Крокодил
Часть первая
1
Жил да был Крокодил. Он по улицам ходил, Папиросы курил. По-турецки говорил,- Крокодил, Крокодил Крокодилович!
2
А за ним-то народ И поёт и орёт: — Вот урод так урод! Что за нос, что за рот! И откуда такое чудовище?
3
Гимназисты за ним, Трубочисты за ним, И толкают его. Обижают его; И какой-то малыш Показал ему шиш, И какой-то барбос Укусил его в нос.- Нехороший барбос, невоспитанный.
4
Оглянулся Крокодил И барбоса проглотил. Проглотил его вместе с ошейником.
5
Рассердился народ, И зовёт, и орёт: — Эй, держите его, Да вяжите его, Да ведите скорее в полицию!
6
Он вбегает в трамвай, Все кричат:- Ай-ай-ай!- И бегом, Кувырком, По домам, По углам: — Помогите! Спасите! Помилуйте!
7
Подбежал городовой: — Что за шум? Что за вой? Как ты смеешь тут ходить, По-турецки говорить? Крокодилам тут гулять воспрещается.
8
Усмехнулся Крокодил И беднягу проглотил, Проглотил с сапогами и шашкою.
9
Все от страха дрожат. Все от страха визжат. Лишь один Гражданин Не визжал, Не дрожал — Это доблестный Ваня Васильчиков.
10
Он боец, Молодец, Он герой Удалой: Он без няни гуляет по улицам.
11
Он сказал: — Ты злодей. Пожираешь людей, Так за это мой меч — Твою голову с плеч!- И взмахнул своей саблей игрушечной.
12
И сказал Крокодил: — Ты меня победил! Не губи меня, Ваня Васильчиков! Пожалей ты моих крокодильчиков! Крокодильчики в Ниле плескаются, Со слезами меня дожидаются, Отпусти меня к деточкам, Ванечка, Я за то подарю тебе пряничка.
13
Отвечал ему Ваня Васильчиков: — Хоть и жаль мне твоих крокодильчиков, Но тебя, кровожадную гадину, Я сейчас изрублю, как говядину. Мне, обжора, жалеть тебя нечего: Много мяса ты съел человечьего.
14
И сказал крокодил: — Всё, что я проглотил, Я обратно отдам тебе с радостью!
15
И вот живой Городовой Явился вмиг перед толпой: Утроба Крокодила Ему не повредила.
16
И Дружок В один прыжок Из пасти Крокодила Скок! Ну от радости плясать, Щеки Ванины лизать.
17
Трубы затрубили, Пушки запалили! Очень рад Петроград — Все ликуют и танцуют, Ваню милого целуют, И из каждого двора Слышно громкое «ура». Вся столица украсилась флагами.
18
Спаситель Петрограда От яростного гада, Да здравствует Ваня Васильчиков!
19
И дать ему в награду Сто фунтов винограду, Сто фунтов мармеладу, Сто фунтов шоколаду И тысячу порций мороженого!
20
А яростного гада Долой из Петрограда: Пусть едет к своим крокодильчикам!
21
Он вскочил в аэроплан, Полетел, как ураган, И ни разу назад не оглядывался, И домчался стрелой До сторонки родной, На которой написано: «Африка».
22
Прыгнул в Нил Крокодил, Прямо в ил Угодил, Где жила его жена Крокодилица, Его детушек кормилица-поилица.
Часть вторая
1
Говорит ему печальная жена: — Я с детишками намучилась одна: То Кокошенька Лелёшеньку разит, То Лелёшенька Кокошеньку тузит. А Тотошенька сегодня нашалил: Выпил целую бутылочку чернил. На колени я поставила его И без сладкого оставила его. У Кокошеньки всю ночь был сильный жар: Проглотил он по ошибке самовар,- Да, спасибо, наш аптекарь Бегемот Положил ему лягушку на живот.- Опечалился несчастный Крокодил И слезу себе на брюхо уронил: — Как же мы без самовара будем жить? Как же чай без самовара будем пить?
2
Но тут распахнулися двери, В дверях показалися звери: Гиены, удавы, слоны, И страусы, и кабаны, И Слониха- Щеголиха, Стопудовая купчиха, И Жираф — Важный граф, Вышиною с телеграф,- Всё приятели-друзья, Всё родня и кумовья. Ну соседа обнимать, Ну соседа целовать: — Подавай-ка нам подарочки заморские!
3
Отвечает Крокодил: — Никого я не забыл, И для каждого из вас Я подарочки припас! Льву — Халву, Мартышке — Коврижки, Орлу — Пастилу, Бегемотику — Книжки, Буйволу — удочку, Страусу — дудочку, Слонихе — конфет, А слону — пистолет…
4
Только Тотошеньке, Только Кокошеньке Не подарил Крокодил Ничегошеньки.
Плачут Тотоша с Кокошей: — Папочка, ты нехороший: Даже для глупой Овцы Есть у тебя леденцы. Мы же тебе не чужие, Мы твои дети родные, Так отчего, отчего Ты нам не привёз ничего?
5
Улыбнулся, засмеялся Крокодил: — Нет, проказники, я вас не позабыл: Вот вам ёлочка душистая, зелёная, Из далёкой из России привезённая, Вся чудесными увешана игрушками, Золочёными орешками, хлопушками. То-то свечки мы на ёлочке зажжём. То-то песенки мы елочке споём: «Человечьим ты служила малышам. Послужи теперь и нам, и нам, и нам!»
6
Как услышали про ёлочку слоны, Ягуары, павианы, кабаны, Тотчас за руки На радостях взялись И вкруг ёлочки Вприсядку понеслись. Не беда, что, расплясавшись, Бегемот Повалил на Крокодилицу комод, И с разбегу круторогий Носорог Рогом, рогом зацепился за порог. Ах, как весело, как весело Шакал На гитаре плясовую заиграл! Даже бабочки упёрлися в бока, С комарами заплясали трепака. Пляшут чижики и зайчики в лесах, Пляшут раки, пляшут окуни в морях, Пляшут в поле червячки и паучки, Пляшут божии коровки и жучки.
7
Вдруг забили барабаны, Прибежали обезьяны: — Трам-там-там! Трам-там-там! Едет к нам Гиппопотам. — К нам — Гиппопотам?! — Сам — Гиппопотам?! — Там — Гиппопотам?!*
Ах, какое поднялось рычанье, Верещанье, и блеянье, и мычанье: — Шутка ли, ведь сам Гиппопотам Жаловать сюда изволит к нам!
Крокодилица скорее убежала И Кокошу и Тотошу причесала. А взволнованный, дрожащий Крокодил От волнения салфетку проглотил.
[I]* Некоторые думают, будто Гиппопотам и Бегемот — одно и то же. Это неверно. Бегемот — аптекарь, а Гиппопотам — царь.[/I]
8
А Жираф, Хоть и граф, Взгромоздился на шкаф. И оттуда На верблюда Вся посыпалась посуда! А змеи Лакеи Надели ливреи, Шуршат по аллее, Спешат поскорее Встречать молодого царя!
8
И Крокодил на пороге Целует у гостя ноги: — Скажи, повелитель, какая звезда Тебе указала дорогу сюда?
И говорит ему царь: — Мне вчера донесли обезьяны. Что ты ездил в далёкие страны, Где растут на деревьях игрушки И сыплются с неба ватрушки, Вот и пришёл я сюда о чудесных игрушках послушать И небесных ватрушек покушать.
И говорит Крокодил: — Пожалуйте, ваше величество! Кокоша, поставь самовар! Тотоша, зажги электричество!
9
И говорит Гиппопотам: — О Крокодил, поведай нам, Что видел ты в чужом краю, А я покуда подремлю.
И встал печальный Крокодил И медленно заговорил:
— Узнайте, милые друзья, Потрясена душа моя, Я столько горя видел там, Что даже ты, Гиппопотам, И то завыл бы, как щенок, Когда б его увидеть мог. Там наши братья, как в аду — В Зоологическом саду.
О, этот сад, ужасный сад! Его забыть я был бы рад. Там под бичами сторожей Немало мучится зверей, Они стенают, и зовут, И цепи тяжкие грызут, Но им не вырваться сюда Из тесных клеток никогда.
Там слон — забава для детей, Игрушка глупых малышей. Там человечья мелюзга Оленю теребит рога И буйволу щекочет нос, Как будто буйвол — это пёс. Вы помните, меж нами жил Один весёлый крокодил… Он мой племянник. Я его Любил, как сына своего. Он был проказник, и плясун, И озорник, и хохотун, А ныне там передо мной, Измученный, полуживой, В лохани грязной он лежал И, умирая, мне сказал: «Не проклинаю палачей, Ни их цепей, ни их бичей, Но вам, предатели друзья, Проклятье посылаю я. Вы так могучи, так сильны, Удавы, буйволы, слоны, Мы каждый день и каждый час Из наших тюрем звали вас И ждали, верили, что вот Освобождение придёт, Что вы нахлынете сюда, Чтобы разрушить навсегда Людские, злые города, Где ваши братья и сыны В неволе жить обречены!» — Сказал и умер. Я стоял И клятвы страшные давал Злодеям людям отомстить И всех зверей освободить. Вставай же, сонное зверьё! Покинь же логово своё! Вонзи в жестокого врага Клыки, и когти, и рога!
Там есть один среди людей — Сильнее всех богатырей! Он страшно грозен, страшно лют, Его Васильчиков зовут. И я за голову его Не пожалел бы ничего!
10
Ощетинились зверюги и, оскалившись, кричат: — Так веди нас за собою на проклятый Зоосад, Где в неволе наши братья за решётками сидят! Мы решётки поломаем, мы оковы разобьём, И несчастных наших братьев из неволи мы спасём. А злодеев забодаем, искусаем, загрызём!
Через болота и пески Идут звериные полки, Их воевода впереди, Скрестивши руки на груди. Они идут на Петроград, Они сожрать его хотят, И всех людей, И всех детей Они без жалости съедят. О бедный, бедный Петроград!
Часть третья
1
Милая девочка Лялечка! С куклой гуляла она И на Таврической улице Вдруг увидала Слона.
Боже, какое страшилище! Ляля бежит и кричит. Глядь, перед ней из-под мостика Высунул голову Кит.
Лялечка плачет и пятится, Лялечка маму зовёт… А в подворотне на лавочке Страшный сидит Бегемот.
Змеи, шакалы и буйволы Всюду шипят и рычат. Бедная, бедная Лялечка! Беги без оглядки назад!
Лялечка лезет на дерево, Куклу прижала к груди. Бедная, бедная Лялечка! Что это там впереди?
Гадкое чучело-чудище Скалит клыкастую пасть, Тянется, тянется к Лялечке, Лялечку хочет украсть.
Лялечка прыгнула с дерева, Чудище прыгнуло к ней. Сцапало бедную Лялечку И убежало скорей.
А на Таврической улице Мамочка Лялечку ждёт: — Где моя милая Лялечка? Что же она не идёт?
2
Дикая Горилла Лялю утащила И по тротуару Побежала вскачь.
Выше, выше, выше, Вот она на крыше. На седьмом этаже Прыгает, как мяч.
На трубу вспорхнула, Сажи зачерпнула, Вымазала Лялю, Села на карниз.
Села, задремала, Лялю покачала И с ужасным криком Кинулася вниз.
3
Закрывайте окна, закрывайте двери, Полезайте поскорее под кровать, Потому что злые, яростные звери Вас хотят на части, на части разорвать!
Кто, дрожа от страха, спрятался в чулане, Кто в собачьей будке, кто на чердаке… Папа схоронился в старом чемодане, Дядя под диваном, тётя в сундуке.
4
Где найдётся такой Богатырь удалой, Что побьёт крокодилово полчище?
Кто из лютых когтей Разъярённых зверей Нашу бедную Лялечку вызволит?
Где же вы, удальцы, Молодцы-храбрецы? Что же вы, словно трусы, попрятались?
Выходите скорей, Прогоните зверей, Защитите несчастную Лялечку!
Все сидят, и молчат, И, как зайцы, дрожат, И на улицу носа не высунут!
Лишь один гражданин Не бежит, не дрожит — Это доблестный Ваня Васильчиков.
Он ни львов, ни слонов, Ни лихих кабанов Не боится, конечно, ни капельки!
5
Они рычат, они визжат, Они сгубить его хотят, Но Ваня смело к ним идёт И пистолетик достаёт.
Пиф-паф!- и яростный Шакал Быстрее лани ускакал.
Пиф-паф!- и Буйвол наутёк. За ним в испуге Носорог.
Пиф-паф!- и сам Гиппопотам Бежит за ними по пятам.
И скоро дикая орда Вдали исчезла без следа.
И счастлив Ваня, что пред ним Враги рассеялись как дым.
Он победитель! Он герой! Он снова спас свой край родной.
И вновь из каждого двора К нему доносится «ура».
И вновь весёлый Петроград Ему подносит шоколад.
Но где же Ляля? Ляли нет! От девочки пропал и след!
Что, если жадный Крокодил Её схватил и проглотил?
6
Кинулся Ваня за злыми зверями: — Звери, отдайте мне Лялю назад!- Бешено звери сверкают глазами, Лялю отдать не хотят.
— Как же ты смеешь,- вскричала Тигрица, К нам приходить за сестрою твоей, Если моя дорогая сестрица В клетке томится у вас, у людей!
Нет, ты разбей эти гадкие клетки, Где на потеху двуногих ребят Наши родные мохнатые детки, Словно в тюрьме, за решёткой сидят!
В каждом зверинце железные двери Ты распахни для пленённых зверей, Чтобы оттуда несчастные звери Выйти на волю могли поскорей!
Если любимые наши ребята К нам возвратятся в родную семью, Если из плена вернутся тигрята, Львята с лисятами и медвежата — Мы отдадим тебе Лялю твою.
7
Но тут из каждого двора Сбежалась к Ване детвора:
— Веди нас, Ваня, на врага. Нам не страшны его рога!
И грянул бой! Война! Война! И вот уж Ляля спасена.
8
И вскричал Ванюша: — Радуйтеся, звери! Вашему народу Я даю свободу. Свободу я даю!
Я клетки поломаю, Я цепи разбросаю. Железные решётки Навеки разобью!
Живите в Петрограде, В уюте и прохладе. Но только, Бога ради, Не ешьте никого:
Ни пташки, ни котёнка, Ни малого ребёнка, Ни Лялечкиной мамы, Ни папы моего!
Да будет пища ваша — Лишь чай, да простокваша, Да гречневая каша И больше ничего.
(Тут голос раздался Кокоши: — А можно мне кушать калоши? Но Ваня ответил:- Ни-ни, Боже тебя сохрани.)
— Ходите по бульварам, По лавкам и базарам, Гуляйте где хотите, Никто вам не мешай!
Живите вместе с нами, И будемте друзьями: Довольно мы сражались И крови пролили!
Мы ружья поломаем, Мы пули закопаем, А вы себе спилите Копыта и рога!
Быки и носороги, Слоны и осьминоги, Обнимемте друг друга, Пойдёмте танцевать!
9
И наступила тогда благодать: Некого больше лягать и бодать.
Смело навстречу иди Носорогу — Он и букашке уступит дорогу.
Вежлив и кроток теперь Носорог: Где его прежний пугающий рог?
Вон по бульвару гуляет Тигрица Ляля ни капли её не боится:
Что же бояться, когда у зверей Нету теперь ни рогов, ни когтей!
Ваня верхом на Пантеру садится И, торжествуя, по улице мчится.
Или возьмёт оседлает Орла И в поднебесье летит, как стрела.
Звери Ванюшу так ласково любят, Звери балуют его и голубят.
Волки Ванюше пекут пироги, Кролики чистят ему сапоги.
По вечерам быстроглазая Серна Ване и Ляле читает Жюль Верна,
А по ночам молодой Бегемот Им колыбельные песни поёт.
Вон вкруг Медведя столпилися детки Каждому Мишка даёт по конфетке.
Вон, погляди, по Неве по реке Волк и Ягнёнок плывут в челноке.
Счастливы люди, и звери, и гады, Рады верблюды, и буйволы рады.
Нынче с визитом ко мне приходил — Кто бы вы думали?- сам Крокодил.
Я усадил старика на диванчик, Дал ему сладкого чаю стаканчик.
Вдруг неожиданно Ваня вбежал И, как родного, его целовал.
Вот и каникулы! Славная ёлка Будет сегодня у серого Волка.
Много там будет весёлых гостей. Едемте, дети, туда поскорей!
Похожие по настроению
Вежливое слово
Эмма Мошковская
Театр открывается! К началу всё готовится! Билеты предлагаются За вежливое слово. В три часа открылась касса, Собралось народу масса, Даже Ёжик пожилой Притащился чуть живой… — Подходите, Ёжик, Ёжик! Вам билет В каком ряду? — Мне — поближе: Плохо вижу, Вот СПАСИБО! Ну, пойду. Говорит овечка: — Мне — одно местечко! Вот моё БЛАГОДАРЮ — Доброе словечко. Утка: — Кряк! Первый ряд! Для меня и для ребят! — И достала утка ДОБРОЕ УТРО. А олень: — Добрый день! Если только вам не лень, Уважаемый кассир, Я бы очень попросил Мне, жене и дочке Во втором рядочке Дайте лучшие места, Вот моё ПОЖАЛУЙСТА! — Говорит Дворовый Пёс: — Поглядите, что принёс! Вот моё ЗДОРО’ВО — Вежливое слово. — Вежливое слово? Нет у вас другого? Вижу В вашей пасти ЗДРАСТЕ. А ЗДОРО’ВО бросьте! Бросьте! — Бросил! Бросил! — Просим! Просим! Нам билетов — Восемь! Восемь! Просим восемь Козам, Лосям, БЛАГОДАРНОСТЬ Вам приносим. И вдруг Отпихнув Старух, Стариков, Петухов, Барсуков… Вдруг ворвался Косолапый, Отдавив хвосты и лапы, Стукнул Зайца пожилого… — Касса, выдай мне билет! — Ваше вежливое слово? — У меня такого нет. — Ах, у вас такого нет? Не получите билет. — Мне — билет! — Нет и нет. — Мне — билет!— Нет и нет, Не стучите — мой ответ. Не рычите — мой совет. Не стучите, не рычите, До свидания, привет. Ничего кассир не дал! Косолапый зарыдал, И ушёл он со слезами, И пришёл к мохнатой маме. Мама шлёпнула слегка Косолапого сынка И достала из комода Очень вежливое что-то… Развернула, И встряхнула, И чихнула, И вздохнула: — Ах, слова какие были! И не мы ли Их забыли? ИЗВОЛЬ… ПОЗВОЛЬ… их давно уж съела моль! Но ПОЖАЛУЙСТА… ПРОСТИ… Я могла бы их спасти! Бедное ПОЖАЛУЙСТА, Что от него осталось-то? Это слово Золотое. Это слово Залатаю! — Живо-живо Положила Две заплатки… Всё в порядке! Раз-два! все слова Хорошенько вымыла, Медвежонку выдала: До СВИДАНЬЯ, До СКАКАНЬЯ И ещё ДО КУВЫРКАНЬЯ, УВАЖАЮ ОЧЕНЬ ВАС… И десяток про запас. — На, сыночек дорогой, И всегда носи с собой! Театр открывается! К началу всё готово! Билеты предлагаются За вежливое слово! Вот уже второй звонок! Медвежонок со всех ног Подбегает к кассе… — ДО СВИДАНЬЯ! ЗДРАСТЕ! ДОБРОЙ НОЧИ! И РАССВЕТА! ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЙ ЗАРИ И кассир даёт билеты — Не один, а целых три! —С НОВЫМ ГОДОМ! С НОВОСЕЛЬЕМ! РАЗРЕШИТЕ ВАС ОБНЯТЬ! И кассир даёт билеты — Не один, а целых пять. — ПОЗДРАВЛЯЮ С ДНЁМ РОЖДЕНЬЯ! ПРИГЛАШАЮ ВАС К СЕБЕ! И кассир от восхищенья Постоял на голове! И кассиру Во всю силу Очень хочется запеть: «Очень-очень-очень-очень— Очень вежливый Медведь!» — БЛАГОДАРЕН! ИЗВИНЯЮСЬ! — Славный парень! — Я стараюсь. — Вот какая умница! Вот идёт Медведица! И она волнуется, И от счастья светится! — Здравствуйте, Медведица! Знаете, Медведица, Славный мишка ваш сынишка, Даже нам не верится! — Почему не верится? — Говорит Медведица. — Мой сыночек — молодец! До свидания! КОНЕЦ
Северная надбавка
Евгений Александрович Евтушенко
[B]1[/B] За что эта северная надбавка? За — вдавливаемые вьюгой внутрь глаза, за — мороза такие, что кожа на лицах, как будто кирза, за — ломающиеся, залубеневшие торбаза, за — проваливающиеся в лёд полоза, за — пустой рюкзак, где лишь смёрзшаяся сабза, за — сбрасываемые с вертолёта груза, где книг никаких, за исключением двухсот пятидесяти экземпляров научной брошюры «Ядовитое пресмыкающееся наших пустынь — гюрза…» [B]2[/B] «А вот пива, товарищ начальник, не сбросят, небось, ни раза…» «Да если вам сбросить его — разобьётся…» «Ну хоть полизать, когда разольётся. А правда, товарищ начальник, в Америке — пиво в железных банках?» «Это для тех, у кого есть валюта в банках…» «А будет у нас «Жигулёвское», которое не разбивается?» «Не всё, товарищи, сразу… Промышленность развивается». И тогда возникает северная тоска по пиву, по русскому — с кружечкой, с воблочкой — пиру. И начинают: «Когда и где последний раз я его… того… Да, боже мой, братцы, — в Караганде! Лет десять назад всего…» Теперь у парня в руках весь барак: «А как?» «Иду я с шабашки и вижу — цистерна, такая бокастая, рыжая стерва, Я к ней — без порыва. Ну, думаю, знаю я вас: написано «Пиво», а вряд ли и квас…» Барак замирает, как цирк-шапито: «А дальше-то что?» «Я стал притворяться, как будто бы мне всё равно. Беру себе кружечку, братцы, И — гадом я буду — оно!» «Холодное?» — глубокомысленно вопрос, как сухой наждачок. «Холёное…» «А не прокислое?» «Ни боже мой — свежачок!» «А очередь?» «Никакошенькой!», и вдруг пробасил борода, рассказчика враз укокошивший: «Какое же пиво тогда? Без очереди трудящихся какой же у пива вкус! А вот постоишь три часика и столько мотаешь на ус… Такое общество избранное, хотя и табачный чад. Такие мысли, не изданные в газетах, где воблы торчат. Свободный обмен информацией, свободный обмен идей. Ссорит нас водка, братцы, пиво сближает людей…» Но барак, притворившийся только, что спит: «А спирт?» И засыпает барак на обрыве, своими снами от вьюги храним, и радужное, как наклейка на пиве, сиянье северное над ним. А когда открывается навигация, на первый, ободранный о льдины пароход, на лодках угрожающе надвигается, размахивая сотенными, обеспивевший народ, и вздрагивает мир от накопившегося пыла: «Пива! Пива!» [B]3[/B] Я уплывал на одном из таких пароходов. Едва успевший в каюту влезть, сосед, чтобы главного не прохлопать, Хрипло выдохнул: «Пиво есть?» «Есть», — я ответил. «А сколько ящиков?» — последовал северный крупный вопрос, и целых три ящика настоящего живого пива буфетчик внёс. Закуской были консервные мидии. Под сонное бульканье за кормой с бульканьем пил из бутылок невидимых и ночью сосед невидимый мой. А утром, способный уже для бесед, такую исповедь выдал сосед: «Летать Аэрофлотом? Мы лучше обождём. Мы мёрзли по мерзлотам не за его боржом. Я сяду лучше в поезд «Владивосток — Москва», и я в брюшную полость себе налью пивка. Сольцой, чтоб зашипело! Найду себе дружков, чтоб тёплая капелла запела бы с боков. С подобием улыбки сквозь пенистый фужер увижу я Подлипки, как будто бы Танжер. Аккредитивы в пояс зашил я глубоко, но мой финкарь пропорист — отпарывать легко. Куплю в комиссионке костюм — сплошной кремплин. Заахают девчонки, но это лишь трамплин. Я в первом туалете носки себе сменю. Двадцатое столетье раскрою, как меню. Пять лет я торопился на этот пир горой. Попользую я «пильзен», попраздную «праздрой». Потом, конечно, в Сочи с компашкой закачусь — там погуляю сочно от самых полных чувств. Спроворит, как по нотам, футбольнейший подкат официант с блокнотом: «Вам хванчкару, мускат?» Но зря шустряк в шалмане ждёт от меня кивка. «Компании — шампании! А для меня — пивка! Смеёшься надо мною? Мол, я не из людей, животное пивное, без никаких идей! Скажи, а ты по ягелю таскал теодолит, не пивом, а повальною усталостью налит? Скажи, а ты счастливо, без всяких лососин пил бархатное пиво из тундровых трясин? А о пивную пену крутящейся пурги ты бился, как о стену, когда вокруг ни зги? Мы тёплыми телами боролись, кореш, с той, как ледяное пламя дышавшей, мерзлотой. А тех, кто приустали, внутрь приняла земля, и там, в гробу хрустальном, тепа из хрусталя. Я, кореш, малость выжат, прости мою вину. Но ты скажи: кто движет на Север всю страну? На этот отпусочек — кусочек жития, на пиво и на Сочи имею право я! Я северной надбавкой не то чтоб слишком горд. Я мамку, деда с бабкой зарыл в голодный год. Срединная Россия послевоенных лет глядит — теперь я в силе, за пивом шлю в буфет! Сеструха есть — Валюха. Живёт она в Клину, и к ней ещё до юга, конечно, заверну… Пей… Разве в пиве горечь, что ёрзаешь лицом? По пиву вдарим, кореш, пивцо зальём пивцом…» [B]4[/B] Эх, надбавка северная, вправду сумасшедшая, на снегу посеянная, на снегу взошедшая! Впрочем, здесь все рублики, как шагрень, сжимаются. От мороза хрупкие сотни здесь ломаются. И, до боли яркие, в самолётах ёрзая, прилетают яблоки, все насквозь промёрзлые. Тело ещё вынесло, ночью изъелозилось, а душа не вымерзла — только подморозилась. [B]5[/B] В столице были слипшиеся дни… Он легче стал на три аккредитива и тяжелей бутылок на сто пива, и захотелось чаю и родни. Особенно он как-то испугался, когда, проснувшись, вдруг нащупал галстук на шее у себя, а на ноге почувствовал чужую чью-то ногу, а чью — понять не мог, придя к итогу: «Эге, пора в дорогу…» Сестру свою не видел он пять лет. Пропахший запланированным «пильзеном», как блудный брат, в кремплине грешном вылез он в Клину чуть свет с коробкою конфет. В России было воскресенье, но очередей оно не отменяло, а в двориках тишайших домино гремело наподобье аммонала. Не знали покупатели трески и козлозабиватели ретивые, что в поясе приезжего с Москвы на десять тыщ лежат аккредитивы. Московскою «гаваною» дымя, он шёл, сбивая новенькие «корочки». Окончились красивые дома и даже некрасивые окончились. Он постукал в окраинный барак, который столь похожим был на северный. «Чего стучишь? Открыта дверь и так…» — угрюмо пробурчал старик рассерженный. Вошёл приезжий в длинный коридор, смущаясь: «Мне бы Щепочкину Валю…» «Такой здесь нет… Все ходют, носют сор, и, кстати, нас вчерась обворовали…» «Как нет? Я брат ей… Я писал сюда. Ну, правда, года три последним разом. Дед, вспомни — медицинская сестра. С рыжцой! Косит немного левым глазом!» «Ах, эта Валька — Юркина жена! Я хоть старик, а человек здесь новый и путаюсь в фамилиях. Она не Щепочкина вовсе, а Чернова». «А где они живут?» «Вон там живут. Был Юрка на бульдозере, а нынче Валюха его тянет в институт, и мужа и двоих детишек нянча. Валюха, доложу тебе, душа… А как насчёт уколов хороша! И даже ездит к самому завскладом, и всаживает шприц легко-легко… Как видишь, оценили высоко своим — научно выражаясь — задом». Рванул приезжий дверь сестры слегка, и ручка вмиг с шурупами осталась в его руке, и вздрогнула рука, как будто бы нечаянно состарясь. Он в мокрое внезапно ткнулся лбом и о прищепку щёку оцарапал. Пелёнки в блеске бело-голубом роняли, как минуты, капли на пол. И он увидел, сжавшийся в углу, раздвинув тихо занавес пелёнок: один ребёнок ерзал на полу, и грудь сестры сосал другой ребёнок. А над электроплиткой, юн и тощ, половником помешивая борщ, сестрёнкин муж читал, как будто требник, по дизельной механике учебник. С глазами наподобие маслин в жабо воздушном у электроплитки здесь, правда, третий лишний был — Муслим, но это не считалось — на открытке. Приезжий от пелёнок сделал шаг, и сдавленно он выговорил: «Валя…» — как будто призрак тех болот и шахт, где есть концерты шумные едва ли. Сестра с подмокшей ношею своей привстала, грудь прикрыла на мгновенье, Всё женщины роняют от волненья, но не роняют никогда детей. «Я думала, что ты уже…» «Погиб? Как бы не так! Держи, сестра, конфеты!» «А что ж ты не писал?» «Я странный тип… К тому ж у нас нехватка на конверты…» «Мой муж…» «Усёк…» «Племянники твои…» «И это я усёк… Я, значит, дядя! А где твой шприц? Шампанского вколи! Да, завязав глаза, вколи, не глядя!» «Шампанского, Петюша? Я сейчас…» Сестра засуетилась виновато, в момент из-под певца-лауреата достав десятку — тайный свой запас. «Пётр Щепочкин, ты, братец, сукин сын!» — в сердцах подумал о себе приезжий. Муж приоделся и в сорочке свежей направился в соседний магазин. Пётр Щепочкин за ним тогда вдогон, ему у кассы сотенную сунул, но даже не рукой, а просто сумкой небрежно отстранил дензнаки он. Пётр Щепочкин его зауважал — нет, этот парень явно не нахлебник, не зря, как видно, дизельный учебник, страницы в борщ макая, он держал. А в комнатку тащил, что мог, барак — гость северный, особенный, ещё бы! Был холодец, и даже был форшмак! Был даже красный одинокий рак — с изысканною щедростью трущобы! Не может жить Россия без пиров, а если пир, то это пир всемирный! Припёрся дед. боявшийся воров, с полупустой бутылочкой имбирной. Принёс монтёр, как битлы, долгогрив, с вишнёвкой, простоявшей зиму, четверть, и, марлю осторожно приоткрыв, стал вишенки из чашки ложкой черпать. Зубровку — неизвестное лицо внесло, уже в подпитии отчасти, прибавив к ней варёное яйцо, и притащила няня — тётя Настя — больничных нянь любимое винцо — кагор, напоминающий причастье. Был самогон, взлелеянный в селе, с чуть лиловатым свёкольным отливом… Лишь пива не случилось на столе. В Клину в то время плохо было с пивом. И даже не мешало ребятне, и так сияла Щепочкина Валя, как будто в эту комнатку её всё населенье Родины созвали. Но отгонявший тосты, словно мух, напоминая, что она — Чернова, шампанское прихлёбывая, муж украдкою листал учебник снова. Глаз Валин, словно в детстве, чуть косил, но больше на него, им озабочен. «Ты счастлива?» — Пётр Щепочкин спросил. «Ой, Петенька, — вздохнула, — очень… Чего, а счастья нам не брать взаймы. Да только комнатушка тесновата. Три года, как на очереди мы. А в кооператив — не та зарплата…» Пётр Щепочкин как шваркнулся об лёд: «Ты сколько получаешь?» «Сто пятнадцать. Там Юрина стипендия пойдёт, и малость легче будет нам подняться…» Пётр Щепочкин плеснул себе кагор, запил вишнёвкой, а потом зубровкой, и старику сказал он с расстановкой: «Воров боишься? Я, старик, не вор…» Он думал — что такое героизм? Чего геройство показное стоит, когда оно вздымает гири ввысь, наполненные только пустотою! А настоящий героизм — он есть. Ему неважно — признан ли, не признан. Но всем в глаза он не желает лезть, себя не называя героизмом. Мы бьёмся с тундрой. Нрав её крутой. Но женщины ведут не меньше битву с бесчеловечной вечной мерзлотой не склонного к оттаиванью быта. Не меньше, чем солдат поднять в бою, когда своим геройством убеждают, геройство есть — поднять свою семью, и в этом гибнут или побеждают… Все гости постепенно разошлись. Заснула Валя. Было мирно в мире. Сопели дети. Продолжалась жизнь. Пётр Щепочкин и муж тарелки мыли. Певец вздыхал с открытки, но слабо солисту было, выпрыгнув оттуда, пожертвовать воздушное жабо на протиранье вилок и посуды… Хотя чуть-чуть кружилась голова, что делать, стало Щепочкину ясно, но если не подысканы слова, мысль превращать в слова всегда опасно. И, расставляя стулья на места, нащупывая правильное слово, Пётр Щепочкин боялся неспроста загадочного Юрия Чернова. Пётр начал так: «Когда-то, огольцом, одну старушку я дразнил ягою, кривую, с рябоватеньким лицом, с какой-то скособоченной ногою. Тогда сестрёнке было года три, но мне она тайком, на сеновале шепнула, что старушка та внутри красавица. Её заколдовали, Мне с той поры мерещилось, нет-нет, мерцание в той сгорбленной старушке, как будто голубой, нездешний свет внутри болотной, кривенькой гнилушки. Когда осиротели мы детьми, то, притащив заветную заначку, старушка протянула мне: «Возьми…» — бечёвкой перетянутую пачку. Как видно, пачку прятала в стреху — помётом птичьим, паклей пахли деньги. «Копила для надгробья старику, но камень подождёт. Берите, дети», Старухин глаз единственный с тоской слезой закрыло — медленной, большою, но твёрдо бабка стукнула клюкой, нам приказав: «Берите — не чужое…» Сестра шепнула на ухо: «Бери…» И с детства, словно тайный свет в подспудьи, мне чудятся красивые внутри и лишь нерасколдованные люди…» Пётр Щепочкин стряхнул с тарелки шпрот: «Сестрёнка с детства в людях разумеет…» Чернов, лапшинку направляя в рот, с достоинством кивнул: «Она умеет…» Был заметён весь праздничный погром, а Щепочкин чесал затылок снова, пока исчезла с мусорным ведром фигура монолитная Чернова. Он гостю раскладушку распластал. Почистил зубы, щётку вымыл строго и преспокойно на голову встал. Гость вздрогнул, впрочем, после понял — «йога». И Щепочкин решил: «Ну — так не так! Быть может, легче, чтоб не быть врагами, душевный устанавливать контакт, когда все люди встанут вверх ногами…» И начал он, решительно уже, чуть вилкой не задев, как будто в схватке, качавшиеся чуть настороже черновские мозолистые пятки: «Я для тебя, надеюсь, не яга, хотя меня ты всё же дразнишь малость, но для меня Валюха дорога — из Щепочкиных двое нас осталось. И пусть продлится щепочкинский род, хотя и прозывается черновским, пусть он во внуках ваших не умрёт, ну хоть в глазёнках — проблеском чертовским. Ты парень дельный. Правда, с холодком. Но ничего. Я даже приморожен, а что-то хлобыстнуло кипятком, и я оттаял. Ты оттаешь тоже. С Валюхой всё делили вместе мы, но разговор мой с нею отпадает. Так вот: я дать хочу тебе взаймы. Тебе. Не ей. Взаймы. А не в подарок. На кооператив. На десять лет. И — десять тыщ, Прими. Не будь ханжою. Той бабке заколдованной вослед я говорю: «Берите — не чужое…» Но, целеустремлённо холодна, чуть дёргаясь, как будто от нападок, черновская возникла голова на уровне его пропавших пяток. «Легко заметить нашу бедность вам, но вы помимо этого заметьте: всего на свете я добился сам, и только сам всего добьюсь на свете. Отец мой пил. В долгу был, как в шелку. Во мне с тех самых детских унижений есть неприязнь к чужому кошельку и страх любых долгов и одолжений. Когда перед собой я ставлю цель, не жажду я участья никакого. Кому-то быть обязанным — как цепь, которой ты к чужой руке прикован». «Как цепь! Ну что ж, тогда я в кандалах! — Пётр Щёпочкин воскликнул шепоточком. — Я каторжник! Я весь кругом в долгах! Вовек не расквитаться мне, и точка! Прикован я к России — есть должок. Я к старикам прикован, к малым детям. Я весь не человек — сплошной ожог от собственных цепей и счастлив этим!» «Вы человек такой, а я другой… — Чернов старался быть как можно мягче, — Вы щедростью шумите, как трубой турист-канадец на хоккейном матче. Бывает, Валя еле держит шприц, зажата стиркой, магазинной давкой, и вдруг вы заявляетесь, как принц, швыряясь вашей северной надбавкой. Но эта щедрость, Щепочкин, мелка. Мы не бедны. У вас плохое зренье. Жалеть людей наездом, свысока, отделавшись подачкой, — оскорбленье…» И осенило Щепочкина вдруг: он, призывая фильм-спектакль на помощь, «Я — труп! — вскричал, — Ещё живой, но труп! И рыданул: — Зачем ты с трупом споришь! Возьми ты десять тыщ, потом отдашь. Какой я щедрый! Я валяю ваньку. Тебе открою тайну — я алкаш. Моим деньгам, Чернов, ищу я няньку. Пусть эти деньги смирно полежат, — не то сопьюсь». Он пальцы растопырил. «Ты видишь?» «Что?» «Как что? Они дрожат. Особенная дрожь, Тоска по спирту». «Но Валя спирт могла достать, а вам шампанского красиво захотелось». «Чернов, недопустима мягкотелость к таким, как я, отрезанным ломтям! С копыт я был бы сразу спиртом сбит, и стало б меньше членом профсоюза. На Севере, смешав с шампанским спирт, мы называем наш коктейль: «Шампузо». Но это лишь на скромный опохмел. Я спирт предпочитаю без разводки. Чернов, я ренегат, предатель водки и в тридцать пять морально одряхлел. Бывает ностальгия и во рту. Порой, как зверь ощерившись клыкасто, пью, разболтав с водой, зубную пасту, поскольку она тоже на спирту. Когда тоска по спирту жжёт, да так, Что купорос могу себе позволить, лосьоны пью, пью маникюрный лак. Способен и на жидкость для мозолей. Недавно, в белокаменной греша, я у одной любительницы Рильке опустошил флакон «Мадам Роша», и ничего — вполне прошло под кильки…» Оторопев от ужасов таких, изображённых Щепочкиным живо, Чернов спросил, бестактно поступив: «Но почему не перейти на пиво?» Пётр Щепочкин Шаляпиным в «Блохе» захохотал, аж затрясло открытку, и выразилось в яростном плевке презрение к подобному напитку. «У нас его на Севере завал! Облились пивом! Спирт, ей-богу, слаще. Я знал бы раньше — сорганизовал тебе пивка спецбаночного ящик…» «Как — баночного?» «Думаешь, враньё?» «Почти. Из фантастических романов». «А я, товарищ, верю в громадьё, как говорят поэты, наших планов, Всё будет. Всё, быть может, даже есть, — лишь выяснится это чуть попозже, но в том прекрасном будущем — похоже — не выпить мне уже и не поесть. Чернов, Чернов, меня не понял ты. До Сочи я ещё в Москву заеду. Мне там вошьют особую «торпеду» чтоб я не пил. А выпью — Мне кранты. Но при бутылках, а не при свечах я лягу в гроб, достойнейший из трупов. И как не выпить, если там, в Сочах, на стольких бёдрах столько хулахупов! Инстинкты пожирают нас живьём. Они смертельны, но неукротимы. Прощай, товарищ! В поясе моём зашита смерть моя — аккредитивы…» Чернов его у двери — за рукав: «Постойте, ну, куда вы на ночь глядя?» И зарыдал, детей предсмертно гладя, Пётр Щепочкин, трагически лукав: «Прощайте, дети… Погибает дядя…» Стальные волчьи зубы не разжав на горле у Чернова — он молился: «Рожай, дружок, решеньице, рожай… Ну, ну, родимый, раз — и отелился!..» Чернов отёр со лба холодный пот. Задёргался кадык, худущ, синеющ: «Да, вы в нелёгком положеньи, Пётр…». И Щепочкин услужливо: «Савельич…» «Я знаю ваше отчество и сам. Так вот что, Пётр Савельич, в этом деле теперь всё ясно. Принимаю деньги. С условием — я вам расписку дам». «А как же! Без расписочки нельзя! А где свидетель?» — с радостным оскальцем Пётр Щепочкин куражился, грозя кривым от обмороженностей пальцем. «Бюрократизм проник и в алкашей», — Чернов подумал сдержанно и грустно, но документ составил он искусно под чмоканье невинных малышей. В охапке гостем дед был принесён, болтающий тесёмками кальсон, за жизнь цепляясь, дверь срывая с петель при слове угрожающем: «Свидетель». Вокруг себя распространяя тишь, легли без обаянья чистогана в аккредитивах скромных десять тыщ на мокрый круг от чайного стакана. Там были цифры прописью ясны, и гриф «на предьявителя» был ясен. Пётр Щепочкин застёгивал штаны и размышлял: «Чернов ещё опасен. Возьмёт он деньги — и на срочный вклад. А через десять лет вернёт проценты. До отвращенья честен этот гад. В Америку таких бы, в президенты. Вернусь на Север — вскоре отобью про собственную гибель телеграммку. Валюха мой портрет оправит в рамку — я со стены Муслиму подпою… Приеду к ним лет эдак через пять — всё время спишет… Даже странно как-то. Но мы — живые люди, то есть факты. Нас грех списать. Нас надо описать. Жаль, не пишу. Есть парочка идей, несложных, без особых назиданий. Вот первая — нет маленьких страданий. Ещё одна — нет маленьких людей. Быть может, несмышлёный мой племяш, ты превратишься в нового Толстого, и в будущем ты Щепочкину дашь им в прошлом неполученное слово. И пусть продлится щепочкинский род, в России, слава богу, нам не тесной, и пусть Россия движется вперёд к России внуков — новой, неизвестной… «Во мне, как в пиве, пены до хрена. Улучшусь. Сам себя возьму я в руки. Какие мы — такая и страна. Мы будем лучше — лучше будут внуки». Кончалась ночь. В ней люди, и мосты, и дымкою подёрнутые дали, казалось, ждали чьей-то доброты, казалось, расколдованности ждали. Цистерна, оказав бараку честь, прогрохотала мимо торопливо, но не старался Щепочкин прочесть, что на боку её — «Квас» или «Пиво». Он вспомнил ночь, когда пурга мела, когда и вправду, в состояньи трупа тащил в рулоне карту, где была пунктиром — кимберлитовая трубка. Хлестал снежище с четырёх сторон. «Вдруг не дойду?» — саднила мысль занозой. Но Щепочкин раскрыл тогда рулон, грудь картой обмотав, чтоб не замёрзнуть. Ко сну тянуло, будто бы ко дну, но дотащил он всё-таки до базы к своей груди прижатую страну, и с нею вместе — все её алмазы… Так Щепочкин, стоявший у окна, глядел, как небо тихо очищалось. Невидимой вокруг была страна, но всё-таки была, но ощущалась. [B]6[/B] Большая ты, Россия, и вширь и в глубину. Как руки ни раскину, тебя не обниму. Ты вместе с пистолетом, как рану, а не роль твоим большим поэтам дала большую боль. Большие здесь морозы — от них не жди тепла. Большие были слёзы, большая кровь была. Большие перемены не обошлись без бед. Большими были цены твоих больших побед. Ты вышептала ртами больших очередей: нет маленьких страданий, нет маленьких людей. Россия, ты большая и будь всегда большой, себе не разрешая мельчать ни в чём душой. Ты мёртвых, нас, разбудишь, нам силу дашь взаймы, и ты большая будешь, пока большие мы… [B]7[/B] Аэропорт «Домодедово» — стеклянная ёрш-изба, где коктейль из «Гуд бай!» и «Покедова!» Здесь можно увидеть индуса, летящего в лапы к Якутии лютой, уже опустившего уши ондатровой шапки валютной. А рядом — якут с невесёлыми мыслями о перегрузе верхом восседает на каторжнике-арбузе. «Je vous en prie…» — «Чего ты, не видишь коляски с ребёнком, — не при!» «Ме gusta mucho andar a Sibeia…» «Зин, айда к телевизору… Может, про Штирлица новая серия…» «Danke schon! Aufwiedersehen!..» «Ванька, наш рейс объявляют — не стой ротозеем!» Корреспондент реакционный строчит в блокнот: «Здесь шум и гам аукционный. Никто не знает про отлёт, Что ищет русский человек в болотах Тынд и Нарьян-Маров? От взглядов красных комиссаров он совершает свой побег…» Корреспондент попрогрессивней строчит, вздыхая иногда: «Что потрясло меня в России — её движенье… Но куда? Когда пишу я строки эти, передо мной стоит в буфете и что-то пьёт — сибирский бог, но в нашем, западном кремплине. Альтернативы нет отныне — с Россией нужен диалог!» А кто там в буфете кефирчик пьёт, в кремплине импортном, в пляжной кепочке? Пётр? Щепочкин? Пьющий кефир? Это что — его новый чефирь? «Ну как там, в Сочи?» «Да так, не очень…» «А было пиво?» «Да никакого. Новороссийская квасокола». «А где же загар?» «Летит багажом». «Вдарим по пиву!» «Я лучше боржом». «Вшили «торпеду»? Сдался врачу?» «Нет, без торпед… Привыкать не хочу». И когда самолёт, за собой оставляя свист, взмыл в небеса, то внизу, над землёй отуманенной, ещё долго кружился списочный лист, Щепочкиным не отоваренный: «Зам. нач. треста Сковородин — в любом количестве валокордин. Завскладом Курочкина, вдова, — чулки из магазина «Богатырь». Без шва. Братья — геодезисты Петровы — патроны. Подрывник Жорка — нить для сетей из парашютного шёлка. Далее — мелко — фамилий полста: детских колготок на разные возраста. Завхоз экспедиции Зотов — новых анекдотов. Зотиха — два — для неё и подруги — японских зонтика. Для Анны Филипповны — акушерки — двухтомник Евтушенки. Дине — дыню. Для Наумовичей — обои. Моющиеся. Воспитательнице детсада — зелёнку. Это — общественное. Личное — дублёнку. Парикмахерше Семечкиной — парик. Желательно корейский. С темечком. Для жены завгара — крем от загара. Для милиционера по прозвищу «Пиф-паф» — пластинку Эдит (неразборчиво) Пьехи или Пиафф. Для рыбинспектора по прозвищу «едрёна феня» — блесну «Юбилейная» на тайменя. Для Кеши-монтёра — свечи для лодочного мотора. Для клуба — лазурной масляной краски, для общежития — копчёной колбаски, кому — неизвестно — колёсико для детской коляски, меховые сапожки типа «Аляски», Ганс Христиан Андерсен «Сказки». Летал и летал воззывающий список, как будто хотел взлететь на Луну, и таяло где-то, в неведомых высях: «Бурильщику Васе Бородину — баночку пива. Хотя бы одну».
Лев
Иван Андреевич Крылов
Когда уж Лев стал хил и стар, То жесткая ему постеля надоела: В ней больно и костям; она ж его не грела, И вот сзывает он к себе своих бояр, Медведей и волков пушистых и косматых, И говорит: «Друзья! для старика, Постель моя уж чересчур жестка: Так как бы, не тягча ни бедных, ни богатых, Мне шерсти пособрать, Чтоб не на голых камнях спать».— «Светлейший Лев!» ответствуют вельможи: «Кто станет для тебя жалеть своей Не только шерсти — кожи, И мало ли у нас мохнатых здесь зверей: Олени, серны, козы, лани, Они почти не платят дани; Набрать с них шерсти поскорей: От этого их не убудет; Напротив, им же легче будет». И тотчас выполнен совет премудрый сей. Лев не нахвалится усердием друзей; Но в чем же то они усердие явили? Тем, что бедняжек захватили И до-чиста обрили, А сами вдвое хоть богаче шерстью были — Не поступилися своим ни волоском; Напротив, всяк из них, кто близко тут случился, Из той же дани поживился — И на зиму себе запасся тюфяком.
Масленица на чужой стороне
Петр Вяземский
Здравствуй, в белом сарафане Из серебряной парчи! На тебе горят алмазы, Словно яркие лучи. Ты живительной улыбкой, Свежей прелестью лица Пробуждаешь к чувствам новым Усыплённые сердца. Здравствуй, русская молодка, Раскрасавица-душа, Белоснежная лебёдка, Здравствуй, матушка зима! Из-за льдистого Урала Как сюда ты невзначай, Как, родная, ты попала В бусурманский этот край? Здесь ты, сирая, не дома, Здесь тебе не по нутру; Нет приличного приёма, И народ не на юру. Чем твою мы милость встретим? Как задать здесь пир горой? Не суметь им, немцам этим, Поздороваться с тобой. Не напрасно дедов слово Затвердил народный ум: «Что для русского здорово, То для немца карачун!» Нам не страшен снег суровый, С снегом — батюшка-мороз, Наш природный, нагл дешёвый Пароход и паровоз. Ты у нас краса и слава, Наша сила и казна, Наша бодрая забава, Молодецкая зима! Скоро масленицы бойкой Закипит широкий пир, И блинами и настойкой Закутит крещёный мир. В честь тебе и ей Россия, Православных предков дочь, Строит горы ледяные И гуляет день и ночь. Игры, братские попойки, Настежь двери и сердца! Пышут бешеные тройки, Снег топоча у крыльца. Вот взвились и полетели, Что твой сокол в облаках! Красота ямской артели Вожжи ловко сжал в руках; В шапке, в синем полушубке Так и смотрит молодцом, Погоняет закадычных Свистом, ласковым словцом. Мать дородная в шубейке Важно в розвальнях сидит, Дочка рядом в душегрейке Словно маков цвет горит. Яркой пылью иней сыплет И одежду серебрит, А мороз, лаская, щиплет Нежный бархатец ланит. И белее и румяней Дева блещет красотой, Как алеет на поляне Снег под утренней зарёй. Мчатся вихрем, без помехи По полям и по рекам, Звонко щёлкают орехи На веселие зубкам. Пряник, мой однофамилец, Также тут не позабыт, А наш пенник, наш кормилец Сердце любо веселит. Разгулялись город, сёла, Загулялись стар и млад, — Всем зима родная гостья, Каждый масленице рад. Нет конца весёлым кликам, Песням, удали, пирам. Где тут немцам-горемыкам Вторить вам, богатырям? Сани здесь — подобной дряни Не видал я на веку; Стыдно сесть в чужие сани Коренному русаку. Нет, красавица, не место Здесь тебе, не обиход, Снег здесь — рыхленькое тесто, Вял мороз и вял народ. Чем почтят тебя, сударку? Разве кружкою пивной, Да копеечной сигаркой, Да копчёной колбасой. С пива только кровь густеет, Ум раскиснет и лицо; То ли дело, как прогреет Наше рьяное винцо! Как шепнёт оно в догадку Ретивому на ушко, — Не поёт, ей-ей, так сладко Хоть бы вдовушка Клико! Выпьет чарку-чародейку Забубённый наш земляк: Жизнь копейка! — Смерть-злодейку Он считает за пустяк. Немец к мудрецам причислен, Немец — дока для всего, Немец так глубокомыслен, Что провалишься в него. Но, по нашему покрою, Если немца взять врасплох, А особенно зимою, Немец — воля ваша! — плох.
Алешкины мысли
Роберт Иванович Рождественский
1. Значит, так: завтра нужно ежа отыскать, до калитки на левой ноге проскакать, и обратно — на правой ноге — до крыльца, макаронину спрятать в карман (для скворца!), с лягушонком по-ихнему поговорить, дверь в сарай самому попытаться открыть, повстречаться, побыть с дождевым червяком, — он под камнем живет, я давно с ним знаком… Нужно столько узнать, нужно столько успеть! А еще — покричать, посмеяться, попеть! После вылепить из пластилина коня… Так что вы разбудите пораньше меня! 2. Это ж интересно прямо: значит, у мамы есть мама?! И у этой мамы — мама?! И у папы — тоже мама?! Ну, куда не погляжу, всюду мамы, мамы, мамы! Это ж интересно прямо!… А я опять один сижу. 3. Если папа бы раз в день залезал бы под диван, если мама бы раз в день бы залезала под диван, если бабушка раз в день бы залезала под диван, то узнали бы, как это интересно!! 4. Мне на месте не сидится. Мне — бежится! Мне — кричится! Мне — играется, рисуется, лазается и танцуется! Вертится, ногами дрыгается, ползается и подпрыгивается. Мне — кривляется, дуреется, улыбается и плачется, ерзается и поется, падается и встается! Лично и со всеми вместе к небу хочется взлететь! Не сидится мне на месте… А чего на нем сидеть?! 5. «Комары-комары-комарики, не кусайте меня! Я же — маленький!..» Но летят они, и жужжат они: «Сильно сладкий ты… Извини». 6. Со мною бабушка моя, и, значит, главный в доме — я!.. Шкафы мне можно открывать, цветы кефиром поливать, играть подушкою в футбол и полотенцем чистить пол. Могу я есть руками торт, нарочно хлопать дверью!.. А с мамой это не пройдет. Я уже проверил. 7. Я иду по хрустящему гравию и тащу два батона торжественно. У меня и у папы правило: помогать этим слабым женщинам. От рождения крест наш таков… Что они без нас — мужиков! 8. Пока меня не было, взрослые чего только не придумали! Придумали снег с морозами, придумали море с дюнами. Придумали кашу вкусную, ванну и мыло пенное. Придумали песню грустную, которая — колыбельная. И хлеб с поджаристой коркою! И елку в конце декабря!.. Вот только лекарства горькие они придумали зря! 9. Мой папа большой, мне спокойно с ним, мы под небом шагаем все дальше и дальше… Я когда-нибудь тоже стану большим. Как небо. А может, как папа даже! 10. Все меня настырно учат — от зари и до зари: «Это — мама… Это — туча… Это — ложка… Повтори!..» Ну, а я в ответ молчу. Или — изредка — мычу. Говорить я не у-ме-ю, а не то что — не хочу… Только это все — до срока! День придет, чего скрывать, — буду я ходить и громко все на свете называть! Назову я птицей — птицу, дымом — дым, травой- траву. И горчицею — горчицу, вспомнив, сразу назову!… Назову я домом — дом, маму — мамой, ложку — ложкой… «Помолчал бы ты немножко!..»- сами скажете потом. 11. Мне сегодня засыпается не очень. Темнота в окно крадется сквозь кусты. Каждый вечер солнце прячется от ночи… Может, тоже боится темноты? 12. Собака меня толкнула, и я собаку толкнул. Собака меня лизнула, и я собаку лизнул. Собака вздохнула громко. А я собаку погладил, щекою прижался к собаке, задумался и уснул. 13. В сарай, где нету света, я храбро заходил! Ворону со двора прогнал отважно!.. Но вдруг приснилось ночью, что я совсем один. И я заплакал. Так мне стало страшно. 14. Очень толстую книгу сейчас я, попыхтев, разобрал на части. Вместо книги толстой возник целый поезд из тоненьких книг!.. У меня, когда книги читаются, почему-то всегда разлетаются. 15. Я себя испытываю — родителей воспитываю. «Сиди!..» — а я встаю. «Не пой!..» — а я пою. «Молчи!..» — а я кричу. «Нельзя!..»- а я хо- чу-у!! После этого всего в дому что-то нарастает… Любопытно, кто кого в результате воспитает? 16. Вся жизнь моя (буквально вся!) пока что — из одних «нельзя»! Нельзя крутить собаке хвост, нельзя из книжек строить мост (а может, даже — замок из книжек толстых самых!) Кран у плиты нельзя вертеть, на подоконнике сидеть, рукой огня касаться, ну, и еще — кусаться. Нельзя солонку в чай бросать, нельзя на скатерти писать, грызть грязную морковку и открывать духовку. Чинить электропровода (пусть даже осторожно)… Ух, я вам покажу, когда все-все мне будет можно! 17. Жду уже четыре дня, кто бы мне ответил: где я был, когда меня не было на свете? 18. Есть такое слово — «горячо!» Надо дуть, когда горячо, и не подходить к горячо. Чайник зашумел — горячо! Пироги в духовке — горячо!.. Над тарелкой пар — горячо!.. …А «тепло» — это мамино плечо. 19. Высоко на небе — туча, чуть пониже тучи — птица, а еще пониже — белка, и совсем пониже — я… Эх бы, прыгнуть выше белки! А потом бы — выше птицы! А потом бы — выше тучи! И оттуда крикнуть: «Э-э-э-эй!!» 20. Приехали гости. Я весел и рад. Пьют чай эти гости, едят мармелад. Но мне не дают мармелада. … Не хочется плакать, а — надо! 21. Эта песенка проста: жили-были два кота — черный кот и белый кот — в нашем доме. Вот. Эта песенка проста: как-то ночью два кота — черный кот и белый кот — убежали! Вот. Эта песенка проста: верю я, что два кота — черный кот и белый кот — к нам вернутся! Вот. 22. Ничего в тарелке не осталось. Пообедал я. Сижу. Молчу… Как же это мама догадалась, что теперь я только спать хочу?! 23. Дождик бежит по траве с радугой на голове! Дождика я не боюь, весело мне, я смеюсь! Трогаю дождик рукой: «Здравствуй! Так вот ты какой!…» Мокрую глажу траву… Мне хорошо! Я — живу. 24. Да, некоторые слова легко запоминаются. К примеру, есть одна трава, — крапивой называется… Эту вредную траву я, как вспомню, так реву! 25. Эта зелень до самых небес называется тихо: Лес-с-с… Эта ягода слаще всего называется громко: О-о-о! А вот это косматое, черное (говорят, что очень ученое), растянувшееся среди трав, называется просто: Ав! 26. Я только что с постели встал и чувствую: уже устал!! Устал всерьез, а не слегка. Устала правая щека, плечо устало, голова… Я даже заревел сперва! Потом, подумав, перестал: да это же я спать устал! 27. Я, наверно, жить спешу,— бабушка права. Я уже произношу разные слова. Только я их сокращаю, сокращаю, упрощаю: до свиданья — «данья», машина — «сина», большое — «шое», спасибо — «сиба»… Гости к нам вчера пришли, я был одет красиво. Гостей я встретил и сказал: «Данья!.. Шое сиба!..» 28. Я вспоминал сегодня прошлое. И вот о чем подумал я: конечно, мамы все — хорошие. Но только лучше всех — моя! 29. Виноград я ем, уверенно держу его в горсти. Просит мама, просит папа, просит тетя: «Угости!…» Я стараюсь их не слышать, мне их слышать не резон. «Да неужто наш Алеша — жадный?! Ах, какой позор!..» Я не жадный, я не жадный, у меня в душе разлад. Я не жадный! Но попался очень вкусный виноград!.. Я ни капельки не жадный! Но сперва наемся сам… …Если что-нибудь останется, я все другим отдам!
Общее поздравление
Саша Чёрный
Мне визиты делать недосуг: Как ко всем друзьям собраться вдруг? Что ни час, то разные делишки… Нет ни смокинга, ни фрака, ни манишки. Мир велик, а я, как мышь в подвале,— Так и быть, поздравлю всех в журнале: Всех детей, всех рыбок, всех букашек, Страусов и самых мелких пташек, Пчел, слонов, газелей и мышат, Сумасшедших резвых жеребят, Всех тюленей из полярных стран, Муравьев, ползущих на банан, Всех, кто добр, кто никого не мучит, Прыгает, резвится и мяучит,— В эту ночь пред солнечным восходом Поздравляю с добрым Новым годом!
Дядя Степа
Сергей Владимирович Михалков
В доме восемь дробь один У заставы Ильича Жил высокий гражданин, По прозванью Каланча, По фамилии Степанов И по имени Степан, Из районных великанов Самый главный великан. Уважали дядю Степу За такую высоту. Шел с работы дядя Степа — Видно было за версту. Лихо мерили шаги Две огромные ноги: Сорок пятого размера Покупал он сапоги. Он разыскивал на рынке Величайшие ботинки, Он разыскивал штаны Небывалой ширины. Купит с горем пополам, Повернется к зеркалам — Вся портновская работа Разъезжается по швам! Он через любой забор С мостовой глядел во двор. Лай собаки поднимали: Думали, что лезет вор. Брал в столовой дядя Степа Для себя двойной обед. Спать ложился дядя Степа — Ноги клал на табурет. Сидя книги брал со шкапа. И не раз ему в кино Говорили: — Сядьте на пол, Вам, товарищ, все равно! Но зато на стадион Проходил бесплатно он: Пропускали дядю Степу — Думали, что чемпион. От ворот и до ворот Знал в районе весь народ, Где работает Степанов, Где прописан, Как живет, Потому что всех быстрее, Без особенных трудов Он снимал ребятам змея С телеграфных проводов. И того, кто ростом мал, На параде поднимал, Потому что все должны Видеть армию страны. Все любили дядю Степу, Уважали дядю Степу: Был он самым лучшим другом Всех ребят со всех дворов. Он домой спешит с Арбата. — Как живешь?— кричат ребята. Он чихнет — ребята хором: — Дядя Степа, будь здоров! Дядя Степа утром рано Быстро вскакивал с дивана, Окна настежь открывал, Душ холодный принимал. Чистить зубы дядя Степа Никогда не забывал. Человек сидит в седле, Ноги тащит по земле — Это едет дядя Степа По бульвару на осле. — Вам,— кричат Степану люди,— Нужно ехать на верблюде! На верблюде он поехал — Люди давятся со смеха: — Эй, товарищ, вы откуда? Вы раздавите верблюда! Вам, при вашей вышине, Нужно ехать на слоне! Дяде Степе две минуты Остается до прыжка. Он стоит под парашютом И волнуется слегка. А внизу народ хохочет: Вышка с вышки прыгать хочет! В тир, под низенький навес, Дядя Степа еле влез. — Разрешите обратиться, Я за выстрелы плачу. В этот шар и в эту птицу Я прицелиться хочу! Оглядев с тревогой тир, Говорит в ответ кассир: — Вам придется на колени, Дорогой товарищ, встать — Вы же можете мишени Без ружья рукой достать! До утра в аллеях парка Будет весело и ярко, Будет музыка греметь, Будет публика шуметь. Дядя Степа просит кассу: — Я пришел на карнавал. Дайте мне такую маску, Чтоб никто не узнавал! — Вас узнать довольно просто,— Раздается дружный смех,— Мы узнаем вас по росту: Вы, товарищ, выше всех! Что случилось? Что за крик? — Это тонет ученик! Он упал с обрыва в реку — Помогите человеку! На глазах всего народа Дядя Степа лезет в воду. — Это необыкновенно!— Все кричат ему с моста.— Вам, товарищ, по колено Все глубокие места! Жив, здоров и невредим Мальчик Вася Бородин. Дядя Степа в этот раз Утопающего спас. За поступок благородный Все его благодарят. — Попросите что угодно,— Дяде Степе говорят. — Мне не нужно ничего — Я задаром спас его! Паровоз летит, гудит, Машинист вперед глядит. Машинист у полустанка Кочегару говорит: — От вокзала до вокзала Сделал рейсов я немало, Но готов идти на спор — Это новый семафор. Подъезжают к семафору. Что такое за обман? Никакого семафора — У пути стоит Степан. Он стоит и говорит: — Здесь дождями путь размыт. Я нарочно поднял руку — Показать, что путь закрыт. Что за дым над головой? Что за гром по мостовой? Дом пылает за углом, Сто зевак стоят кругом. Ставит лестницы команда, От огня спасает дом. Весь чердак уже в огне, Бьются голуби в окне. На дворе в толпе ребят Дяде Степе говорят: — Неужели вместе с домом Наши голуби сгорят? Дядя Степа с тротуара Достает до чердака. Сквозь огонь и дым пожара Тянется его рука. Он окошко открывает. Из окошка вылетают Восемнадцать голубей, А за ними — воробей. Все Степану благодарны: Спас он птиц, и потому Стать немедленно пожарным Все советуют ему. Но пожарникам в ответ Говорит Степанов: — Нет! Я на флот служить пойду, Если ростом подойду. В коридоре смех и шепот, В коридоре гул речей. В кабинете — дядя Степа На осмотре у врачей. Он стоит. Его нагнуться Просит вежливо сестра. — Мы не можем дотянуться! Объясняют доктора.— Все, от зрения до слуха, Мы исследуем у вас: Хорошо ли слышит ухо, Далеко ли видит глаз. Дядю Степу осмотрели, Проводили на весы И сказали: — В этом теле Сердце бьется, как часы! Рост велик, но ничего — Примем в армию его! Но вы в танкисты не годитесь: В танке вы не поместитесь! И в пехоту не годны: Из окопа вы видны! С вашим ростом в самолете Неудобно быть в полете: Ноги будут уставать — Вам их некуда девать! Для таких, как вы, людей Не бывает лошадей, А на флоте вы нужны — Послужите для страны! — Я готов служить народу,— Раздается Степин бас,— Я пойду в огонь и воду! Посылайте хоть сейчас! Нелюдимо наше море, Неспокойно в дни войны. Днем и ночью на линкоре Пушки все заряжены́. Глаз усталых не смыкает Дядя Степа – старшина. Без бинокля гладь морская Хорошо ему видна. Вдруг увидел дядя Степа Километрах в тридцати Что-то вроде перископа У линкора на пути. Так и есть! Гляди, моряк: Под водой таится враг! Залп один, за ним второй — Тонут немцы под водой. Дядя Степа улыбнулся, К морю синему нагнулся, Из пучины темных вод Флаг фашистский достает. Мокрый флаг, линючий флаг, Под которым плавал враг. – Отслужила тряпка фрицам! — Заявляет старшина. — Но в хозяйстве пригодиться Может все-таки она. Если свастику содрать, Тряпку с мылом постирать, — Приколотим на пороге, Будем ноги вытирать! Вот прошли зима и лето. И опять пришла зима. — Дядя Степа, как ты? Где ты? Нету с моря нам ответа, Ни открытки, ни письма… И однажды мимо моста К дому восемь дробь один Дядистепиного роста Двигается гражданин. Кто, товарищи, знаком С этим видным моряком? Он идет, Скрипят снежинки У него под каблуком. В складку форменные брюки, Он в шинели под ремнем. В шерстяных перчатках руки, Якоря блестят на нем. Вот моряк подходит к дому, Всем ребятам незнакомый. И ребята тут ему Говорят: — А вы к кому? Дядя Степа обернулся, Поднял руку к козырьку И ответил: — Я вернулся. Дали отпуск моряку. Ночь не спал. Устал с дороги. Не привыкли к суше ноги. Отдохну. Надену китель. На диване посижу, После чая заходите — Сто историй расскажу! Про войну и про бомбежку, Про большой линкор «Марат», Как я ранен был немножко, Защищая Ленинград. И теперь горды ребята — Пионеры, октябрята,— Что знакомы с дядей Степой, С настоящим моряком. Он домой идет с Арбата. — Как живешь?— кричат ребята. И теперь зовут ребята Дядю Степу Маяком. BRДядя Степа — милиционер/B] Кто не знает дядю Степу? Дядя Степа всем знаком! Знают все, что дядя Степа Был когда-то моряком. Что давно когда-то жил он У заставы Ильича. И что прозвище носил он: Дядя Степа — Каланча. И сейчас средь великанов, Тех, что знает вся страна, Жив-здоров Степан Степанов — Бывший флотский старшина. Он шагает по району От двора и до двора, И опять на нем погоны, С пистолетом кобура. Он с кокардой на фуражке, Он в шинели под ремнем, Герб страны блестит на пряжке — Отразилось солнце в нем! Он идет из отделенья, И какой-то пионер Рот раскрыл от изумленья: «Вот так ми-ли-ци-о-нер!» Дядю Степу уважают Все, от взрослых до ребят, Встретят — взглядом провожают И с улыбкой говорят: — Да-а! Людей такого роста Встретить запросто не просто! Да-а! Такому молодцу Форма новая к лицу! Если встанет на посту, Все увидят за версту! — Возле площади затор — Поломался светофор: Загорелся желтый свет, А зеленого все нет… Сто машин стоят, гудят — С места тронуться хотят. Три, четыре, пять минут Им проезда не дают. Тут сотруднику ОРУДа Дядя Степа говорит: — Что, братишка, дело худо? Светофор-то не горит! Из стеклянной круглой будки Голос слышится в ответ: — Мне, Степанов, не до шутки! Что мне делать, дай совет! Рассуждать Степан не стал — Светофор рукой достал, В серединку заглянул, Что-то где-то подвернул… В то же самое мгновенье Загорелся нужный свет. Восстановлено движенье, Никаких заторов нет! Нам ребята рассказали, Что Степана с этих пор Малыши в Москве прозвали: Дядя Степа — Светофор. [B]* * *[/B] Что случилось? На вокзале Плачет мальчик лет пяти. Потерял он маму в зале. Как теперь ее найти? Все милицию зовут, А она уж тут как тут! Дядя Степа не спеша Поднимает малыша, Поднимает над собою, Над собой и над толпою Под высокий потолок: — Посмотри вокруг, сынок! И увидел мальчик: прямо, У аптечного ларька, Утирает слезы мама, Потерявшая сынка. Слышит мама голос Колин: — Мама! Мама! Вот где я!— Дядя Степа был доволен: «Не распалася семья!» [B]* * *[/B] Шел из школы ученик — Всем известный озорник. Он хотел созорничать, Но не знал, с чего начать. Шли из школы две подружки — В белых фартуках болтушки. В сумках — книжки и тетрадки, А в тетрадках все в порядке. Вдруг навстречу озорник, В ранце — с двойками дневник, Нет эмблемы на фуражке, И ремень уже без пряжки. Не успели ученицы От него посторониться — Он столкнул их прямо в грязь, Над косичками смеясь. Ни за что он их обидел У прохожих на виду, А потом трамвай увидел — Прицепился на ходу. На подножку встал ногой, Машет в воздухе другой! Он не знал, что дядя Степа Видит все издалека. Он не знал, что дядя Степа Не простит озорника. От дверей универмага Дядя Степа — в тот же миг Сделал три огромных шага Через площадь напрямик. На трамвайном повороте Снял с подножки сорванца: — Отвечайте: где живете? Как фамилия отца? С постовым такого роста Спорить запросто не просто. [B]* * *[/B] На реке и треск и гром — Ледоход и ледолом. Полоскала по старинке Бабка в проруби простынки. Треснул лед — река пошла, И бабуся поплыла. Бабка охает и стонет: — Ой, белье мое утонет! Ой! Попала я в беду! Ой, спасите! Пропаду! Дядя Степа на посту — Он дежурит на мосту. Дядя Степа сквозь туман Смотрит вдаль, как капитан. Видит — льдина. А на льдине Плачет бабка на корзине. Не опишешь, что тут было! Дядя Степа — руки вниз, Перегнувшись за перила, Как над пропастью повис. Он успел схватить в охапку Перепуганную бабку, А старуха — за корзину: — Я белье свое не кину! Дядя Степа спас ее, И корзину, и белье. [B]* * *[/B] Шли ребята мимо зданья, Что на площади Восстанья, Вдруг глядят — стоит Степан, Их любимый великан! Все застыли в удивленье: — Дядя Степа! Это вы? Здесь не ваше отделенье И не ваш район Москвы! Дядя Степа козырнул, Улыбнулся, подмигнул: — Получил я пост почетный!— И теперь на мостовой, Там, где дом стоит высотный, Есть высотный постовой! [B]* * *[/B] Как натянутый платок, Гладко залитый каток. На трибунах все встают: Конькобежцам старт дают. И они бегут по кругу, А болельщики друг другу Говорят: — Гляди! Гляди! Самый длинный впереди! Самый длинный впереди, Номер «восемь» на груди! Тут один папаша строгий Своего спросил сынка: — Вероятно, эти ноги У команды «Спартака»? В разговор вмешалась мама: — Эти ноги у «Динамо». Очень жаль, что наш «Спартак» Не догонит их никак! В это время объявляют: Состязаниям конец. Дядю Степу поздравляют: — Ну, Степанов! Молодец! Дядей Степою гордится Вся милиция столицы: Степа смотрит сверху вниз, Получает первый приз. [B]* * *[/B] Дяде Степе, как нарочно, На дежурство надо срочно. Кто сумел бы по пути Постового подвезти? Говорит один водитель, Молодой автолюбитель: — Вас подбросить к отделенью Посчитал бы я за честь, Но, к большому сожаленью, Вам в «Москвич» мой не залезть! — Эй, Степанов! Я подкину,— Тут другой шофер позвал.— Залезай ко мне в машину — В многотонный самосвал! [B]* * *[/B] В «Детском мире» — магазине, Где игрушки на витрине,— Появился хулиган. Он салазки опрокинул. Из кармана гвоздик вынул, Продырявил барабан. Продавец ему: — Платите!— Он в ответ: — Не заплачу! — В отделение хотите?— Отвечает: — Да, хочу! Только вдруг у хулигана Сердце екнуло в груди: В светлом зеркале Степана Он увидел позади. — В отделение хотите? — Что вы! Что вы! Не хочу! — Деньги в кассу заплатите! — Сколько нужно? Заплачу! Постовой Степан Степанов Был грозой для хулиганов. [B]* * *[/B] Как-то утром, в воскресенье, Вышел Степа со двора. Стоп! Ни с места! Нет спасенья: Облепила детвора. На начальство смотрит Витя, От смущенья морщит нос: — Дядя Степа! Извините! — Что такое? — Есть вопрос! Почему, придя с Балтфлота, Вы в милицию пошли? Неужели вы работу Лучше этой не нашли? Дядя Степа брови хмурит, Левый глаз немного щурит, Говорит: — Ну что ж, друзья! На вопрос отвечу я! Я скажу вам по секрету, Что в милиции служу Потому, что службу эту Очень важной нахожу! Кто с жезлом и с пистолетом На посту зимой и летом? Наш советский постовой — Это — тот же часовой! Ведь недаром сторонится Милицейского поста И милиции боится Тот, чья совесть не чиста. К сожалению, бывает, Что милицией пугают Непослушных малышей. Как родителям не стыдно? Это глупо и обидно! И, когда я слышу это, Я краснею до ушей… У ребят второго класса С дядей Степой больше часа Продолжался разговор. И ребята на прощанье Прокричали: — До свиданья! До свиданья! До свиданья! Дядя Степа — Светофор! [BRДядя Степа и Егор/BЯ, друзья, скажу вам сразу: Эта книжка — по заказу. Я приехал в детский сад, Выступаю у ребят. «Прочитайте «Дядю Степу»,— Хором просит первый ряд. Прочитал ребятам книжку, Не успел на место сесть, Поднимается парнишка: «А у Степы дети есть?» Что скажу ему в ответ? Тяжело ответить: нет. Я стихи про дядю Степу Начал много лет назад. И нигде про дядю Степу Не сказал, что он женат. Что однажды он влюбился, Выбрал девушку одну, И на Манечке женился, И домой привел жену…/I* * */B] Что стряслось в родильном доме В этот зимний день с утра! Это с кем гостей знакомят Сестры, няни, доктора? В светлой, солнечной палате, Возле мамы, на кровати, На виду у прочих мам, Спит ребенок небывалый, Не малыш, а целый малый — Полных восемь килограмм! По палатам слышен шепот, Слышен громкий разговор: — Родился у дяди Степы Сын по имени Егор! На седьмое отделенье В адрес папы-старшины Направляет поздравленья Вся милиция страны. Поступают телеграммы: «Что за новый Геркулес?», «Уточните килограммы», «Подтвердите точный вес». Поздравляет город Горький Октябрята-малыши: «Дяде Степе и Егорке Наш привет от всей души». Поздравляют дядю Степу И Ташкент и Севастополь, Малышу подарок шлет Боевой Балтийский флот. Поздравленья в отделенье Почтальон носить устал. Дядя Степа от волненья Заикаться даже стал. [B]* * *[/B] Богатырь, а не ребенок! Как не верить чудесам? Вырастает из пеленок Не по дням, а по часам. Вот уж ест кисель он с ложки, Говорит: «Агу, ага…» Вот уже он встал на ножки, Сделал первых два шага. Вот уже стоит Егорка У доски с мелком в руке, Вот и первая пятерка У Егорки в дневнике… По часам он спать ложится, Указания не ждет. Если даже что-то снится — В семь утра Егор встает. В зной, в мороз ли — все равно Раскрывает он окно. Быстро делает зарядку, Ест на завтрак яйца всмятку, Пять картофельных котлет, Два стакана простокваши И тарелку манной каши — Каша тоже не во вред! [B]* * *[/B] Про Степанова Егора Слух разнесся очень скоро: Мальчугану десять лет, Но у малого ребенка Не по возрасту силенка, Не ребенок, а атлет! Среди тысяч малышей Нет подобных крепышей. Назревает где-то ссора, Переходит в драку спор — Нет ни драки, ни раздора, Если рядышком Егор. Хоть и ростом не в отца — Не обидишь молодца: Он кладет на две лопатки В школе лучшего борца — Чемпиона по борьбе Из седьмого класса «Б». Дядя Степа рад и горд, Что сынишка любит спорт. [B]* * *[/B] Раз в снегу застряла «Волга», Буксовала очень долго, Буксовала б до сих пор — Не заметь ее Егор. За рулем водитель косо Смотрит с грустью под колеса, Про себя бормочет зло: «Вот беда, как занесло!» Подошел Егорка сзади И помог чужому дяде: Уперся в забор ногой, Поднажал разок-другой… Дядя очень удивился, Дал сигнал и покатился! [B]* * *[/B] По траве скользят ботинки, В синеве орлы парят. Растянулся по тропинке Туристический отряд. Всем в походе трудновато — Все идут не налегке, И лежат не пух и вата В пионерском рюкзаке. В гору движется гора Всевозможного добра — Это тащит наш Егорка Две палатки, два ведерка И дровишки для костра. Нагрузил он столько клади, Что ни спереди, ни сзади Не признаете его. Что поделать, раз в отряде Нет сильнее никого! [B]* * *[/B] День за днем, из года в год Дядистепин сын растет. Краснощек, широк в плечах, Ходит в первых силачах. Коренаст и мускулист Всеми признанный штангист. Первый день соревнованья. В зале слышится: «Вниманье! Выступает «средний вес»!» На помост Егор выходит, Люди глаз с него не сводят, Проявляют интерес. В этом зале не впервые Бьют рекорды мировые — И медали золотые Выдаются мастерам. В этот раз рекорд Европы Бьет сынишка дяди Степы: Поднимает, Выжимает… Триста тридцать килограмм! От такой большой удачи Дядя Степа чуть не плачет, Шепчет на ухо жене: — Я, Маруся, как во сне… Чемпиону сразу дали Золотые две медали. Позвонили из газет: Срочно требуют портрет. Два заморских репортера Просят вежливо Егора На вопросы дать ответ. — Сколько лет вам? — Двадцать лет. — Ваше главное желанье? — Получить образованье. — Кем же вы хотите стать? — Между звездами летать! Улыбнулись репортеры: — Вы умеете мечтать? — Да!— сказал Егор.— Умею. Отказать себе не смею! Так мечтает вся страна, Вся семья большая наша… Познакомьтесь, мой папаша — Милицейский старшина! Репортеры поклонились, По-английски извинились И, закрыв магнитофон, Быстро выбежали вон. [B]* * *[/B] Порт открыт международный — Порт воздушный, а не водный. Новый аэровокзал. Пассажиров полный зал. Через каждую минуту Отлетают корабли — Тот в Гавану, тот в Калькутту, На другой конец земли. Как небесные принцессы, Пробегают стюардессы. Пограничная охрана На своих стоит постах: Ставит штампы в иностранных И в советских паспортах. У людей в руках билеты, И букеты, и пакеты. Громкий говор. Шутки. Смех. Только это не туристы, А гимнасты, и штангисты, И, конечно, футболисты — Мы отлично знаем всех! Все они по именам С детских лет знакомы нам… Провожают мамы, папы, Дяди Коли, тети Капы, Внуки, дочки, сыновья — Есть у каждого семья! На прощанье все подряд Вперемешку говорят: — Побежишь — не оступись, Прибежишь — не простудись! — В каждом деле нужен опыт, Чтобы зря не тратить сил… С сыном шутит дядя Степа: — Штангу дома не забыл? Миновали три недели. — Прилетели? — Прилетели! — Как летели? Не устали? — Всё в порядке! — Где медали?— Голоса со всех сторон… — Здравствуй, сын! — Здорово, папа!— Дяде Степе крикнул с трапа Олимпийский чемпион. [B]* * *[/B] Есть у нас малоприметный Городок полусекретный, Окружил его забор… Среди летчиков военных — Испытателей отменных — В городке живет Егор, Он по званию майор. Сильный, смелый и серьезный, Он достиг своей мечты В изученье дали звездной, В покоренье высоты. Чтобы выполнить заданье На ракетном корабле, Неземные испытанья Проходил он на Земле. И однажды утром рано Мы услышим в тишине: «Космонавт Егор Степанов С Марса шлет привет Луне!» То-то будет сообщенье: «С Марса шлет привет Луне!» То-то будет восхищенье! И в седьмое отделенье От министра поздравленье Дяде Степе — старшине! [BRДядя Степа — ветеран[/B] Жил в Москве Степан Степанов Знатный милиционер. А теперь Степан Степанов — Рядовой пенсионер. Ветеран в годах немалых, Человек уже седой. Изо всех людей бывалых Все же самый молодой. Не сидит Степанов дома, Не глядит весь день в окно И не ищет он знакомых, Чтоб сразиться в домино. Чем же занят дядя Степа, Детства нашего герой? Как и прежде, дядя Степа Крепко дружит с детворой. Взять, к примеру, стадион — Где ребята, там и он! В зоопарк ребят ведут — Дядю Степу дети ждут. Вот своим широким шагом Через площадь он идет. А вокруг детей ватага — Любознательный народ. — Расскажите, дядя Степа, Как живет ваш сын Егор? — Покажите, дядя Степа, Как глядеть через забор? — Дядя Степа рад стараться: — Покажу! Смотрите, братцы!.. — Он не знает чувства меры,— Говорят пенсионеры. — Дядя Степа и сейчас Хочет быть моложе нас! [B]* * *[/B] Разве что-то есть на свете, Что надолго можно скрыть? Пятиклассник Рыбкин Петя Потихоньку стал курить. У парнишки к сигаретам Так и тянется рука. Отстает по всем предметам, Не узнать ученика! Начал кашлять дурачок. Вот что значит — табачок! Дядя Степа брови хмурит: — Кто из вас, ребята, курит? Я курящих не терплю! Сам здоровье не гублю! Вы — сознательный народ! Тот, кто курит, шаг вперед! За себя один в ответе, Покраснев при всех как рак, Пятиклассник Рыбкин Петя Сделал требуемый шаг. Что тут много говорить? — Обещаю не курить! Подмигнул Степанов детям, Руку мальчику пожал… Знают все, что Рыбкин Петя Слово данное сдержал. [B]* * *[/B] Высоту берет пехота — В наступлении войска. Как лягушку, из болота Кто-то тянет «языка». Даже девочкам не спится, Им, медсестрам, не до сна… То идет игра «Зарница» — Не военная война. Дядя Степа на пригорке Да еще на бугорке Наблюдает взглядом зорким За сраженьем вдалеке. Подбежал Вертушкин Митя, Просит взводный командир: — Дядя Степа! Хоть пригнитесь! Вы ж такой ориентир! Дядя Степа улыбнулся, Но послушался — пригнулся. Видит бывший старшина: Хоть играют, а война! [B]* * *[/B] Окружили дядю Степу, Прямо в штаб ведут его: — Признавайтесь, дядя Степа, Вы «болели» за кого? — Я не буду отвечать, Мне положено молчать. Я задержан. Я в плену. Ни словечка не сболтну! [B]* * *[/B] Как-то утром дядю Степу Повстречали во дворе; — Вы куда? — Лечу в Европу! Дома буду в сентябре. Есть билет и есть путевка, Самолет Москва — Париж. Отказаться ведь неловко: И не хочешь — полетишь! Все заходят в самолет: — Ну, вези, Аэрофлот! Дядя Степа в кресло сел, Пристегнулся. Завтрак съел. Только в руки взял газету — Что такое? Прилетел! На три точки приземлился И в Париже очутился. Башню Эйфеля в Париже Дядя Степа посетил. «Вы, конечно, чуть пониже!» — Переводчик пошутил. В старой ратуше туристов Принимал почтенный мэр, За Париж бокал искристый Поднял наш пенсионер. Сидя рядом с партизаном, О Москве поговорил, Двум рабочим-ветеранам По матрешке подарил. Дядю Степу приглашали И в музей, и в ресторан И повсюду представляли: «Это — русский великан!» И однажды, с чемоданом Сквозь рентген пройдя сперва, Сел турист Степан Степанов В самолет Париж — Москва. У окошка в кресло сел. Пристегнулся. Завтрак съел. Только взялся за газету — Что такое? Прилетел! — Как леталось, дядя Степа? — Как здоровье? — Как Европа? — А Степанов всем в ответ: — Лучше дома — места нет! [B]* * *[/B] В пятом классе сбор отряда. Всем на сбор явиться надо! Объявляется аврал: Дядя Степа захворал! Дядя Степа простудился И в кровати очутился. А друзья уж тут как тут: Те вошли, а эти ждут… Кто несет ему варенье, Кто свое стихотворенье, Кто заваривает чай: — Дядя Степа! Вот малина, Пейте вместо аспирина! — Дядя Степа! Не скучай!.. И, растрогана вниманьем, Благодарности полна, Всех встречает тетя Маня — Дядистепина жена. Не прошло еще недели, Дядя Степа встал с постели, Вышел в пятницу во двор, А навстречу сын Егор. Повстречались сын с отцом, Каждый смотрит молодцом! — Можешь нас поздравить с дочкой! Космонавт отцу сказал… Надо здесь поставить точку. Дядя Степа дедом стал! [B]* * *[/B] Ветеран Степан Степанов, Если здраво посмотреть, Должен поздно или рано, К сожаленью, умереть. Удивительное дело: День за днем, за годом год, Столько весен пролетело, А Степанов все живет! Он и пенсию имеет, И преклонные года, Но уже не постареет Ни за что и никогда! Те, кто знал его когда-то И ходил с ним в детский сад, Те сегодня бородаты И знакомят с ним внучат. Дядя Степа с ними дружит — Он ребятам верно служит И готов всегда, везде Им помочь в любой беде. Знают взрослые и дети, Весь читающий народ, Что, живя на белом свете, Дядя Степа не умрет!
Дятлы
Валентин Петрович Катаев
За стволы трухлявых сосен Зацепившись вверх ногами, Разговаривали дятлы По лесному телеграфу.– Тук-тук-тук, – один промолвил. – Тук-тук-тук, – другой ответил. – Как живете? Как здоровье? – Ничего себе. Спасибо.– Что хорошенького слышно У писателя на даче? – Сам писатель кончил повесть. – Вам понравилась? – Не очень.– Почему же? – Слишком мало В ней о дятлах говорится. – Да, ужасно нынче пишут Пожилые беллетристы.– А писательские дети? – Все по-прежнему, конечно: Павлик мучает котенка И рисует генералов.– А Евгения? – Представьте, С ней несчастье приключилось: Нахватала в школе двоек И от горя захворала.Но теперь уже здорова, Так что даже очень скоро Вместе с мамою на дачу На каникулы приедет.– Ходят слухи, что на дачу К ним повадилась лисица. Интересно, что ей нужно? – Совершенно непонятно.– Впрочем, летом на террасе Жили белые цыплята. Очень может быть, лисица И приходит по привычке.Все ей кажется, что можно Сцапать курочку на ужин. И вокруг пустой террасы Ходит жадная лисица.Красть цыплят она привыкла, А теперь голодной ходит. – Да, вы правы. Значит, надо Избегать дурных привычек.Как сказал б одной из басен Знаменитый баснописец: «Ты все пела, это дело, Так поди-ка, попляши».Так под Новый год на даче На стволах столетних сосен Разговаривали дятлы По лесному телеграфу.– Тук-тук-тук, – один промолвил. – Тук-тук-тук, – другой ответил. – Ну, я с вами заболтался, С Новым годом. До свиданья.
Сказка об Иване-царевиче и Сером Волке
Василий Андреевич Жуковский
Давным-давно был в некотором царстве Могучий царь, по имени Демьян Данилович. Он царствовал премудро; И было у него три сына: Клим- Царевич, Петр-царевич и Иван- Царевич. Да еще был у него Прекрасный сад, и чудная росла В саду том яблоня; всё золотые Родились яблоки на ней. Но вдруг В тех яблоках царевых оказался Великий недочет; и царь Демьян Данилович был так тем опечален, Что похудел, лишился аппетита И впал в бессонницу. Вот наконец, Призвав к себе своих трех сыновей, Он им сказал: «Сердечные друзья И сыновья мои родные, Клим- Царевич, Петр-царевич и Иван- Царевич; должно вам теперь большую Услугу оказать мне; в царский сад мой Повадился таскаться ночью вор; И золотых уж очень много яблок Пропало; для меня ж пропажа эта Тошнее смерти. Слушайте, друзья: Тому из вас, кому поймать удастся Под яблоней ночного вора, я Отдам при жизни половину царства; Когда ж умру, и все ему оставлю В наследство». Сыновья, услышав то, Что им сказал отец, уговорились Поочередно в сад ходить, и ночь Не спать, и вора сторожить. И первый Пошел, как скоро ночь настала, Клим- Царевич в сад, и там залег в густую Траву под яблоней, и с полчаса В ней пролежал, да и заснул так крепко, Что полдень был, когда, глаза продрав, Он поднялся, во весь зевая рот. И, возвратясь, царю Демьяну он Сказал, что вор в ту ночь не приходил. Другая ночь настала; Петр-царевич Сел сторожить под яблонею вора; Он целый час крепился, в темноту Во все глаза глядел, но в темноте Все было пусто; наконец и он, Не одолев дремоты, повалился В траву и захрапел на целый сад. Давно был день, когда проснулся он. Пришед к царю, ему донес он так же, Как Клим-царевич, что и в эту ночь Красть царских яблок вор не приходил. На третью ночь отправился Иван- Царевич в сад по очереди вора Стеречь. Под яблоней он притаился, Сидел не шевелясь, глядел прилежно И не дремал; и вот, когда настала Глухая полночь, сад весь облеснуло Как будто молнией; и что же видит Иван-царевич? От востока быстро Летит жар-птица, огненной звездою Блестя и в день преобращая ночь. Прижавшись к яблоне, Иван-царевич Сидит, не движется, не дышит, ждет: Что будет? Сев на яблоню, жар-птица За дело принялась и нарвала С десяток яблок. Тут Иван-царевич, Тихохонько поднявшись из травы, Схватил за хвост воровку; уронив На землю яблоки, она рванулась Всей силою и вырвала из рук Царевича свой хвост и улетела; Однако у него в руках одно Перо осталось, и такой был блеск От этого пера, что целый сад Казался огненным. К царю Демьяну Пришед, Иван-царевич доложил Ему, что вор нашелся и что этот Вор был не человек, а птица; в знак же, Что правду он сказал, Иван-царевич Почтительно царю Демьяну подал Перо, которое он из хвоста У вора вырвал. С радости отец Его расцеловал. С тех пор не стали Красть яблок золотых, и царь Демьян Развеселился, пополнел и начал По-прежнему есть, пить и спать. Но в нем Желанье сильное зажглось: добыть Воровку яблок, чудную жар-птицу. Призвав к себе двух старших сыновей, «Друзья мои, — сказал он, — Клим-царевич И Петр-царевич, вам уже давно Пора людей увидеть и себя Им показать. С моим благословеньем И с помощью господней поезжайте На подвиги и наживите честь Себе и славу; мне ж, царю, достаньте Жар-птицу; кто из вас ее достанет, Тому при жизни я отдам полцарства. А после смерти все ему оставлю В наследство». Поклонясь царю, немедля Царевичи отправились в дорогу. Немного времени спустя пришел К царю Иван-царевич и сказал: «Родитель мой, великий государь Демьян Данилович, позволь мне ехать За братьями; и мне пора людей Увидеть, и себя им показать, И честь себе нажить от них и славу. Да и тебе, царю, я угодить Желал бы, для тебя достав жар-птицу. Родительское мне благословенье Дай и позволь пуститься в путь мой с богом». На это царь сказал: «Иван-царевич, Еще ты молод, погоди; твоя Пора придет; теперь же ты меня Не покидай; я стар, уж мне недолго На свете жить; а если я один Умру, то на кого покину свой Народ и царство?» Но Иван-царевич Был так упрям, что напоследок царь И нехотя его благословил. И в путь отправился Иван-царевич; И ехал, ехал, и приехал к месту, Где разделялася дорога на три. Он на распутье том увидел столб, А на столбе такую надпись: «Кто Поедет прямо, будет всю дорогу И голоден и холоден; кто вправо Поедет, будет жив, да конь его Умрет, а влево кто поедет, сам Умрет, да конь его жив будет». Вправо, Подумавши, поворотить решился Иван-царевич. Он недолго ехал; Вдруг выбежал из леса Серый Волк И кинулся свирепо на коня; И не успел Иван-царевич взяться За меч, как был уж конь заеден, И Серый Волк пропал. Иван-царевич, Повесив голову, пошел тихонько Пешком; но шел недолго; перед ним По-прежнему явился Серый Волк И человечьим голосом сказал: «Мне жаль, Иван-царевич, мой сердечный, Что твоего я доброго коня Заел, но ты ведь сам, конечно, видел, Что на столбе написано; тому Так следовало быть; однако ж ты Свою печаль забудь и на меня Садись; тебе я верою и правдой Служить отныне буду. Ну, скажи же, Куда теперь ты едешь и зачем?» И Серому Иван-царевич Волку Все рассказал. А Серый Волк ему Ответствовал: «Где отыскать жар-птицу, Я знаю; ну, садися на меня, Иван-царевич, и поедем с богом». И Серый Волк быстрее всякой птицы Помчался с седоком, и с ним он в полночь У каменной стены остановился. «Приехали, Иван-царевич! — Волк Сказал, — но слушай, в клетке золотой За этою оградою висит Жар-птица; ты ее из клетки Достань тихонько, клетки же отнюдь Не трогай: попадешь в беду». Иван- Царевич перелез через ограду; За ней в саду увидел он жар-птицу В богатой клетке золотой, и сад Был освещен, как будто солнцем. Вынув Из клетки золотой жар-птицу, он Подумал: «В чем же мне ее везти?» И, позабыв, что Серый Волк ему Советовал, взял клетку; но отвсюду Проведены к ней были струны; громкий Поднялся звон, и сторожа проснулись, И в сад сбежались, и в саду Ивана- Царевича схватили, и к царю Представили, а царь (он назывался Далматом) так сказал: «Откуда ты? И кто ты?» — «Я Иван-царевич; мой Отец, Демьян Данилович, владеет Великим, сильным государством; ваша Жар-птица по ночам летать в наш сад Повадилась, чтоб золотые красть Там яблоки: за ней меня послал Родитель мой, великий государь Демьян Данилович». На это царь Далмат сказал: «Царевич ты иль нет, Того не знаю; но если правду Сказал ты, то не царским ремеслом Ты промышляешь; мог бы прямо мне Сказать: отдай мне, царь Далмат, жар-птицу, И я тебе ее руками б отдал Во уважение того, что царь Демьян Данилович, столь знаменитый Своей премудростью, тебе отец. Но слушай, я тебе мою жар-птицу Охотно уступлю, когда ты сам Достанешь мне коня Золотогрива; Принадлежит могучему царю Афрону он. За тридевять земель Ты в тридесятое отправься царство И у могучего царя Афрона Мне выпроси коня Золотогрива Иль хитростью какой его достань. Когда ж ко мне с конем не возвратишься, То по всему расславлю свету я, Что ты не царский сын, а вор; и будет Тогда тебе великий срам и стыд». Повесив голову, Иван-царевич Пошел туда, где был им Серый Волк Оставлен. Серый Волк ему сказал: «Напрасно же меня, Иван-царевич, Ты не послушался; но пособить Уж нечем; будь вперед умней; поедем За тридевять земель к царю Афрону». И Серый Волк быстрее всякой птицы Помчался с седоком; и к ночи в царство Царя Афрона прибыли они И у дверей конюшни царской там Остановились. «Ну, Иван-царевич, Послушай, — Серый Волк сказал, — войди В конюшню; конюха спят крепко; ты Легко из стойла выведешь коня Золотогрива; только не бери Его уздечки; снова попадешь в беду». В конюшню царскую Иван-царевич Вошел и вывел он коня из стойла; Но на беду, взглянувши на уздечку, Прельстился ею так, что позабыл Совсем о том, что Серый Волк сказал, И снял с гвоздя уздечку. Но и к ней Проведены отвсюду были струны; Все зазвенело; конюха вскочили; И был с конем Иван-царевич пойман, И привели его к царю Афрону. А царь Афрон спросил сурово: «Кто ты?» Ему Иван-царевич то ж в ответ Сказал, что и царю Далмату. Царь Афрон ответствовал: «Хороший ты Царевич! Так ли должно поступать Царевичам? И царское ли дело Шататься по ночам и воровать Коней? С тебя я буйную бы мог Снять голову; но молодость твою Мне жалко погубить; да и коня Золотогрива дать я соглашусь, Лишь поезжай за тридевять земель Ты в тридесятое отсюда царство Да привези оттуда мне царевну Прекрасную Елену, дочь царя Могучего Касима; если ж мне Ее не привезешь, то я везде расславлю, Что ты ночной бродяга, плут и вор». Опять, повесив голову, пошел Туда Иван-царевич, где его Ждал Серый Волк. И Серый Волк сказал: «Ой ты, Иван-царевич! Если б я Тебя так не любил, здесь моего бы И духу не было. Ну, полно охать, Садися на меня, поедем с богом За тридевять земель к царю Касиму; Теперь мое, а не твое уж дело». И Серый Волк опять скакать с Иваном- Царевичем пустился. Вот они Проехали уж тридевять земель, И вот они уж в тридесятом царстве; И Серый Волк, ссадив с себя Ивана- Царевича, сказал: «Недалеко Отсюда царский сад; туда один Пойду я; ты ж меня дождись под этим Зеленым дубом». Серый Волк пошел, И перелез через ограду сада, И закопался в куст, и там лежал Не шевелясь. Прекрасная Елена Касимовна — с ней красные девицы, И мамушки, и нянюшки — пошла Прогуливаться в сад; а Серый Волк Того и ждал: приметив, что царевна, От прочих отделяся, шла одна, Он выскочил из-под куста, схватил Царевну, за спину ее свою Закинул и давай бог ноги. Страшный Крик подняли и красные девицы, И мамушки, и нянюшки; и весь Сбежался двор, министры, камергеры И генералы; царь велел собрать Охотников и всех спустить своих Собак борзых и гончих — все напрасно: Уж Серый Волк с царевной и с Иваном- Царевичем был далеко, и след Давно простыл; царевна же лежала Без всякого движенья у Ивана- Царевича в руках (так Серый Волк Ее, сердечную, перепугал). Вот понемногу начала она Входить в себя, пошевелилась, глазки Прекрасные открыла и, совсем Очнувшись, подняла их на Ивана- Царевича и покраснела вся, Как роза алая, и с ней Иван- Царевич покраснел, и в этот миг Она и он друг друга полюбили Так сильно, что ни в сказке рассказать, Ни описать пером того не можно. И пал в глубокую печаль Иван- Царевич: крепко, крепко не хотелось С царевною Еленою ему Расстаться и отдать ее царю Афрону; да и ей самой то было Страшнее смерти. Серый Волк, заметив Их горе, так сказал: «Иван-царевич, Изволишь ты кручиниться напрасно; Я помогу твоей кручине: это Не служба — службишка; прямая служба Ждет впереди». И вот они уж в царстве Царя Афрона. Серый Волк сказал: «Иван-царевич, здесь должны умненько Мы поступить: я превращусь в царевну; А ты со мной явись к царю Афрону. Меня ему отдай и, получив Коня Золотогрива, поезжай вперед С Еленою Касимовной; меня вы Дождитесь в скрытном месте; ждать же вам Не будет скучно». Тут, ударясь оземь, Стал Серый Волк царевною Еленой Касимовной. Иван-царевич, сдав Его с рук на руки царю Афрону И получив коня Золотогрива, На том коне стрелой пустился в лес, Где настоящая его ждала Царевна. Во дворце ж царя Афрона Тем временем готовилася свадьба: И в тот же день с невестой царь к венцу Пошел; когда же их перевенчали И молодой был должен молодую Поцеловать, губами царь Афрон С шершавою столкнулся волчьей мордой, И эта морда за нос укусила Царя, и не жену перед собой Красавицу, а волка царь Афрон Увидел; Серый Волк недолго стал Тут церемониться: он сбил хвостом Царя Афрона с ног и прянул к двери. Все принялись кричать: «Держи, держи! Лови, лови!» Куда ты! Уж Ивана- Царевича с царевною Еленой Давно догнал проворный Серый Волк; И уж, сошед с коня Золотогрива, Иван-царевич пересел на Волка, И уж вперед они опять, как вихри, Летели. Вот приехали и в царство Далматово они. И Серый Волк Сказал: «В коня Золотогрива Я превращусь, а ты, Иван-царевич, Меня отдав царю и взяв жар-птицу, По-прежнему с царевною Еленой Ступай вперед; я скоро догоню вас». Так все и сделалось, как Волк устроил. Немедленно велел Золотогрива Царь оседлать, и выехал на нем Он с свитою придворной на охоту; И впереди у всех он поскакал За зайцем; все придворные кричали: «Как молодецки скачет царь Далмат!» Но вдруг из-под него на всем скаку Юркнул шершавый волк, и царь Далмат, Перекувырнувшись с его спины, Вмиг очутился головою вниз, Ногами вверх, и, по плеча ушедши В распаханную землю, упирался В нее руками, и, напрасно силясь Освободиться, в воздухе болтал Ногами; вся к нему тут свита Скакать пустилася; освободили Царя; потом все принялися громко Кричать: «Лови, лови! Трави, трави!» Но было некого травить; на Волке Уже по-прежнему сидел Иван- Царевич; на коне ж Золотогриве Царевна, и под ней Золотогрив Гордился и плясал; не торопясь, Большой дорогою они шажком Тихонько ехали; и мало ль, долго ль Их длилася дорога — наконец Они доехали до места, где Иван- Царевич Серым Волком в первый раз Был встречен; и еще лежали там Его коня белеющие кости; И Серый Волк, вздохнув, сказал Ивану- Царевичу: «Теперь, Иван-царевич, Пришла пора друг друга нам покинуть; Я верою и правдою доныне Тебе служил, и ласкою твоею Доволен, и, покуда жив, тебя Не позабуду; здесь же на прощанье Хочу тебе совет полезный дать: Будь осторожен, люди злы; и братьям Родным не верь. Молю усердно бога, Чтоб ты домой доехал без беды И чтоб меня обрадовал приятным Известьем о себе. Прости, Иван- Царевич». С этим словом Волк исчез. Погоревав о нем, Иван-царевич, С царевною Еленой на седле, С жар-птицей в клетке за плечами, дале Поехал на коне Золотогриве, И ехали они дня три, четыре; И вот, подъехавши к границе царства, Где властвовал премудрый царь Демьян Данилович, увидели богатый Шатер, разбитый на лугу зеленом; И из шатра к ним вышли… кто же? Клим И Петр царевичи. Иван-царевич Был встречею такою несказанно Обрадован; а братьям в сердце зависть Змеей вползла, когда они жар-птицу С царевною Еленой у Ивана- Царевича увидели в руках: Была им мысль несносна показаться Без ничего к отцу, тогда как брат Меньшой воротится к нему с жар-птицей, С прекрасною невестой и с конем Золотогривом и еще получит Полцарства по приезде; а когда Отец умрет, и все возьмет в наследство. И вот они замыслили злодейство: Вид дружеский принявши, пригласили Они в шатер свой отдохнуть Ивана- Царевича с царевною Еленой Прекрасною. Без подозренья оба Вошли в шатер. Иван-царевич, долгой Дорогой утомленный, лег и скоро Заснул глубоким сном; того и ждали Злодеи братья: мигом острый меч Ему они вонзили в грудь, и в поле Его оставили, и, взяв царевну, Жар-птицу и коня Золотогрива, Как добрые, отправилися в путь. А между тем, недвижим, бездыханен, Облитый кровью, на поле широком Лежал Иван-царевич. Так прошел Весь день; уже склоняться начинало На запад солнце; поле было пусто; И уж над мертвым с черным вороненком Носился, каркая и распустивши Широко крылья, хищный ворон. Вдруг, Откуда ни возьмись, явился Серый Волк: он, беду великую почуяв, На помощь подоспел; еще б минута, И было б поздно. Угадав, какой Был умысел у ворона, он дал Ему на мертвое спуститься тело; И только тот спустился, разом цап Его за хвост; закаркал старый ворон. «Пусти меня на волю. Серый Волк, — Кричал он. «Не пущу, — тот отвечал, — Пока не принесет твой вороненок Живой и мертвой мне воды!» И ворон Велел лететь скорее вороненку За мертвою и за живой водою. Сын полетел, а Серый Волк, отца Порядком скомкав, с ним весьма учтиво Стал разговаривать, и старый ворон Довольно мог ему порассказать О том, что он видал в свой долгий век Меж птиц и меж людей. И слушал Его с большим вниманьем Серый Волк И мудрости его необычайной Дивился, но, однако, все за хвост Его держал и иногда, чтоб он Не забывался, мял его легонько В когтистых лапах. Солнце село; ночь Настала и прошла; и занялась Заря, когда с живой водой и мертвой В двух пузырьках проворный вороненок Явился. Серый Волк взял пузырьки И ворона-отца пустил на волю. Потом он с пузырьками подошел К лежавшему недвижимо Ивану- Царевичу: сперва его он мертвой Водою вспрыснул — и в минуту рана Его закрылася, окостенелость Пропала в мертвых членах, заиграл Румянец на щеках; его он вспрыснул Живой водой — и он открыл глаза, Пошевелился, потянулся, встал И молвил: «Как же долго проспал я!» «И вечно бы тебе здесь спать, Иван- Царевич, — Серый Волк сказал, — когда б Не я; теперь тебе прямую службу Я отслужил; но эта служба, знай, Последняя; отныне о себе Заботься сам. А от меня прими Совет и поступи, как я тебе скажу. Твоих злодеев братьев нет уж боле На свете; им могучий чародей Кощей бессмертный голову обоим Свернул, и этот чародей навел На ваше царство сон; и твой родитель, И подданные все его теперь Непробудимо спят; твою ж царевну С жар-птицей и конем Золотогривом Похитил вор Кощей; все трое Заключены в его волшебном замке. Но ты, Иван-царевич, за свою Невесту ничего не бойся; злой Кощей над нею власти никакой Иметь не может: сильный талисман Есть у царевны; выйти ж ей из замка Нельзя; ее избавит только смерть Кощеева; а как найти ту смерть, и я Того не ведаю; об этом Баба Яга одна сказать лишь может. Ты, Иван-царевич, должен эту Бабу Ягу найти; она в дремучем, темном лесе, В седом, глухом бору живет в избушке. На курьих ножках; в этот лес еще Никто следа не пролагал; в него Ни дикий зверь не заходил, ни птица Не залетала. Разъезжает Баба Яга по целой поднебесной в ступе, Пестом железным погоняет, след Метлою заметает. От нее Одной узнаешь ты, Иван-царевич, Как смерть Кощееву тебе достать. А я тебе скажу, где ты найдешь Коня, который привезет тебя Прямой дорогой в лес дремучий к Бабе Яге. Ступай отсюда на восток; Придешь на луг зеленый; посреди Его растут три дуба; меж дубами В земле чугунная зарыта дверь С кольцом; за то кольцо ты подыми Ту дверь и вниз по лестнице сойди; Там за двенадцатью дверями заперт Конь богатырский; сам из подземелья К тебе он выбежит; того коня Возьми и с богом поезжай; с дороги Он не собьется. Ну, теперь прости, Иван-царевич; если бог велит С тобой нам свидеться, то это будет Не иначе, как у тебя на свадьбе». И Серый Волк помчался к лесу; вслед За ним смотрел Иван-царевич с грустью; Волк, к лесу подбежавши, обернулся, В последний раз махнул издалека Хвостом и скрылся. А Иван-царевич, Оборотившись на восток лицом, Пошел вперед. Идет он день, идет Другой; на третий он приходит к лугу Зеленому; на том лугу три дуба Растут; меж тех дубов находит он Чугунную с кольцом железным дверь; Он подымает дверь; под тою дверью Крутая лестница; по ней он вниз Спускается, и перед ним внизу Другая дверь, чугунная ж, и крепко Она замком висячим заперта. И вдруг он слышит, конь заржал; и ржанье Так было сильно, что с петлей сорвавшись, Дверь наземь рухнула с ужасным стуком; И видит он, что вместе с ней упало Еще одиннадцать дверей чугунных. За этими чугунными дверями Давным-давно конь богатырский заперт Был колдуном. Иван-царевич свистнул; Почуяв седока, на молодецкий Свист богатырский конь из стойла прянул И прибежал, легок, могуч, красив, Глаза как звезды, пламенные ноздри, Как туча грива, словом, конь не конь, А чудо. Чтоб узнать, каков он силой, Иван-царевич по спине его Повел рукой, и под рукой могучей Конь захрапел и сильно пошатнулся, Но устоял, копыта втиснув в землю; И человечьим голосом Ивану- Царевичу сказал он: «Добрый витязь, Иван-царевич, мне такой, как ты, Седок и надобен; готов тебе Я верою и правдою служить; Садися на меня, и с богом в путь наш Отправимся; на свете все дороги Я знаю; только прикажи, куда Тебя везти, туда и привезу». Иван-царевич в двух словах коню Все объяснил и, севши на него, Прикрикнул. И взвился могучий конь, От радости заржавши, на дыбы; Бьет по крутым бедрам его седок; И конь бежит, под ним земля дрожит; Несется выше он дерев стоячих, Несется ниже облаков ходячих, И прядает через широкий дол, И застилает узкий дол хвостом, И грудью все заграды пробивает, Летя стрелой и легкими ногами Былиночки к земле не пригибая, Пылиночки с земли не подымая. Но, так скакав день целый, наконец Конь утомился, пот с него бежал Ручьями, весь был окружен, как дымом, Горячим паром он. Иван-царевич, Чтоб дать ему вздохнуть, поехал шагом; Уж было под вечер; широким полем Иван-царевич ехал и прекрасным Закатом солнца любовался. Вдруг Он слышит дикий крик; глядит… и что же? Два Лешая дерутся на дороге, Кусаются, брыкаются, друг друга Рогами тычут. К ним Иван-царевич Подъехавши, спросил: «За что у вас, Ребята, дело стало?» — «Вот за что, — Сказал один. — Три клада нам достались: Драчун-дубинка, скатерть-самобранка Да шапка-невидимка — нас же двое; Как поровну нам разделить? Мы заспорили, и вышла драка; ты Разумный человек; подай совет нам, Как поступить?» — «А вот как, — им Иван- Царевич отвечал. — Пущу стрелу, А вы за ней бегите; с места ж, где Она на землю упадет, обратно Пуститесь взапуски ко мне; кто первый Здесь будет, тот возьмет себе на выбор Два клада; а другому взять один. Согласны ль вы?» — «Согласны», — закричали Рогатые; и стали рядом. Лук Тугой свой натянув, пустил стрелу Иван-царевич: Лешие за ней Помчались, выпуча глаза, оставив На месте скатерть, шапку и дубинку. Тогда Иван-царевич, взяв под мышку И скатерть и дубинку, на себя Надел спокойно шапку-невидимку, Стал невидим и сам и конь и дале Поехал, глупым Лешаям оставив На произвол, начать ли снова драку Иль помириться. Богатырский конь Поспел еще до захожденья солнца В дремучий лес, где обитала Баба Яга. И, въехав в лес, Иван-царевич Дивится древности его огромных Дубов и сосен, тускло освещенных Зарей вечернею; и все в нем тихо: Деревья все как сонные стоят, Не колыхнется лист, не шевельнется Былинка; нет живого ничего В безмолвной глубине лесной, ни птицы Между ветвей, ни в травке червяка; Лишь слышится в молчанье повсеместном Гремучий топот конский. Наконец Иван-царевич выехал к избушке На курьих ножках. Он сказал: «Избушка, Избушка, к лесу стань задом, ко мне Стань передом». И перед ним избушка Перевернулась; он в нее вошел; В дверях остановясь, перекрестился На все четыре стороны, потом, Как должно, поклонился и, глазами Избушку всю окинувши, увидел, Что на полу ее лежала Баба Яга, уперши ноги в потолок И в угол голову. Услышав стук В дверях, она сказала: «Фу! фу! фу! Какое диво! Русского здесь духу До этих пор не слыхано слыхом, Не видано видом, а нынче русский Дух уж в очах свершается. Зачем Пожаловал сюда, Иван-царевич? Неволею или волею? Доныне Здесь ни дубравный зверь не проходил, Ни птица легкая не пролетала, Ни богатырь лихой не проезжал; Тебя как бог сюда занес, Иван- Царевич?» — «Ах, безмозглая ты ведьма!- Сказал Иван-царевич Бабе Яге. — Сначала накорми, напой Меня ты, молодца, да постели Постелю мне, да выспаться мне дай, Потом расспрашивай». И тотчас Баба Яга, поднявшись на ноги, Ивана- Царевича как следует обмыла И выпарила в бане, накормила И напоила, да и тотчас спать В постелю уложила, так примолвив: «Спи, добрый витязь; утро мудренее, Чем вечер; здесь теперь спокойно Ты отдохнешь; нужду ж свою расскажешь Мне завтра; я, как знаю, помогу». Иван-царевич, богу помолясь, В постелю лег и скоро сном глубоким Заснул и проспал до полудня. Вставши, Умывшися, одевшися, он Бабе Яге подробно рассказал, зачем Заехал к ней в дремучий лес; и Баба Яга ему ответствовала так: «Ах! добрый молодец Иван-царевич, Затеял ты нешуточное дело; Но не кручинься, все уладим с богом; Я научу, как смерть тебе Кощея Бессмертного достать; изволь меня послушать; на море на Окияне, На острове великом на Буяне Есть старый дуб; под этим старым дубом Зарыт сундук, окованный железом; В том сундуке лежит пушистый заяц; В том зайце утка серая сидит; А в утке той яйцо; в яйце же смерть Кощеева. Ты то яйцо возьми И с ним ступай к Кощею, а когда В его приедешь замок, то увидишь, Что змей двенадцатиголовый вход В тот замок стережет; ты с этим змеем Не думай драться, у тебя на то Дубинка есть; она его уймет. А ты, надевши шапку-невидимку, Иди прямой дорогою к Кощею Бессмертному; в минуту он издохнет, Как скоро ты при нем яйцо раздавишь, Смотри лишь не забудь, когда назад Поедешь, взять и гусли-самогуды: Лишь их игрою только твой родитель Демьян Данилович и все его Заснувшее с ним вместе государство Пробуждены быть могут. Ну, теперь Прости, Иван-царевич; бог с тобою; Твой добрый конь найдет дорогу сам; Когда ж свершишь опасный подвиг свой, То и меня, старуху, помяни Не лихом, а добром». Иван-царевич, Простившись с Бабою Ягою, сел На доброго коня, перекрестился, По молодецки свистнул, конь помчался, И скоро лес дремучий за Иваном- Царевичем пропал в дали, и скоро Мелькнуло впереди чертою синей На крае неба море Окиян. Вот прискакал и к морю Окияну Иван-царевич. Осмотрясь, он видит, Что у моря лежит рыбачий невод И что в том неводе морская щука Трепещется. И вдруг ему та щука По-человечьи говорит: «Иван- Царевич, вынь из невода меня И в море брось; тебе я пригожуся». Иван-царевич тотчас просьбу щуки Исполнил, и она, хлестнув хвостом В знак благодарности, исчезла в море. А на море глядит Иван-царевич В недоумении; на самом крае, Где небо с ним как будто бы слилося, Он видит, длинной полосою остров Буян чернеет; он и недалек; Но кто туда перевезет? Вдруг конь Заговорил: «О чем, Иван-царевич, Задумался? О том ли, как добраться Нам до Буяна острова? Да что За трудность? Я тебе корабль; сиди На мне, да крепче за меня держись, Да не робей, и духом доплывем». И в гриву конскую Иван-царевич Рукою впутался, крутые бедра Коня ногами крепко стиснул; конь Рассвирепел и, расскакавшись, прянул С крутого берега в морскую бездну; На миг и он и всадник в глубине Пропали; вдруг раздвинулася с шумом Морская зыбь, и вынырнул могучий Конь из нее с отважным седоком; И начал конь копытами и грудью Бить по водам и волны пробивать, И вкруг него кипела, волновалась, И пенилась, и брызгами взлетала Морская зыбь, и сильными прыжками, Под крепкие копыта загребая Кругом ревущую волну, как легкий На парусах корабль с попутным ветром, Вперед стремился конь, и длинный след Шипящею за ним бежал змеею; И скоро он до острова Буяна Доплыл и на берег его отлогий Из моря выбежал, покрытый пеной. Не стал Иван-царевич медлить; он, Коня пустив по шелковому лугу Ходить, гулять и траву медовую Щипать, пошел поспешным шагом к дубу, Который рос у берега морского На высоте муравчатого холма. И, к дубу подошед, Иван-царевич Его шатнул рукою богатырской, Но крепкий дуб не пошатнулся; он Опять его шатнул — дуб скрипнул; он Еще шатнул его и посильнее, Дуб покачнулся, и под ним коренья Зашевелили землю; тут Иван-царевич Всей силою рванул его — и с треском Он повалился, из земли коренья Со всех сторон, как змеи, поднялися, И там, где ими дуб впивался в землю, Глубокая открылась яма. В ней Иван-царевич кованый сундук Увидел; тотчас тот сундук из ямы Он вытащил, висячий сбил замок, Взял за уши лежавшего там зайца И разорвал; но только лишь успел Он зайца разорвать, как из него Вдруг выпорхнула утка; быстро Она взвилась и полетела к морю; В нее пустил стрелу Иван-царевич, И метко так, что пронизал ее Насквозь; закрякав, кувырнулась утка; И из нее вдруг выпало яйцо И прямо в море; и пошло, как ключ, Ко дну. Иван-царевич ахнул; вдруг, Откуда ни возьмись, морская щука Сверкнула на воде, потом юркнула, Хлестнув хвостом, на дно, потом опять Всплыла и, к берегу с яйцом во рту Тихохонько приближась, на песке Яйцо оставила, потом сказала: «Ты видишь сам теперь, Иван-царевич, Что я тебе в час нужный пригодилась». С сим словом щука уплыла. Иван- Царевич взял яйцо; и конь могучий С Буяна острова на твердый берег Его обратно перенес. И дале Конь поскакал и скоро прискакал К крутой горе, на высоте которой Кощеев замок был; ее подошва Обведена была стеной железной; А у ворот железной той стены Двенадцатиголовый змей лежал; И из его двенадцати голов Всегда шесть спали, шесть не спали, днем И ночью по два раза для надзора Сменяясь; а в виду ворот железных Никто и вдалеке остановиться Не смел; змей подымался, и от зуб Его уж не было спасенья — он Был невредим и только сам себя Мог умертвить: чужая ж сила сладить С ним никакая не могла. Но конь Был осторожен; он подвез Ивана- Царевича к горе со стороны, Противной воротам, в которых змей Лежал и караулил; потихоньку Иван-царевич в шапке-невидимке Подъехал к змею; шесть его голов Во все глаза по сторонам глядели, Разинув рты, оскалив зубы; шесть Других голов на вытянутых шеях Лежали на земле, не шевелясь, И, сном объятые, храпели. Тут Иван-царевич, подтолкнув дубинку, Висевшую спокойно на седле, Шепнул ей: «Начинай!» Не стала долго Дубинка думать, тотчас прыг с седла, На змея кинулась и ну его По головам и спящим и неспящим Гвоздить. Он зашипел, озлился, начал Туда, сюда бросаться; а дубинка Его себе колотит да колотит; Лишь только он одну разинет пасть, Чтобы ее схватить — ан нет, прошу Не торопиться, уж она Ему другую чешет морду; все он Двенадцать ртов откроет, чтоб ее Поймать, — она по всем его зубам, Оскаленным как будто напоказ, Гуляет и все зубы чистит; взвыв И все носы наморщив, он зажмет Все рты и лапами схватить дубинку Попробует — она тогда его Честит по всем двенадцати затылкам; Змей в исступлении, как одурелый, Кидался, выл, кувыркался, от злости Дышал огнем, грыз землю — все напрасно! Не торопясь, отчетливо, спокойно, Без промахов, над ним свою дубинка Работу продолжает и его, Как на току усердный цеп, молотит; Змей наконец озлился так, что начал Грызть самого себя и, когти в грудь Себе вдруг запустив, рванул так сильно, Что разорвался надвое и, с визгом На землю грянувшись, издох. Дубинка Работу и над мертвым продолжать Свою, как над живым, хотела; но Иван-царевич ей сказал: «Довольно!» И вмиг она, как будто не бывала Ни в чем, повисла на седле. Иван- Царевич, у ворот коня оставив И разостлавши скатерть-самобранку У ног его, чтоб мог усталый конь Наесться и напиться вдоволь, сам Пошел, покрытый шапкой-невидимкой, С дубинкою на всякий случай и с яйцом В Кощеев замок. Трудновато было Карабкаться ему на верх горы; Вот, наконец, добрался и до замка Кощеева Иван-царевич. Вдруг Он слышит, что в саду недалеко Играют гусли-самогуды; в сад Вошедши, в самом деле он увидел, Что гусли на дубу висели и играли И что под дубом тем сама Елена Прекрасная сидела, погрузившись В раздумье. Шапку-невидимку снявши, Он тотчас ей явился и рукою Знак подал, чтоб она молчала. Ей Потом он на ухо шепнул: «Я смерть Кощееву принес; ты подожди Меня на этом месте; я с ним скоро Управлюся и возвращусь; и мы Немедленно уедем». Тут Иван- Царевич, снова шапку-невидимку Надев, хотел идти искать Кощея Бессмертного в его волшебном замке, Но он и сам пожаловал. Приближаясь, Он стал перед царевною Еленой Прекрасною и начал попрекать ей Ее печаль и говорить: «Иван- Царевич твой к тебе уж не придет; Его уж нам не воскресить. Но чем же Я не жених тебе, скажи сама, Прекрасная моя царевна? Полно ж Упрямиться, упрямство не поможет; Из рук моих оно тебя не вырвет; Уж я…» Дубинке тут шепнул Иван- Царевич: «Начинай!» И принялась Она трепать Кощею спину. С криком, Как бешеный, коверкаться и прыгать Он начал, а Иван-царевич, шапки Не сняв, стал приговаривать: «Прибавь, Прибавь, дубинка; поделом ему, Собаке, не воруй чужих невест; Не докучай своей волчьей харей И глупым сватовством своим прекрасным Царевнам; злого сна не наводи На царства! Крепче бей его, дубинка!» «Да где ты! Покажись! — кричал Кощей — Перекувырнулся и околел. Иван-царевич из саду с царевной Еленою прекрасной вышел, взять Не позабывши гусли-самогуды, Жар-птицу и коня Золотогрива. Когда ж они с крутой горы спустились И, севши на коней, в обратный путь Поехали, гора, ужасно затрещав, Упала с замком, и на месте том Явилось озеро, и долго черный Над ним клубился дым, распространяясь По всей окрестности с великим смрадом. Тем временем Иван-царевич, дав Коням на волю их везти, как им Самим хотелось, весело с прекрасной Невестой ехал. Скатерть-самобранка Усердно им дорогою служила, И был всегда готов им вкусный завтрак, Обед и ужин в надлежащий час: На мураве душистой утром, в полдень Под деревом густовершинным, ночью Под шелковым шатром, который был Всегда из двух отдельных половин Составлен. И за каждой их трапезой Играли гусли-самогуды; ночью Светила им жар-птица, а дубинка Стояла на часах перед шатром; Кони же, подружась, гуляли вместе, Каталися по бархатному лугу, Или траву росистую щипали, Иль, голову кладя поочередно Друг другу на спину, спокойно спали. Так ехали они путем-дорогой И наконец приехали в то царство, Которым властвовал отец Ивана- Царевича, премудрый царь Демьян Данилович. И царство все, от самых Его границ до царского дворца, Объято было сном непробудимым; И где они ни проезжали, все Там спало; на поле перед сохой Стояли спящие волы; близ них С своим бичом, взмахнутым и заснувшим На взмахе, пахарь спал; среди большой Дороги спал ездок с конем, и пыль, Поднявшись, сонная, недвижным клубом Стояла; в воздухе был мертвый сон; На деревах листы дремали молча; И в ветвях сонные молчали птицы; В селеньях, в городах все было тихо, Как будто в гробе: люди по домам, По улицам, гуляя, сидя, стоя, И с ними всё: собаки, кошки, куры, В конюшнях лошади, в закутах овцы, И мухи на стенах, и дым в трубах — Всё спало. Так в отцовскую столицу Иван-царевич напоследок прибыл С царевною Еленою прекрасной. И, на широкий въехав царский двор, Они на нем лежащие два трупа Увидели: то были Клим и Петр Царевичи, убитые Кощеем. Иван-царевич, мимо караула, Стоявшего в параде сонным строем, Прошед, по лестнице повел невесту В покои царские. Был во дворце, По случаю прибытия двух старших Царевых сыновей, богатый пир В тот самый час, когда убил обоих Царевичей и сон на весь народ Навел Кощей: весь пир в одно мгновенье Тогда заснул, кто как сидел, кто как Ходил, кто как плясал; и в этом сне Еще их всех нашел Иван-царевич; Демьян Данилович спал стоя; подле Царя храпел министр его двора С открытым ртом, с неконченным во рту Докладом; и придворные чины, Все вытянувшись, сонные стояли Перед царем, уставив на него Свои глаза, потухшие от сна, С подобострастием на сонных лицах, С заснувшею улыбкой на губах. Иван-царевич, подошед с царевной Еленою прекрасною к царю, Сказал: «Играйте, гусли-самогуды»; И заиграли гусли-самогуды… Вдруг все очнулось, все заговорило, Запрыгало и заплясало; словно Ни на минуту не был прерван пир. А царь Демьян Данилович, увидя, Что перед ним с царевною Еленой Прекрасною стоит Иван-царевич, Его любимый сын, едва совсем Не обезумел: он смеялся, плакал, Глядел на сына, глаз не отводя, И целовал его, и миловал, И напоследок так развеселился, Что руки в боки — и пошел плясать С царевною Еленою прекрасной. Потом он приказал стрелять из пушек, Звонить в колокола и бирючам Столице возвестить, что возвратился Иван-царевич, что ему полцарства Теперь же уступает царь Демьян Данилович, что он наименован Наследником, что завтра брак его С царевною Еленою свершится В придворной церкви и что царь Демьян Данилович весь свой народ зовет На свадьбу к сыну, всех военных, статских, Министров, генералов, всех дворян Богатых, всех дворян мелкопоместных, Купцов, мещан, простых людей и даже Всех нищих. И на следующий день Невесту с женихом повел Демьян Данилович к венцу; когда же их Перевенчали, тотчас поздравленье Им принесли все знатные чины Обоих полов; а народ на площади Дворцовой той порой кипел, как море; Когда же вышел с молодыми царь К нему на золотой балкон, от крика: «Да здравствует наш государь Демьян Данилович с наследником Иваном- Царевичем и с дочерью царевной Еленою прекрасною!» — все зданья Столицы дрогнули и от взлетевших На воздух шапок божий день затмился. Вот на обед все званные царем Сошлися гости — вся его столица; В домах осталися одни больные Да дети, кошки и собаки. Тут Свое проворство скатерть-самобранка Явила: вдруг она на целый город Раскинулась; сама собою площадь Уставилась столами, и столы По улицам в два ряда протянулись; На всех столах сервиз был золотой, И не стекло, хрусталь; а под столами Шелковые ковры повсюду были Разостланы; и всем гостям служили Гайдуки в золотых ливреях. Был Обед такой, какого никогда Никто не слыхивал: уха, как жидкий Янтарь, сверкавшая в больших кастрюлях; Огромножирные, длиною в сажень Из Волги стерляди на золотых Узорных блюдах; кулебяка с сладкой Начинкою, с груздями гуси, каша С сметаною, блины с икрою свежей И крупной, как жемчуг, и пироги Подовые, потопленные в масле; А для питья шипучий квас в хрустальных Кувшинах, мартовское пиво, мед Душистый и вино из всех земель: Шампанское, венгерское, мадера, И ренское, и всякие наливки — Короче молвить, скатерть-самобранка Так отличилася, что было чудо. Но и дубинка не лежала праздно: Вся гвардия была за царский стол Приглашена, вся даже городская Полиция — дубинка молодецки За всех одна служила: во дворце Держала караул; она ж ходила По улицам, чтоб наблюдать везде Порядок: кто ей пьяный попадался, Того она толкала в спину прямо На съезжую; кого ж в пустом где доме За кражею она ловила, тот Был так отшлепан, что от воровства Навеки отрекался и вступал На путь добродетели — дубинка, словом, Неимоверные во время пира Царю, гостям и городу всему Услуги оказала. Между тем Всё во дворце кипело, гости ели И пили так, что с их румяных лиц Катился пот; тут гусли-самогуды Явили все усердие свое: При них не нужен был оркестр, и гости Уж музыки наслышались такой, Какая никогда им и во сне Не грезилась. Но вот, когда наполнив Вином заздравный кубок, царь Демьян Данилович хотел провозгласить Сам многолетье новобрачным, громко На площади раздался трубный звук; Все изумились, все оторопели; Царь с молодыми сам идет к окну, И что же их является очам? Карета в восемь лошадей (трубач С трубою впереди) к крыльцу дворца Сквозь улицу толпы народной скачет; И та карета золотая; козлы С подушкою и бархатным покрыты Наметом; назади шесть гайдуков; Шесть скороходов по бокам; ливреи На них из серого сукна, по швам Басоны; на каретных дверцах герб: В червленом поле волчий хвост под графской Короною. В карету заглянув, Иван-царевич закричал: «Да это Мой благодетель Серый Волк!» Его Встречать бегом он побежал. И точно, Сидел в карете Серый Волк; Иван- Царевич, подскочив к карете, дверцы Сам отворил, подножку сам откинул И гостя высадил; потом он, с ним Поцеловавшись, взял его за лапу, Ввел во дворец и сам его царю Представил. Серый Волк, отдав поклон Царю, осанисто на задних лапах Всех обошел гостей, мужчин и дам, И всем, как следует, по комплименту Приятному сказал; он был одет Отлично: красная на голове Ермолка с кисточкой, под морду лентой Подвязанная; шелковый платок На шее; куртка с золотым шитьем; Перчатки лайковые с бахромою; Перепоясанные тонкой шалью Из алого атласа шаровары; Сафьяновые на задних лапах туфли, И на хвосте серебряная сетка С жемчужною кистью — так был Серый Волк Одет. И всех своим он обхожденьем Очаровал; не только что простые Дворяне маленьких чинов и средних, Но и чины придворные, статс-дамы И фрейлины все были от него Как без ума. И, гостя за столом С собою рядом посадив, Демьян Данилович с ним кубком в кубок стукнул И возгласил здоровье новобрачным, И пушечный заздравный грянул залп. Пир царский и народный продолжался До темной ночи; а когда настала Ночная тьма, жар-птицу на балконе В ее богатой клетке золотой Поставили, и весь дворец, и площадь, И улицы, кипевшие народом, Яснее дня жар-птица осветила. И до утра столица пировала. Был ночевать оставлен Серый Волк; Когда же на другое утро он, Собравшись в путь, прощаться стал с Иваном- Царевичем, его Иван-царевич Стал уговаривать, чтоб он у них Остался на житье, и уверял, Что всякую получит почесть он, Что во дворце дадут ему квартиру, Что будет он по чину в первом классе, Что разом все получит ордена, И прочее. Подумав, Серый Волк В знак своего согласия Ивану- Царевичу дал лапу, и Иван- Царевич так был тронут тем, что лапу Поцеловал. И во дворце стал жить Да поживать по-царски Серый Волк. Вот наконец, по долгом, мирном, славном Владычестве, премудрый царь Демьян Данилович скончался, на престол Взошел Иван Демьянович; с своей Царицей он до самых поздних лет Достигнул, и господь благословил Их многими детьми; а Серый Волк Душою в душу жил с царем Иваном Демьяновичем, нянчился с его Детьми, сам, как дитя, резвился с ними, Меньшим рассказывал нередко сказки, А старших выучил читать, писать И арифметике и им давал Полезные для сердца наставленья. Вот напоследок, царствовав премудро, И царь Иван Демьянович скончался; За ним последовал и Серый Волк В могилу. Но в его нашлись бумагах Подробные записки обо всем, Что на своем веку в лесу и свете Заметил он, и мы из тех записок Составили правдивый наш рассказ.
Детская поэма
Владимир Семенович Высоцкий
II. Прочитайте снова про Витьку Кораблева и друга закадычного — Ваню Дыховичного. У кого одни колы Двойки догоняют, Для того каникулы Мало что меняют. Погулять нельзя пойти, На каток тем паче, Можно только взаперти Чахнуть над задачей. И обидно, и завидно, Ведь в окно прекрасно видно, Как ватага детворы Кувыркается с горы. Бац! — в окно летит снежок, И затворник знает: Там, внизу, его дружок Знаком вызывает. Но навряд ли убежит: Он в трусах и в тапках, Да к тому же сторожит Бдительная бабка. И несчастный неудачник Утыкается в задачник: Там в бассейны А и Б Что-то льётся по трубе, А потом ему во сне Снятся водовозы, Что в бассейны А и Б Наливают слёзы. …Ну а кто был с головой, У кого всё ясно, Тот каникулы зимой Проведёт прекрасно. Вот и Ваня Дыховичный Кончил четверть не отлично, Не как первый ученик, Но без двоек был дневник. Да и Витька, друг его, Хоть бывал он болен, Кончил четверть ничего — Даже дед доволен. И имели мальчуганы Интереснейшие планы: Сделать к сроку… Или нет, Это всё пока секрет. Был сарай в углу двора, Только — вот в чём горе — Старый дедовский сарай Вечно на запоре. Раньше дед в нём проводил Просто дни и ночи И, бывало, приходил Чем-то озабочен. Не курил и не обедал, Почему — никто не ведал, Но, конечно, каждый знал: Что-то он изобретал. В своём деле дед — артист, Знали Витька с Ваней: Он большой специалист По окраске тканей. Правда, деда, говорят, Кто-то там обидел, — А почти пять лет назад Витька в щёлку видел: Как колдун из детской сказки, Над ведром пахучей краски Наклонился его дед… И она меняла цвет! Но обижен дед, видать, Не на шутку: сразу Бросил всё — в сарай лет пять Не ходил ни разу. Витька спрашивал пять лет, Где ключи к сараю, Но превредный Витькин дед Отвечал: «Не знаю». Только в первый день каникул Дед ключи отдал — и крикнул: «Краску тронете мою — Я вас, дьяволы, прибью!» Это был счастливый день — День занятий вольных: Ни звонков, ни перемен, Никаких контрольных! Ключ к загадке! Вот сейчас Распадутся своды… Это был великий час В первый день свободы! Час великих начинаний! — Лучший час для Витьки с Ваней. Стёрли дедовский запрет «Посторонним входа нет». И вошли… Вот это да! Инструментов сколько! Рельсы, трубки, провода — Просто клад, и только! Вон привязан за ремень Старый мотоцикл… В общем — что там! — славный день! Первый день каникул! Витька взял в руки электропилу, Он здесь освоился быстро. Ну а Иван в самом дальнем углу Видит — большая канистра! Вспомнили тотчас ужасный запрет, Переглянулись с опаской: В этой канистре — сомнения нет — Дедова волшебная краска. Не удержались, конечно, друзья — Ведь любопытно! Известно: Им запретили… А то, что нельзя, — Это всегда интересно. Горло канистры с натугой открылось, Капнули чуть на осколок стекла — Краска на миг голубым засветилась, Красным и жёлтым на землю стекла! Ясно, ребята разинули рты, Как языки проглотили, — И, обомлев от такой красоты, Витька и Ванька решили, Чтобы пока не болтать никому И не показывать виду. Ваня поклялся, и Витька ему Всё рассказал про обиду. …Дед как-то отзыв в письме получил: «Остепениться пора вам!» Кто-то там где-то там взял и решил — Детская это забава. И объявили затею опасной, Вредной: не место алхимикам здесь! Цвет должен быть если красный — так красный, Жёлтый — так жёлтый, без всяких чудес! Деда жалели: мол, с тем-то свяжитесь — Вдруг повезёт в этот раз!.. Но Дед разозлился: «Выходит, всю жизнь Время я тратил напрасно!» Что бы сказал он, услышав ребят?.. Ваня воскликнул с волненьем: «Витька, мы выкрасим свой аппарат Дедовым изобретеньем! Всяких людей посмотреть позовём, — Что унывать втихомолку! — Гневный протест в «Пионерку» пошлём Или вообще — в «Комсомолку»! Так, мол, и так — гениального деда Странные люди понять не хотят! Это не только, мол, деда победа! Вы, мол, взгляните на наш аппарат!..» Так разошёлся, что только держи. «Ну тебя, Ваня, в болото! — Витька сказал. — Разложи чертежи На верстаке для работы!» Люди, запомните этот момент: Здесь, в этом старом сарае, Осуществляется эксперимент — Вбиты начальные сваи! Витька и Ваня мудрят над листом, Полным значков и парабол, Этот чертёж превратится потом В первый межзвёздный корабль! Ну а пока, проявляя смекалку, Витька Ивану сказал: «Не зевай!..» Прямо со стройки бетономешалку Еле вкатили ребята в сарай. Нет, не сворована — унесена, Не беспокойтесь, всё цело: Кончилась стройка, валялась она Года четыре без дела! Там просто кладбище согнутых рельс, И никому их не жалко, Ну а ребятам нужна позарез Эта бетономешалка. «Тем, что мешалку мы уволокли, — Ваня сказал, — этим, право, Пользу огромную мы принесли Нашему домоуправу!» Лозунг у школ вы, конечно, читали: «Металлолом, пионер, собирай!» — Вот Витька с Ваней два дня и таскали Водопроводные трубы в сарай. Витька маневрами руководил, Ваня кричал по привычке, Им целый класс две недели носил Обыкновенные спички. Витька головки у них отдирал, Складывал в ящик отдельно, Череп на ящике нарисовал С надписью: «Очень смертельно!» Видели все, но не ведал никто, Что же друзья затевали, Знали — они что-то строят, но что — Этого не понимали. Боб Голубятник (с ним Витька был в ссоре) — Тот, что в соседнем дворе проживал, — Целые сутки висел на заборе, Семечки лузгал и всё наблюдал. Но не понять ничего, хоть убей, В щели сарая не видно! Вдруг они будут гонять голубей? Это же жутко обидно! Если у Борьки возьми отними То, что один он гоняет, — Рухнет вся Борькина власть над людьми, Слава его полиняет. Вот и послал он Володьку Сайко С братом и Жилину Светку, Чтобы они незаметно, тайком Осуществили разведку. Как-то под вечер вся троица тихо Через забор перелезла, дрожит, Жилина Светка, большая трусиха, Вдруг закричала: «Там что-то горит!» Правда, у страха глаза велики, Вмиг разлетелись, как перья, Борькины верные эти дружки, Не оправдали доверья. Паника ложной, конечно, была. Что же их так испугало? Просто пятно на осколке стекла Всеми цветами сверкало. Борька сказал им секретную речь: «Надо обдумать, всё взвесить, Взрослым сказать — они хочут поджечь Дом восемнадцать дробь десять!» Борькин отец ничему не поверил — Он в поликлинике фельдшером был, — Температуру зачем-то померил И… всю неделю гулять запретил. Борьку не жалко — ему поделом, Вот у Ивана — задача: Ваня гонялся за круглым стеклом, Но что ни день — неудача. Витька сказал: «Хоть костьми всеми ляг! Лишь за окном проволочка, Иллюминатор на всех кораблях Должен быть круглым, и точка!» Ваня всё бегал, а время всё шло Быстрым, уверенным курсом… Вдруг обнаружилось это стекло, Но… в туалете на Курском! Запрещено его вытащить, но В Ване сидел комбинатор: Утром стояло в сарае окно — Будущий иллюминатор. Все переборки в бетономешалке Впаяны крепко, навек, И установлены кресла-качалки В верхний, командный отсек. Эта мешалка — для многих людей Только железка. Поэту И Витьке с Ваней по форме своей Напоминала ракету. Раньше в отверстие сверху лилось Месиво щебня с цементом, Ну а стекло прямо впору пришлось, Стало стекло элементом. К люкам — стремянка от самой земли, А для приборной панели Девять будильников в дело пошли — В них циферблаты горели. Все элементы один к одному Были подогнаны плотно, Даже замки из оконных фрамуг Ввинчены в люки добротно. Будет ракета без всяких кавычек, Водопроводные трубы под ней Были заправлены серой от спичек: Сопла — не трубы для наших парней. Правда чуть было не рухнул весь план: Вдруг, не спросивши совета, Витька покрасить хотел космоплан Краскою серого цвета. «Чтобы ракета была не видна — Мало ли что там! А вдруг там Встретят нас плохо?!» Был твёрд, как стена, Витька — пилот и конструктор… Словом, возник грандиозный скандал В дружном у них коллективе. Дедову краску Иван защищал: «Дедова краска — красивей! Мы прилетим, а нам скажут: «Земляне — На некрасивом таком корабле? Вот те и на!» И решат венеряне, Будто бы серость одна на Земле… А возвратимся — директор всех школ, Может, встречать нас прикатит, Мы ему скажем, кто что изобрел, — Премию дед твой отхватит!» Доводом этим тотчас убедил Витьку Иван Дыховичный: Витька ведь деда, конечно, любил — Дед был и вправду отличный. …Всё! Дело в шляпе! Сверкал аппарат, Радугой переливался. Витька хоть вслух не хвалил, но был рад Тем, что Ивану поддался. Даже решили труднейший вопрос: как Крышу поднять — им строительный кран Здесь пригодился. Но вот в чём загвоздка. Дело такое. Однажды Иван Как-то щенка в мастерскую принёс И, привязав на верёвку, Веско сказал: «Для науки сей пёс С нами пройдёт подготовку. Всё же до цели недели пути — Чтоб быть готовым к сюрпризам, Выясним, как себя будет вести Этот живой организм!» Но организм начал лаять, мешать — Что ему замыслы эти! Так что пришлось ему мясо давать, Чтобы сидел он в ракете. С ним они вынесли страшные муки: Завтра лететь, ну а пса не прогнать, Он хоть задачу свою для науки Выполнил, но не хотел вылезать. Ваня его и конфетой манил. Пёс был своею судьбою Очень доволен… Тогда предложил Витька взять псину с собою. Ваня ответил: «Хотелось бы взять — Пёс там, конечно, забава, Но его жизнью нельзя рисковать!» — Нет, мол, морального права. Доброго дворника дядьку Силая Уговорили за псом присмотреть, Пёс от обиды их даже облаял! Но… что поделаешь — завтра лететь! «Слушай, Ваня, хватит спать! Договаривались в пять, А корабль межпланетный Никого не может ждать! Всё готово: два лимона, Длинный шнур от телефона, Компас, спички, много хлеба И большая карта неба…» Ваня тут же слез с балкона И спокойно доложил: «Видишь, леска из нейлона — Не порвёт и крокодил. Не забудь о катастрофе, Предстоит нелёгкий путь: Йод, бинты и чёрный кофе — Чтоб в полёте не уснуть…» Витьку разве кто осудит, Скажет он — как гвоздь вобьёт: «Катастроф в пути не будет — Лишнего не брать в полёт! И к тому же заметят родители, Что лекарство и кофе похитили. А при старте каждый грамм будет десять весить там — И откажут ракетоносители». — «Так! За дело, не зевай! Что ты тянешь? Отпирай!..» Вот бесшумно отворили Старый дедовский сарай. Ни секунды проволочки — Всё проверено до точки, Всё по плану: третье марта, Пять пятнадцать — время старта. Им известно — после пуска Будет двигатель реветь И наступит перегрузка, Это надо потерпеть. Перед стартом не до шуток. Витька первым в люк залез, Он не ел почти пять суток: Пища тоже лишний вес! Ну а Ваня Дыховичный Еле втиснулся, весь взмок, Хоть ему свой опыт личный Витька передал как смог. Ощущенье у них непривычное, Но и дело у них необычное! Витька взял тут бортжурнал и красиво записал: «Настроение, в общем, отличное!» Пристегнулись, а затем: Десять… Девять… Восемь… Семь… Ждёт корабль, конец проверке Бортовых его систем. Время! Вздрогнули антенны, Задрожали в доме стены, Что-то вспыхнуло во мраке, И залаяли собаки. Ванин папа спал прекрасно — Вдруг вскочил, протёр глаза: Что такое — в небе ясно, А как будто бы гроза! Дом от грома содрогнулся, Стёкла в окнах дребезжат, Витькин дед и тот проснулся, Хоть и был он глуховат. «Управдома — где б он ни был — Отыскать! Спросить его!..» Весь квартал глазел на небо, Но — не видел ничего. Ванин папа — он страха не чувствует, Мама Ванина — что-то предчувствует… Вдруг — о ужас! — Вани нет! Тут же видит Витькин дед, Что и Витька в постели отсутствует. Слышно только «ах!» и «ох!» — Поднялся переполох, Витькин дед от этих «охов» Окончательно оглох. …А тем временем в ракете Их отчаянные дети, Продырявив атмосферу, Вышли курсом на Венеру. И мечтали: если выйдет — Привенерятся на ней, Сколько там они увидят Удивительных вещей!.. Например, хотелось Ване, Если точно прилетят, Чтобы Ване венеряне Подарили аппарат — Небольшой красивый, модный, Вроде солнечных очков, — Чтобы с ним читать свободно На любом из языков! Он за это расскажет про море им, И как лазили в сад в Евпатории, И как Витька там чихнул, и как сторож их спугнул, — И другие смешные истории. Ну а Витька, сжав штурвал, Тоже время не терял, Но с закрытыми глазами Он другое представлял. …Путь окончен, всё в порядке. После мягкой их посадки Вдруг со всех сторон несутся К ним летающие блюдца. И оттуда, словно белки, — Венеряне! А потом — На летающей тарелке Их катают с ветерком. А в тарелке кто-то ранен — Витька сразу всё решил: Самый главный венерянин Витьке место уступил… Управлять ему не ново: Надо? Всё, натянут трос! И мгновенно он больного К поликлинике подвез. И ему в конце полёта С благодарностью вручён Веломотокинофото- Видеомагнитофон. Скоро будут смотреть телезрители, Как на Землю спешат победители. А когда те прилетят, их, конечно же, простят Витькин дед и Ивана родители. …Но что это, как понять? — Кто-то начал к ним стучать, И мечтатели в кабине Разом кончили мечтать. Быть не может! Неужели — До Венеры долетели? Ну а может быть, забылись — И случайно прилунились?.. Хорошо, что всё закрыто. А снаружи так стучат!.. «Витька, вычисли орбиту По шкале координат! Что же это за планета, Мы летели полчаса? Слышишь, Витька, я ведь где-то Слышал эти голоса…» Надо было на что-то решиться им: Или ждать, или выйти открыться им!.. Вот друзья открыли люк — и увидели вокруг Всех жильцов и сержанта милиции. Тот сказал: «Какой скандал! Я такого не видал — В пять пятнадцать два мальчишки Разбудили весь квартал!» И чужие папы, мамы — Все качали головами. Ванин папа извинялся, Витькин дед не появлялся… Витька думал: в чём же дело? Что с ракетой — где секрет? Почему же не взлетела?.. Тут примчался Витькин дед. Как же Витькин дед ругался! «Не умеешь — так не сметь! Коли уж лететь собрался — Надо было улететь! Как же так, — а голос зычный, — Почему ты оплошал?..» Только Ваня Дыховичный Знал причину, но молчал. Ну а дня через два, после ужина, Та причина была обнаружена: Просто Ваня не сказал, что с собою книгу взял — И ракета была перегружена. Вот друзья давай решать — Можно ль Ваню осуждать: Он ведь взял «Трёх мушкетеров» — Чтоб дорогой дочитать. Можно спорить, но решить — как? Благородный парень Витька После долгих ссор и споров Стал читать «Трёх мушкетеров». Их девиз «Назад ни шага!» Сразу Витьку покорил. Д'Артаньян своею шпагой В пользу Вани спор решил! Призадумались мальчишки, Новый сделали расчёт — Чтобы брать такие книжки Каждый будущий полёт. Разногласия земные Удалось преодолеть, Им теперь в места любые Можно запросто лететь! Одолеют они — без сомнения — Лишний вес и Земли притяжение. Остается только ждать… Мы желаем им удач И счастливого возвращения!
Другие стихи этого автора
Всего: 39Айболит
Корней Чуковский
Добрый доктор Айболит! Он под деревом сидит. Приходи к нему лечиться И корова, и волчица, И жучок, и червячок, И медведица! Всех излечит, исцелит Добрый доктор Айболит! И пришла к Айболиту лиса: «Ой, меня укусила оса!» И пришёл к Айболиту барбос: «Меня курица клюнула в нос!» И прибежала зайчиха И закричала: «Ай, ай! Мой зайчик попал под трамвай! Мой зайчик, мой мальчик Попал под трамвай! Он бежал по дорожке, И ему перерезало ножки, И теперь он больной и хромой, Маленький заинька мой!» И сказал Айболит: «Не беда! Подавай-ка его сюда! Я пришью ему новые ножки, Он опять побежит по дорожке». И принесли к нему зайку, Такого больного, хромого, И доктор пришил ему ножки, И заинька прыгает снова. А с ним и зайчиха-мать Тоже пошла танцевать, И смеётся она и кричит: «Ну, спасибо тебе. Айболит!» Вдруг откуда-то шакал На кобыле прискакал: «Вот вам телеграмма От Гиппопотама!» «Приезжайте, доктор, В Африку скорей И спасите, доктор, Наших малышей!» «Что такое? Неужели Ваши дети заболели?» «Да-да-да! У них ангина, Скарлатина, холерина, Дифтерит, аппендицит, Малярия и бронхит! Приходите же скорее, Добрый доктор Айболит!» «Ладно, ладно, побегу, Вашим детям помогу. Только где же вы живёте? На горе или в болоте?» «Мы живём на Занзибаре, В Калахари и Сахаре, На горе Фернандо-По, Где гуляет Гиппо-по По широкой Лимпопо». И встал Айболит, побежал Айболит. По полям, но лесам, по лугам он бежит. И одно только слово твердит Айболит: «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!» А в лицо ему ветер, и снег, и град: «Эй, Айболит, воротися назад!» И упал Айболит и лежит на снегу: «Я дальше идти не могу». И сейчас же к нему из-за ёлки Выбегают мохнатые волки: «Садись, Айболит, верхом, Мы живо тебя довезём!» И вперёд поскакал Айболит И одно только слово твердит: «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!» Но вот перед ними море — Бушует, шумит на просторе. А в море высокая ходит волна. Сейчас Айболита проглотит она. «О, если я утону, Если пойду я ко дну, Что станется с ними, с больными, С моими зверями лесными?» Но тут выплывает кит: «Садись на меня, Айболит, И, как большой пароход, Тебя повезу я вперёд!» И сел на кита Айболит И одно только слово твердит: «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!» И горы встают перед ним на пути, И он по горам начинает ползти, А горы всё выше, а горы всё круче, А горы уходят под самые тучи! «О, если я не дойду, Если в пути пропаду, Что станется с ними, с больными, С моими зверями лесными?» И сейчас же с высокой скалы К Айболиту слетели орлы: «Садись, Айболит, верхом, Мы живо тебя довезём!» И сел на орла Айболит И одно только слово твердит: «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!» А в Африке, А в Африке, На чёрной Лимпопо, Сидит и плачет В Африке Печальный Гиппопо. Он в Африке, он в Африке Под пальмою сидит И на море из Африки Без отдыха глядит: Не едет ли в кораблике Доктор Айболит? И рыщут по дороге Слоны и носороги И говорят сердито: «Что ж нету Айболита?» А рядом бегемотики Схватились за животики: У них, у бегемотиков, Животики болят. И тут же страусята Визжат, как поросята. Ах, жалко, жалко, жалко Бедных страусят! И корь, и дифтерит у них, И оспа, и бронхит у них, И голова болит у них, И горлышко болит. Они лежат и бредят: «Ну что же он не едет, Ну что же он не едет, Доктор Айболит?» А рядом прикорнула Зубастая акула, Зубастая акула На солнышке лежит. Ах, у её малюток, У бедных акулят, Уже двенадцать суток Зубки болят! И вывихнуто плечико У бедного кузнечика; Не прыгает, не скачет он, А горько-горько плачет он И доктора зовёт: «О, где же добрый доктор? Когда же он придёт?» Но вот, поглядите, какая-то птица Всё ближе и ближе по воздуху мчится. На птице, глядите, сидит Айболит И шляпою машет и громко кричит: «Да здравствует милая Африка!» И рада и счастлива вся детвора: «Приехал, приехал! Ура! Ура!» А птица над ними кружится, А птица на землю садится. И бежит Айболит к бегемотикам, И хлопает их по животикам, И всем по порядку Даёт шоколадку, И ставит и ставит им градусники! И к полосатым Бежит он тигрятам. И к бедным горбатым Больным верблюжатам, И каждого гоголем, Каждого моголем, Гоголем-моголем, Гоголем-моголем, Гоголем-моголем потчует. Десять ночей Айболит Не ест, не пьёт и не спит, Десять ночей подряд Он лечит несчастных зверят И ставит и ставит им градусники. Вот и вылечил он их, Лимпопо! Вот и вылечил больных. Лимпопо! И пошли они смеяться, Лимпопо! И плясать и баловаться, Лимпопо! И акула Каракула Правым глазом подмигнула И хохочет, и хохочет, Будто кто её щекочет. А малютки бегемотики Ухватились за животики И смеются, заливаются — Так что дубы сотрясаются. Вот и Гиппо, вот и Попо, Гиппо-попо, Гиппо-попо! Вот идёт Гиппопотам. Он идёт от Занзибара. Он идёт к Килиманджаро — И кричит он, и поёт он: «Слава, слава Айболиту! Слава добрым докторам!»
Мойдодыр
Корней Чуковский
Одеяло Убежало, Улетела простыня, И подушка, Как лягушка, Ускакала от меня. Я за свечку, Свечка — в печку! Я за книжку, Та — бежать И вприпрыжку Под кровать! Я хочу напиться чаю, К самовару подбегаю, Но пузатый от меня Убежал, как от огня. Что такое? Что случилось? Отчего же Всё кругом Завертелось, Закружилось И помчалось колесом? Утюги за сапогами, Сапоги за пирогами, Пироги за утюгами, Кочерга за кушаком — Всё вертится, И кружится, И несётся кувырком. Вдруг из маминой из спальни, Кривоногий и хромой, Выбегает умывальник И качает головой: «Ах ты, гадкий, ах ты, грязный, Неумытый поросёнок! Ты чернее трубочиста, Полюбуйся на себя: У тебя на шее вакса, У тебя под носом клякса, У тебя такие руки, Что сбежали даже брюки, Даже брюки, даже брюки Убежали от тебя. Рано утром на рассвете Умываются мышата, И котята, и утята, И жучки, и паучки. Ты один не умывался И грязнулею остался, И сбежали от грязнули И чулки и башмаки. Я — Великий Умывальник, Знаменитый Мойдодыр, Умывальников Начальник И мочалок Командир! Если топну я ногою, Позову моих солдат, В эту комнату толпою Умывальники влетят, И залают, и завоют, И ногами застучат, И тебе головомойку, Неумытому, дадут — Прямо в Мойку, Прямо в Мойку С головою окунут!» Он ударил в медный таз И вскричал: «Кара-барас!» И сейчас же щетки, щетки Затрещали, как трещотки, И давай меня тереть, Приговаривать: «Моем, моем трубочиста Чисто, чисто, чисто, чисто! Будет, будет трубочист Чист, чист, чист, чист!» Тут и мыло подскочило И вцепилось в волоса, И юлило, и мылило, И кусало, как оса. А от бешеной мочалки Я помчался, как от палки, А она за мной, за мной По Садовой, по Сенной. Я к Таврическому саду, Перепрыгнул чрез ограду, А она за мною мчится И кусает, как волчица. Вдруг навстречу мой хороший, Мой любимый Крокодил. Он с Тотошей и Кокошей По аллее проходил И мочалку, словно галку, Словно галку, проглотил. А потом как зарычит На меня, Как ногами застучит На меня: «Уходи-ка ты домой, Говорит, Да лицо своё умой, Говорит, А не то как налечу, Говорит, Растопчу и проглочу!» Говорит. Как пустился я по улице бежать, Прибежал я к умывальнику опять. Мылом, мылом Мылом, мылом Умывался без конца, Смыл и ваксу И чернила С неумытого лица. И сейчас же брюки, брюки Так и прыгнули мне в руки. А за ними пирожок: «Ну-ка, съешь меня, дружок!» А за ним и бутерброд: Подскочил — и прямо в рот! Вот и книжка воротилась, Воротилася тетрадь, И грамматика пустилась С арифметикой плясать. Тут Великий Умывальник, Знаменитый Мойдодыр, Умывальников Начальник И мочалок Командир, Подбежал ко мне, танцуя, И, целуя, говорил: «Вот теперь тебя люблю я, Вот теперь тебя хвалю я! Наконец-то ты, грязнуля, Мойдодыру угодил!» Надо, надо умываться По утрам и вечерам, А нечистым Трубочистам — Стыд и срам! Стыд и срам! Да здравствует мыло душистое, И полотенце пушистое, И зубной порошок, И густой гребешок! Давайте же мыться, плескаться, Купаться, нырять, кувыркаться В ушате, в корыте, в лохани, В реке, в ручейке, в океане, — И в ванне, и в бане, Всегда и везде — Вечная слава воде!
Муха-Цокотуха
Корней Чуковский
Муха, Муха-Цокотуха, Позолоченное брюхо! Муха по полю пошла, Муха денежку нашла. Пошла Муха на базар И купила самовар: «Приходите, тараканы, Я вас чаем угощу!» Тараканы прибегали, Все стаканы выпивали, А букашки — По три чашки С молоком И крендельком: Нынче Муха-Цокотуха Именинница! Приходили к Мухе блошки, Приносили ей сапожки, А сапожки не простые — В них застежки золотые. Приходила к Мухе Бабушка-пчела, Мухе-Цокотухе Меду принесла… «Бабочка-красавица. Кушайте варенье! Или вам не нравится Наше угощенье?» Вдруг какой-то старичок Паучок Нашу Муху в уголок Поволок — Хочет бедную убить, Цокотуху погубить! «Дорогие гости, помогите! Паука-злодея зарубите! И кормила я вас, И поила я вас, Не покиньте меня В мой последний час!» Но жуки-червяки Испугалися, По углам, по щелям Разбежалися: Тараканы Под диваны, А козявочки Под лавочки, А букашки под кровать — Не желают воевать! И никто даже с места Не сдвинется: Пропадай-погибай, Именинница! А кузнечик, а кузнечик, Ну, совсем как человечек, Скок, скок, скок, скок! За кусток, Под мосток И молчок! А злодей-то не шутит, Руки-ноги он Мухе верёвками крутит, Зубы острые в самое сердце вонзает И кровь у неё выпивает. Муха криком кричит, Надрывается, А злодей молчит, Ухмыляется. Вдруг откуда-то летит Маленький Комарик, И в руке его горит Маленький фонарик. «Где убийца, где злодей? Не боюсь его когтей!» Подлетает к Пауку, Саблю вынимает И ему на всём скаку Голову срубает! Муху за руку берёт И к окошечку ведёт: «Я злодея зарубил, Я тебя освободил И теперь, душа-девица, На тебе хочу жениться!» Тут букашки и козявки Выползают из-под лавки: «Слава, слава Комару — Победителю!» Прибегали светляки, Зажигали огоньки — То-то стало весело, То-то хорошо! Эй, сороконожки, Бегите по дорожке, Зовите музыкантов, Будем танцевать! Музыканты прибежали, В барабаны застучали. Бом! бом! бом! бом! Пляшет Муха с Комаром. А за нею Клоп, Клоп Сапогами топ, топ! Козявочки с червяками, Букашечки с мотыльками. А жуки рогатые, Мужики богатые, Шапочками машут, С бабочками пляшут. Тара-ра, тара-ра, Заплясала мошкара. Веселится народ — Муха замуж идёт За лихого, удалого, Молодого Комара! Муравей, Муравей! Не жалеет лаптей,- С Муравьихою попрыгивает И букашечкам подмигивает: «Вы букашечки, Вы милашечки, Тара-тара-тара-тара-таракашечки!» Сапоги скрипят, Каблуки стучат,- Будет, будет мошкара Веселиться до утра: Нынче Муха-Цокотуха Именинница!
Краденое солнце
Корней Чуковский
Солнце по небу гуляло И за тучу забежало. Глянул заинька в окно, Стало заиньке темно. А сороки- Белобоки Поскакали по полям, Закричали журавлям: «Горе! Горе! Крокодил Солнце в небе проглотил!» Наступила темнота. Не ходи за ворота: Кто на улицу попал — Заблудился и пропал. Плачет серый воробей: «Выйди, солнышко, скорей! Нам без солнышка обидно — В поле зёрнышка не видно!» Плачут зайки На лужайке: Сбились, бедные, с пути, Им до дому не дойти. Только раки пучеглазые По земле во мраке лазают, Да в овраге за горою Волки бешеные воют. Рано-рано Два барана Застучали в ворота: Тра-та-та и тра-та-та! «Эй вы, звери, выходите, Крокодила победите, Чтобы жадный Крокодил Солнце в небо воротил!» Но мохнатые боятся: «Где нам с этаким сражаться! Он и грозен и зубаст, Он нам солнца не отдаст!» И бегут они к Медведю в берлогу: «Выходи-ка ты, Медведь, на подмогу. Полно лапу тебе, лодырю, сосать. Надо солнышко идти выручать!» Но Медведю воевать неохота: Ходит-ходит он, Медведь, круг болота, Он и плачет, Медведь, и ревёт, Медвежат он из болота зовёт: «Ой, куда вы, толстопятые, сгинули? На кого вы меня, старого, кинули?» А в болоте Медведица рыщет, Медвежат под корягами ищет: «Куда вы, куда вы пропали? Или в канаву упали? Или шальные собаки Вас разорвали во мраке?» И весь день она по лесу бродит, Но нигде медвежат не находит. Только чёрные совы из чащи На неё свои очи таращат. Тут зайчиха выходила И Медведю говорила: «Стыдно старому реветь — Ты не заяц, а Медведь. Ты поди-ка, косолапый, Крокодила исцарапай, Разорви его на части, Вырви солнышко из пасти. И когда оно опять Будет на небе сиять, Малыши твои мохнатые, Медвежата толстопятые, Сами к дому прибегут: «Здравствуй, дедушка, мы тут!» И встал Медведь, Зарычал Медведь, И к Большой Реке Побежал Медведь. А в Большой Реке Крокодил Лежит, И в зубах его Не огонь горит,- Солнце красное, Солнце краденое. Подошёл Медведь тихонько, Толканул его легонько: «Говорю тебе, злодей, Выплюнь солнышко скорей! А не то, гляди, поймаю, Пополам переломаю,- Будешь ты, невежа, знать Наше солнце воровать! Ишь разбойничья порода: Цапнул солнце с небосвода И с набитым животом Завалился под кустом Да и хрюкает спросонья, Словно сытая хавронья. Пропадает целый свет, А ему и горя нет!» Но бессовестный смеётся Так, что дерево трясётся: «Если только захочу, И луну я проглочу!» Не стерпел Медведь, Заревел Медведь, И на злого врага Налетел Медведь. Уж он мял его И ломал его: «Подавай сюда Наше солнышко!» Испугался Крокодил, Завопил, заголосил, А из пасти Из зубастой Солнце вывалилось, В небо выкатилось! Побежало по кустам, По берёзовым листам. Здравствуй, солнце золотое! Здравствуй, небо голубое! Стали пташки щебетать, За букашками летать. Стали зайки На лужайке Кувыркаться и скакать. И глядите: медвежата, Как весёлые котята, Прямо к дедушке мохнатому, Толстопятые, бегут: «Здравствуй, дедушка, мы тут!» Рады зайчики и белочки, Рады мальчики и девочки, Обнимают и целуют косолапого: «Ну, спасибо тебе, дедушка, за солнышко!»
Закаляка
Корней Чуковский
Дали Мурочке тетрадь, Стала Мура рисовать. «Это — козочка рогатая. Это — ёлочка мохнатая. Это — дядя с бородой. Это — дом с трубой». «Ну, а это что такое, Непонятное, чудное, С десятью ногами, С десятью рогами?» «Это Бяка-Закаляка Кусачая, Я сама из головы её выдумала». «Что ж ты бросила тетрадь, Перестала рисовать?» «Я её боюсь!»
Котауси и Мауси
Корней Чуковский
Жила-была мышка Мауси И вдруг увидала Котауси. У Котауси злые глазауси И злые-презлые зубауси. Подбежала Котауси к Мауси И замахала хвостауси: «Ах, Мауси, Мауси, Мауси, Подойди ко мне, милая Мауси! Я спою тебе песенку, Мауси, Чудесную песенку, Мауси!» Но ответила умная Мауси: «Ты меня не обманешь, Котауси! Вижу злые твои глазауси И злые-презлые зубауси!» Так ответила умная Мауси — И скорее бегом от Котауси.
Ленинградским детям
Корней Чуковский
Промчатся над вами Года за годами, И станете вы старичками. Теперь белобрысые вы, Молодые, А будете лысые вы И седые. И даже у маленькой Татки Когда-нибудь будут внучатки, И Татка наденет большие очки И будет вязать своим внукам перчатки, И даже двухлетнему Пете Будет когда-нибудь семьдесят лет, И все дети, всё дети на свете Будут называть его: дед. И до пояса будет тогда Седая его борода. Так вот, когда станете вы старичками С такими большими очками, И чтоб размять свои старые кости, Пойдете куда-нибудь в гости, – (Ну, скажем, возьмете внучонка Николку И поведете на елку), Или тогда же, – в две тысячи двадцать четвертом году; – На лавочку сядете в Летнем саду. Или не в Летнем саду, а в каком-нибудь маленьком скверике В Новой Зеландии или в Америке, – Всюду, куда б ни заехали вы, всюду, везде, одинаково, Жители Праги, Гааги, Парижа, Чикаго и Кракова – На вас молчаливо укажут И тихо, почтительно скажут: «Он был в Ленинграде… во время осады… В те годы… вы знаете… в годы … блокады» И снимут пред вами шляпы.
Никогда я не знал
Корней Чуковский
Стих для взрослыхНикогда я не знал, что так весело быть стариком. С каждым днем мои мысли светлей и светлей. Возле милого Пушкина, здесь на осеннем Тверском, Я с прощальною жадностью долго смотрю на детей. И, усталого, старого, тешит меня Вековечная их беготня и возня. Да к чему бы и жить нам На этой планете, В круговороте кровавых столетий, Когда б не они, не вот эти Глазастые, звонкие дети…
Про ёлочку
Корней Чуковский
Были бы у ёлочки Ножки, Побежала бы она По дорожке. Заплясала бы она Вместе с нами, Застучала бы она Каблучками. Закружились бы на ёлочке Игрушки — Разноцветные фонарики, Хлопушки. Завертелись бы на ёлочке Флаги Из пунцовой, из серебряной Бумаги. Засмеялись бы на ёлочке Матрёшки И захлопали б от радости В ладошки. Потому что у ворот Постучался Новый год! Новый, новый, Молодой, С золотою бородой!
Ёжики смеются
Корней Чуковский
У канавки Две козявки Продают ежам булавки. А ежи-то хохотать! Всё не могут перестать: «Эх вы, глупые козявки! Нам не надобны булавки: Мы булавками сами утыканы».
Доктор
Корней Чуковский
Лягушонок под тиною Заболел скарлатиною. Прилетел к нему грач, Говорит: «Я врач! Полезай ко мне в рот, Все сейчас же пройдет!» Ам! И съел.
Головастики
Корней Чуковский
Помнишь, Мурочка, на даче В нашей лужице горячей Головастики плясали, Головастики плескались, Головастики ныряли, Баловались, кувыркались. А старая жаба, Как баба, Сидела на кочке, Вязала чулочки И басом сказала: — Спать! — Ах, бабушка, милая бабушка, Позволь нам еще поиграть.