней, Да золоченый венец; Она стала щеголиха, Как богатая купчиха. Плясать в улицу пойдёт — Распотешит весь народ; Песнь ль на голос заводит — Словно зельями обводит. Одаль мо́лодцы стоят, Меж собою говорят: «Все мы ходим за тобою: Чьей-то будешь ты женою?» Говорите. Сам-третей, Запряг Павел лошадей, Везть товары подрядился, Кой-где зиму волочился. И, разгорившись казной, К весне едет он домой; В гости ро́дных созывает, Свахой тётку наряжает… Большой выкуп дал отцу; Клад достался молодцу. Свадьбу весело играли: Две недели пировали.
Исступление (Духи неба.)
Алексей Кольцов
Духи неба, дайте мне Крылья сокола скорей! Я в полночной тишине Полечу в объятья к ней! Сладострастными руками Кругом шеи обовьюсь, Её чёрными глазами Залюбуюсь, загляжусь! Беззаботно к груди полной, Как пчела к цветку, прильну, Сладострастьем усыплённый, Беспробудно я засну.
К*** (Ты в путь иной отправилась одна…)
Алексей Кольцов
Ты в путь иной отправилась одна, И для преступных наслаждений, Для сладострастья без любви Других любимцев избрала… Ну что ж, далеко ль этот путь пройден? Какие впечатленья В твоей душе оставил он? Из всей толпы избранников твоих С тобой остался ль хоть один? И для спасенья своего Готов ли жертвовать собой? Где ж он? Дай мне его обнять, Обоих вас благославить На бесконечный жизни путь! Но ты одна, — над страшной бездной Одна, несчастная стоишь! В безумном исступленьи Врагов на помощь ты зовешь И с безнадежную тоскою На гибель верную идешь. Дай руку мне: еще есть время Тебя от гибели спасти… Как холодна твоя рука! Как тяжело нам проходить Перед язвительной толпой! Но я решился, я пойду, И до конца тебя не брошу, И вновь я выведу тебя Из бездны страшного греха… И вновь ты будешь у меня На прежнем небе ликовать И трудный путь судьбы моей Звездою светлой озарять!..
Когда есть жизнь другая там…
Алексей Кольцов
Когда есть жизнь другая там, Прощай! Счастливый путь! А нет скорее к нам, Пока жить можно тут.
А.Д. Вельяминову (Милостивый государь Александр Дмитриевич!..)
Алексей Кольцов
Милостивый государь Александр Дмитриевич! В селе, при первой встрече нашей, Для вас и для супруги вашей Я, помню, обещал прислать Торквата милое творенье, Певца любви и вдохновенья; И слова данного сдержать Не мог донынь, затем что прежде Обманут был в своей надежде. Но обещанью изменить За стыд, за низость я считаю — И вот, успел лишь получить Две книги, вам их посылаю. Мне лестно вам угодным быть. Так — незначительный мечтатель — Я вашим мненьем дорожу, И восхищусь, коль заслужу Вниманье ваше… Обожатель Всего прекрасного… Вам покорнейший Мещанин Алексей Кольцов
А.Н. Сребрянскому (Не посуди: чем я богат…)
Алексей Кольцов
Не посуди: чем я богат, Последним поделиться рад; Вот мой досуг; в нём ум твой строгий Найдёт ошибок слишком много; Здесь каждый стих, чай, грешный бред. Что ж делать: я такой поэт, Что на Руси смешнее нет! Но не щади ты недостатки, Заметь, что требует поправки… Когда б свобода, время, чин, Когда б, примерно, господин Я был такой, что б только с трубкой Сидеть день целый и зевать, Роскошно жить, беспечно спать, — Тогда, клянусь тебе, не шуткой Я б вышел в люди, вышел в свет. Теперь я сам собой поэт, Теперь мой гений… Но довольно! Душа грустит моя невольно. Я чувствую, мой милый друг, С издетских лет какой-то дух Владеет ею ненапрасно! Нет! я недаром сладострастно Люблю богиню красоты, Уединенье и мечты!
Благодетелю моей родины
Алексей Кольцов
I[/I] Есть люди: меж людей они Стоят на ступенях высоких, Кругом их блеск, и слава Далеко свой бросают свет; Они ж с ходулей недоступных С безумной глупостью глядят, В страстях, пороках утопают, И глупо так проводят век. И люди мимо их смиренно С лицом боязненным проходят, Взглянуть на них боятся, Колена гнут, целуют платья; А в глубине души своей безмолвно Плюют и презирают их. Другие люди есть: они от бога Поставлены на тех же ступенях; И так же блеск, величье, слава Кругом их свет бросают свой. Но люди те — всю жизнь свою Делам народа посвятили И искренно, для пользы государства, И день и ночь работают свой век… Кругом же их с почтеньем люди Колена гнут, снимают шапки, Молитвы чистые творят… О, много раз — несчастных, бедных Вас окружала пестрая толпа. Когда вы всем, по силе-мочи, С любовью помогали им, Тогда, с благоговеньем тайным, Любил глядеть я молча, Как чудно благодатным светом Сияло ваше светлое лицо.