Ленинградским детям
Промчатся над вами Года за годами, И станете вы старичками.
Теперь белобрысые вы, Молодые, А будете лысые вы И седые.
И даже у маленькой Татки Когда-нибудь будут внучатки, И Татка наденет большие очки И будет вязать своим внукам перчатки,
И даже двухлетнему Пете Будет когда-нибудь семьдесят лет, И все дети, всё дети на свете Будут называть его: дед.
И до пояса будет тогда Седая его борода.
Так вот, когда станете вы старичками С такими большими очками, И чтоб размять свои старые кости, Пойдете куда-нибудь в гости, – (Ну, скажем, возьмете внучонка Николку И поведете на елку), Или тогда же, – в две тысячи двадцать четвертом году; – На лавочку сядете в Летнем саду. Или не в Летнем саду, а в каком-нибудь маленьком скверике В Новой Зеландии или в Америке, – Всюду, куда б ни заехали вы, всюду, везде, одинаково, Жители Праги, Гааги, Парижа, Чикаго и Кракова – На вас молчаливо укажут И тихо, почтительно скажут: «Он был в Ленинграде… во время осады… В те годы… вы знаете… в годы … блокады»
И снимут пред вами шляпы.
Похожие по настроению
В тот день, когда окончилась война…
Александр Твардовский
В тот день, когда окончилась война И все стволы палили в счет салюта, В тот час на торжестве была одна Особая для наших душ минута. В конце пути, в далекой стороне, Под гром пальбы прощались мы впервые Со всеми, что погибли на войне, Как с мертвыми прощаются живые. До той поры в душевной глубине Мы не прощались так бесповоротно. Мы были с ними как бы наравне, И разделял нас только лист учетный. Мы с ними шли дорогою войны В едином братстве воинском до срока, Суровой славой их озарены, От их судьбы всегда неподалеку. И только здесь, в особый этот миг, Исполненный величья и печали, Мы отделялись навсегда от них: Нас эти залпы с ними разлучали. Внушала нам стволов ревущих сталь, Что нам уже не числиться в потерях. И, кроясь дымкой, он уходит вдаль, Заполненный товарищами берег. И, чуя там сквозь толщу дней и лет, Как нас уносят этих залпов волны, Они рукой махнуть не смеют вслед, Не смеют слова вымолвить. Безмолвны. Вот так, судьбой своею смущены, Прощались мы на празднике с друзьями. И с теми, что в последний день войны Еще в строю стояли вместе с нами; И с теми, что ее великий путь Пройти смогли едва наполовину; И с теми, чьи могилы где-нибудь Еще у Волги обтекали глиной; И с теми, что под самою Москвой В снегах глубоких заняли постели, В ее предместьях на передовой Зимою сорок первого; и с теми, Что, умирая, даже не могли Рассчитывать на святость их покоя Последнего, под холмиком земли, Насыпанном нечуждою рукою. Со всеми - пусть не равен их удел,- Кто перед смертью вышел в генералы, А кто в сержанты выйти не успел - Такой был срок ему отпущен малый. Со всеми, отошедшими от нас, Причастными одной великой сени Знамен, склоненных, как велит приказ,- Со всеми, до единого со всеми. Простились мы. И смолкнул гул пальбы, И время шло. И с той поры над ними Березы, вербы, клены и дубы В который раз листву свою сменили. Но вновь и вновь появится листва, И наши дети вырастут и внуки, А гром пальбы в любые торжества Напомнит нам о той большой разлуке. И не за тем, что уговор храним, Что память полагается такая, И не за тем, нет, не за тем одним, Что ветры войн шумят не утихая. И нам уроки мужества даны В бессмертье тех, что стали горсткой пыли. Нет, даже если б жертвы той войны Последними на этом свете были,- Смогли б ли мы, оставив их вдали, Прожить без них в своем отдельном счастье, Глазами их не видеть их земли И слухом их не слышать мир отчасти? И, жизнь пройдя по выпавшей тропе, В конце концов у смертного порога, В себе самих не угадать себе Их одобренья или их упрека! Что ж, мы трава? Что ж, и они трава? Нет. Не избыть нам связи обоюдной. Не мертвых власть, а власть того родства, Что даже смерти стало неподсудно. К вам, павшие в той битве мировой За наше счастье на земле суровой, К вам, наравне с живыми, голос свой Я обращаю в каждой песне новой. Вам не услышать их и не прочесть. Строка в строку они лежат немыми. Но вы - мои, вы были с нами здесь, Вы слышали меня и знали имя. В безгласный край, в глухой покой земли, Откуда нет пришедших из разведки, Вы часть меня с собою унесли С листка армейской маленькой газетки. Я ваш, друзья,- и я у вас в долгу, Как у живых,- я так же вам обязан. И если я, по слабости, солгу, Вступлю в тот след, который мне заказан, Скажу слова, что нету веры в них, То, не успев их выдать повсеместно, Еще не зная отклика живых,- Я ваш укор услышу бессловесный. Суда живых - не меньше павших суд. И пусть в душе до дней моих скончанья Живет, гремит торжественный салют Победы и великого прощанья.
Говорят дети
Анна Андреевна Ахматова
В садах впервые загорелись маки, И лету рад и вольно дышит город Приморским ветром, свежим и соленым. По рекам лодки пестрые скользят, И юных липок легонькие тени — Пришелиц милых на сухом асфальте,— Как свежая улыбка… Вдруг горькие ворвались в город звуки, Из хора эти голоса — из хора сирот,— И звуков нет возвышенней и чище, Не громкие, но слышны на весь мир. И в рупоре сегодня этот голос, Пронзительный, как флейта. Он несется Из-под каштанов душного Парижа, Из опустевших рейнских городов, Из Рима древнего. И он доходчив, Как жаворонка утренняя песня. Он — всем родной и до конца понятный… О, это тот сегодня говорит, Кто над своей увидел колыбелью Безумьем искаженные глаза, Что прежде на него всегда глядели, Как две звезды,— и это тот, Кто спрашивал: «Когда отца убили?» Ему никто не смеет возразить, Остановить его и переспорить… Вот он, светлоголовый, ясноглазый, Всеобщий сын, всеобщий внук. Клянемся, Его мы сохраним для счастья мира!
Ленинградская музыка
Булат Шалвович Окуджава
Пока еще звезды последние не отгорели, вы встаньте, вы встаньте с постели, сойдите к дворам, туда, где — дрова, где пестреют мазки акварели… И звонкая скрипка Растрелли послышится вам. Неправда, неправда, все — враки, что будто бы старят старанья и годы! Едва вы очутитесь тут, как в колокола купола золотые ударят, колонны горластые трубы свои задерут. Веселую полночь люби — да на утро надейся… Когда ни грехов и ни горестей не отмолить, качаясь, игла опрокинется с Адмиралтейства и в сердце ударит, чтоб старую кровь отворить. О вовсе не ради парада, не ради награды, а просто для нас, выходящих с зарей из ворот, гремят барабаны гранита, кларнеты ограды свистят менуэты… И улица Росси поет!
Итог
Давид Самойлов
Что значит наше поколенье? Война нас ополовинила. Повергло время на колени, Из нас Победу выбило. А все ж дружили, и служили, И жить мечтали наново. И все мечтали. А дожили До Стасика Куняева. Не знали мы, что чернь сильнее И возрастет стократ еще. И тихо мы лежим, синея, На филиале Кладбища. Когда устанут от худого И возжелают лучшего, Взойдет созвездие Глазкова, Кульчицкого и Слуцкого.
Ленинград
Эдуард Багрицкий
Что это — выстрел или гром, Резня, попойка иль работа, Что под походным сапогом Дрожат чухонские болота? За клином клин, К доске — доска. Смола и вар. Крепите сваи, Чтоб не вскарабкалась река, Остервенелая и злая… Зубастой щекочи пилой, Доску строгай рубанком чище. Удар и песня… Над водой — Гляди — восходит городище… Кусает щеки мерзлый пух, Но смотрят, как идет работа, На лоб надвинутый треух И плащ, зеленый, как болото… Скуластый царь глядит вперед, Сычом горбясь… А под ногою Болото финское цветет Дремучим тифом и цингою… Ну что ж, скрипит холопья кость, Холопья плоть гниет и тлеет… Но полыхает плащ — и трость По спинам и по выям реет… Стропила — к тучам, Сваи — в гать, Плотину настилайте прямо, Чтоб мог уверенней стоять Царь краснолицый и упрямый… О город пота и цинги! Сквозь грохот волн и крик оленей Не слышатся ль тебе шаги, Покашливанье страшной тени?.. Болотной ночью на углах Маячат огоньков дозоры, Дворцами встал промерзший прах, И тиной зацвели соборы… И тягостный булыжник лег В сырую гать И в мох постылый, Чтобы не вышла из берлог Погибшая холопья сила; Чтоб из-под свай, Из тмы сырой Холопья крепь не встала сразу, Тот — со свороченной скулой, Тот — без руки, а тот — без глаза. И куча свалена камней Оледенелою преградой… Говядиною для червей, Строители, лежать вам надо. Но воля в мертвецах жила, Сухое сердце в ребрах билось, И кровь, что по земле текла, В тайник подземный просочилась. Вошла в глазницы черепов, Их напоив живой водою, Сухие кости позвонков Стянула бечевой тугою, И финская разверзлась гать, И дрогнула земля от гула, Когда мужичья встала рать И прах болотный отряхнула…
Ветер с Невы
Георгий Иванов
Ветер с Невы. Леденеющий март. Площадь. Дворец. Часовые. Штандарт. …Как я завидовал вам, обыватели, Обыкновенные люди простые: Богоискатели, бомбометатели, В этом дворце, в Чухломе ль, в каземате ли Снились вам, в сущности, сны золотые… В черной шинели, с погонами синими, Шел я, не видя ни улиц, ни лиц. Видя, как звезды встают над пустынями Ваших волнений и ваших столиц.
Ленинград
Илья Эренбург
Есть в Ленинграде, кроме неба и Невы, Простора площадей, разросшейся листвы, И кроме статуй, и мостов, и снов державы, И кроме незакрывшейся, как рана, славы, Которая проходит ночью по проспектам, Почти незримая, из серебра и пепла, — Есть в Ленинграде жесткие глаза и та, Для прошлого загадочная, немота, Тот горько сжатый рот, те обручи на сердце, Что, может быть, одни спасли его от смерти. И если ты — гранит, учись у глаз горячих: Они сухи, сухи, когда и камни плачут.
Годы мчатся
Михаил Анчаров
Дети песни поют, нарушают покой, Бабки с внуками книжки читают. Время мчится рекой, годы машут рукой. Годы мчатся… А кто их считает? Будят нас по утрам молодые мечты Чтоб спросить, как живем мы на свете. — Здравствуй! — Здравствуй! — Ну как ты? — В порядке, а ты? Как работа? — Нормально. — А дети? Вереницы годов убегают назад. Грохот пушек все тише и тише… Только в старых альбомах все те же глаза Не вернувшихся с боя мальчишек Эй, потомки, послушайте нашу мечту:- Не листайте так быстро страницы! Мы хотели стоять на последнем посту Часовыми последней границы. Чтоб не треск автоматов, а крик соловьев. Чтоб стонала весенняя вьюга. Чтобы сердце томилось твое и мое От желанья постигнуть друг друга. Дети песни поют, нарушают покой, Бабки с внуками книжки читают Время мчится рекой, годы машут рукой. Годы мчатся… А кто их считает?
Ленинградская осень
Ольга Берггольц
*Блокада длится… Осенью сорок второго года ленинградцы готовятся ко второй блокадной зиме: собирают урожай со своих огородов, сносят на топливо деревянные постройки в городе. Время огромных и тяжёлых работ.* Ненастный вечер, тихий и холодный. Мельчайший дождик сыплется впотьмах. Прямой-прямой пустой Международный В огромных новых нежилых домах. Тяжёлый свет артиллерийских вспышек То озаряет контуры колонн, То статуи, стоящие на крышах, То барельеф из каменных знамён И стены — сплошь в пробоинах снарядов… А на проспекте — кучка горожан: Трамвая ждут у ржавой баррикады, Ботву и доски бережно держа. Вот женщина стоит с доской в объятьях; Угрюмо сомкнуты её уста, Доска в гвоздях — как будто часть распятья, Большой обломок русского креста. Трамвая нет. Опять не дали тока, А может быть, разрушил путь снаряд… Опять пешком до центра — как далёко! Пошли… Идут — и тихо говорят. О том, что вот — попался дом проклятый, Стоит — хоть бомбой дерево ломай. Спокойно люди жили здесь когда-то, Надолго строили себе дома. А мы… Поёжились и замолчали, Разбомбленное зданье обходя. Прямой проспект, пустой-пустой, печальный, И граждане под сеткою дождя. …О, чем утешить хмурых, незнакомых, Но кровно близких и родных людей? Им только б до́ски дотащить до до́ма и ненадолго руки снять с гвоздей. И я не утешаю, нет, не думай — Я утешеньем вас не оскорблю: Я тем же каменным, сырым путём угрюмым Тащусь, как вы, и, зубы сжав, — терплю. Нет, утешенья только душу ранят, — Давай молчать… Но странно: дни придут, И чьи-то руки пепел соберут Из наших нищих, бедственных времянок. И с трепетом, почти смешным для нас, Снесут в музей, пронизанный огнями, И под стекло положат, как алмаз, Невзрачный пепел, смешанный с гвоздями! Седой хранитель будет объяснять Потомкам, приходящим изумляться: «Вот это — след Великого Огня, Которым согревались ленинградцы. В осадных, чёрных, медленных ночах, Под плач сирен и орудийный грохот, В их самодельных вре́менных печах Дотла сгорела целая эпоха. Они спокойно всем пренебрегли, Что не годилось для сопротивленья, Всё о́тдали победе, что могли, Без мысли о признаньи в поколеньях. Напротив, им казалось по-другому: Казалось им поро́й — всего важней Охапку досок дотащить до до́ма И ненадолго руки снять с гвоздей… …Так, день за днём, без жалобы, без стона, Невольный вздох — и тот в груди сдавив, Они творили новые законы Людского счастья и людской любви. И вот теперь, когда земля светла, Очищена от ржавчины и смрада, — Мы чтим тебя, священная зола Из бедственных времянок Ленинграда…» …И каждый, посетивший этот прах, Смелее станет, чище и добрее, И, может, снова душу мир согреет У нашего блокадного костра.*
Дочке
Роберт Иванович Рождественский
Катька, Катышок, Катюха — тоненькие пальчики. Слушай, человек-два-уха, излиянья папины. Я хочу, чтобы тебе не казалось тайной, почему отец теперь стал сентиментальным. Чтобы все ты поняла — не сейчас, так позже. У тебя свои дела и свои заботы. Занята ты долгий день сном, едою, санками. Там у вас, в стране детей, происходит всякое. Там у вас, в стране детей — мощной и внушительной,- много всяческих затей, много разных жителей. Есть такие — отойди и постой в сторонке. Есть у вас свои вожди и свои пророки. Есть — совсем как у больших — ябеды и нытики… Парк бесчисленных машин выстроен по нитке. Происходят там и тут обсужденья грозные: «Что на третье дадут: компот или мороженое?» «Что нарисовал сосед?» «Елку где поставят?..» Хорошо, что вам газет — взрослых — не читают!.. Смотрите, остановясь, на крутую радугу… Хорошо, что не для вас нервный голос радио! Ожиданье новостей страшных и громадных… Там у вас, в стране детей, жизнь идет нормально. Там — ни слова про войну. Там о ней — ни слуха… Я хочу в твою страну, человек-два-уха!
Другие стихи этого автора
Всего: 39Айболит
Корней Чуковский
Добрый доктор Айболит! Он под деревом сидит. Приходи к нему лечиться И корова, и волчица, И жучок, и червячок, И медведица! Всех излечит, исцелит Добрый доктор Айболит! И пришла к Айболиту лиса: «Ой, меня укусила оса!» И пришёл к Айболиту барбос: «Меня курица клюнула в нос!» И прибежала зайчиха И закричала: «Ай, ай! Мой зайчик попал под трамвай! Мой зайчик, мой мальчик Попал под трамвай! Он бежал по дорожке, И ему перерезало ножки, И теперь он больной и хромой, Маленький заинька мой!» И сказал Айболит: «Не беда! Подавай-ка его сюда! Я пришью ему новые ножки, Он опять побежит по дорожке». И принесли к нему зайку, Такого больного, хромого, И доктор пришил ему ножки, И заинька прыгает снова. А с ним и зайчиха-мать Тоже пошла танцевать, И смеётся она и кричит: «Ну, спасибо тебе. Айболит!» Вдруг откуда-то шакал На кобыле прискакал: «Вот вам телеграмма От Гиппопотама!» «Приезжайте, доктор, В Африку скорей И спасите, доктор, Наших малышей!» «Что такое? Неужели Ваши дети заболели?» «Да-да-да! У них ангина, Скарлатина, холерина, Дифтерит, аппендицит, Малярия и бронхит! Приходите же скорее, Добрый доктор Айболит!» «Ладно, ладно, побегу, Вашим детям помогу. Только где же вы живёте? На горе или в болоте?» «Мы живём на Занзибаре, В Калахари и Сахаре, На горе Фернандо-По, Где гуляет Гиппо-по По широкой Лимпопо». И встал Айболит, побежал Айболит. По полям, но лесам, по лугам он бежит. И одно только слово твердит Айболит: «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!» А в лицо ему ветер, и снег, и град: «Эй, Айболит, воротися назад!» И упал Айболит и лежит на снегу: «Я дальше идти не могу». И сейчас же к нему из-за ёлки Выбегают мохнатые волки: «Садись, Айболит, верхом, Мы живо тебя довезём!» И вперёд поскакал Айболит И одно только слово твердит: «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!» Но вот перед ними море — Бушует, шумит на просторе. А в море высокая ходит волна. Сейчас Айболита проглотит она. «О, если я утону, Если пойду я ко дну, Что станется с ними, с больными, С моими зверями лесными?» Но тут выплывает кит: «Садись на меня, Айболит, И, как большой пароход, Тебя повезу я вперёд!» И сел на кита Айболит И одно только слово твердит: «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!» И горы встают перед ним на пути, И он по горам начинает ползти, А горы всё выше, а горы всё круче, А горы уходят под самые тучи! «О, если я не дойду, Если в пути пропаду, Что станется с ними, с больными, С моими зверями лесными?» И сейчас же с высокой скалы К Айболиту слетели орлы: «Садись, Айболит, верхом, Мы живо тебя довезём!» И сел на орла Айболит И одно только слово твердит: «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!» А в Африке, А в Африке, На чёрной Лимпопо, Сидит и плачет В Африке Печальный Гиппопо. Он в Африке, он в Африке Под пальмою сидит И на море из Африки Без отдыха глядит: Не едет ли в кораблике Доктор Айболит? И рыщут по дороге Слоны и носороги И говорят сердито: «Что ж нету Айболита?» А рядом бегемотики Схватились за животики: У них, у бегемотиков, Животики болят. И тут же страусята Визжат, как поросята. Ах, жалко, жалко, жалко Бедных страусят! И корь, и дифтерит у них, И оспа, и бронхит у них, И голова болит у них, И горлышко болит. Они лежат и бредят: «Ну что же он не едет, Ну что же он не едет, Доктор Айболит?» А рядом прикорнула Зубастая акула, Зубастая акула На солнышке лежит. Ах, у её малюток, У бедных акулят, Уже двенадцать суток Зубки болят! И вывихнуто плечико У бедного кузнечика; Не прыгает, не скачет он, А горько-горько плачет он И доктора зовёт: «О, где же добрый доктор? Когда же он придёт?» Но вот, поглядите, какая-то птица Всё ближе и ближе по воздуху мчится. На птице, глядите, сидит Айболит И шляпою машет и громко кричит: «Да здравствует милая Африка!» И рада и счастлива вся детвора: «Приехал, приехал! Ура! Ура!» А птица над ними кружится, А птица на землю садится. И бежит Айболит к бегемотикам, И хлопает их по животикам, И всем по порядку Даёт шоколадку, И ставит и ставит им градусники! И к полосатым Бежит он тигрятам. И к бедным горбатым Больным верблюжатам, И каждого гоголем, Каждого моголем, Гоголем-моголем, Гоголем-моголем, Гоголем-моголем потчует. Десять ночей Айболит Не ест, не пьёт и не спит, Десять ночей подряд Он лечит несчастных зверят И ставит и ставит им градусники. Вот и вылечил он их, Лимпопо! Вот и вылечил больных. Лимпопо! И пошли они смеяться, Лимпопо! И плясать и баловаться, Лимпопо! И акула Каракула Правым глазом подмигнула И хохочет, и хохочет, Будто кто её щекочет. А малютки бегемотики Ухватились за животики И смеются, заливаются — Так что дубы сотрясаются. Вот и Гиппо, вот и Попо, Гиппо-попо, Гиппо-попо! Вот идёт Гиппопотам. Он идёт от Занзибара. Он идёт к Килиманджаро — И кричит он, и поёт он: «Слава, слава Айболиту! Слава добрым докторам!»
Мойдодыр
Корней Чуковский
Одеяло Убежало, Улетела простыня, И подушка, Как лягушка, Ускакала от меня. Я за свечку, Свечка — в печку! Я за книжку, Та — бежать И вприпрыжку Под кровать! Я хочу напиться чаю, К самовару подбегаю, Но пузатый от меня Убежал, как от огня. Что такое? Что случилось? Отчего же Всё кругом Завертелось, Закружилось И помчалось колесом? Утюги за сапогами, Сапоги за пирогами, Пироги за утюгами, Кочерга за кушаком — Всё вертится, И кружится, И несётся кувырком. Вдруг из маминой из спальни, Кривоногий и хромой, Выбегает умывальник И качает головой: «Ах ты, гадкий, ах ты, грязный, Неумытый поросёнок! Ты чернее трубочиста, Полюбуйся на себя: У тебя на шее вакса, У тебя под носом клякса, У тебя такие руки, Что сбежали даже брюки, Даже брюки, даже брюки Убежали от тебя. Рано утром на рассвете Умываются мышата, И котята, и утята, И жучки, и паучки. Ты один не умывался И грязнулею остался, И сбежали от грязнули И чулки и башмаки. Я — Великий Умывальник, Знаменитый Мойдодыр, Умывальников Начальник И мочалок Командир! Если топну я ногою, Позову моих солдат, В эту комнату толпою Умывальники влетят, И залают, и завоют, И ногами застучат, И тебе головомойку, Неумытому, дадут — Прямо в Мойку, Прямо в Мойку С головою окунут!» Он ударил в медный таз И вскричал: «Кара-барас!» И сейчас же щетки, щетки Затрещали, как трещотки, И давай меня тереть, Приговаривать: «Моем, моем трубочиста Чисто, чисто, чисто, чисто! Будет, будет трубочист Чист, чист, чист, чист!» Тут и мыло подскочило И вцепилось в волоса, И юлило, и мылило, И кусало, как оса. А от бешеной мочалки Я помчался, как от палки, А она за мной, за мной По Садовой, по Сенной. Я к Таврическому саду, Перепрыгнул чрез ограду, А она за мною мчится И кусает, как волчица. Вдруг навстречу мой хороший, Мой любимый Крокодил. Он с Тотошей и Кокошей По аллее проходил И мочалку, словно галку, Словно галку, проглотил. А потом как зарычит На меня, Как ногами застучит На меня: «Уходи-ка ты домой, Говорит, Да лицо своё умой, Говорит, А не то как налечу, Говорит, Растопчу и проглочу!» Говорит. Как пустился я по улице бежать, Прибежал я к умывальнику опять. Мылом, мылом Мылом, мылом Умывался без конца, Смыл и ваксу И чернила С неумытого лица. И сейчас же брюки, брюки Так и прыгнули мне в руки. А за ними пирожок: «Ну-ка, съешь меня, дружок!» А за ним и бутерброд: Подскочил — и прямо в рот! Вот и книжка воротилась, Воротилася тетрадь, И грамматика пустилась С арифметикой плясать. Тут Великий Умывальник, Знаменитый Мойдодыр, Умывальников Начальник И мочалок Командир, Подбежал ко мне, танцуя, И, целуя, говорил: «Вот теперь тебя люблю я, Вот теперь тебя хвалю я! Наконец-то ты, грязнуля, Мойдодыру угодил!» Надо, надо умываться По утрам и вечерам, А нечистым Трубочистам — Стыд и срам! Стыд и срам! Да здравствует мыло душистое, И полотенце пушистое, И зубной порошок, И густой гребешок! Давайте же мыться, плескаться, Купаться, нырять, кувыркаться В ушате, в корыте, в лохани, В реке, в ручейке, в океане, — И в ванне, и в бане, Всегда и везде — Вечная слава воде!
Муха-Цокотуха
Корней Чуковский
Муха, Муха-Цокотуха, Позолоченное брюхо! Муха по полю пошла, Муха денежку нашла. Пошла Муха на базар И купила самовар: «Приходите, тараканы, Я вас чаем угощу!» Тараканы прибегали, Все стаканы выпивали, А букашки — По три чашки С молоком И крендельком: Нынче Муха-Цокотуха Именинница! Приходили к Мухе блошки, Приносили ей сапожки, А сапожки не простые — В них застежки золотые. Приходила к Мухе Бабушка-пчела, Мухе-Цокотухе Меду принесла… «Бабочка-красавица. Кушайте варенье! Или вам не нравится Наше угощенье?» Вдруг какой-то старичок Паучок Нашу Муху в уголок Поволок — Хочет бедную убить, Цокотуху погубить! «Дорогие гости, помогите! Паука-злодея зарубите! И кормила я вас, И поила я вас, Не покиньте меня В мой последний час!» Но жуки-червяки Испугалися, По углам, по щелям Разбежалися: Тараканы Под диваны, А козявочки Под лавочки, А букашки под кровать — Не желают воевать! И никто даже с места Не сдвинется: Пропадай-погибай, Именинница! А кузнечик, а кузнечик, Ну, совсем как человечек, Скок, скок, скок, скок! За кусток, Под мосток И молчок! А злодей-то не шутит, Руки-ноги он Мухе верёвками крутит, Зубы острые в самое сердце вонзает И кровь у неё выпивает. Муха криком кричит, Надрывается, А злодей молчит, Ухмыляется. Вдруг откуда-то летит Маленький Комарик, И в руке его горит Маленький фонарик. «Где убийца, где злодей? Не боюсь его когтей!» Подлетает к Пауку, Саблю вынимает И ему на всём скаку Голову срубает! Муху за руку берёт И к окошечку ведёт: «Я злодея зарубил, Я тебя освободил И теперь, душа-девица, На тебе хочу жениться!» Тут букашки и козявки Выползают из-под лавки: «Слава, слава Комару — Победителю!» Прибегали светляки, Зажигали огоньки — То-то стало весело, То-то хорошо! Эй, сороконожки, Бегите по дорожке, Зовите музыкантов, Будем танцевать! Музыканты прибежали, В барабаны застучали. Бом! бом! бом! бом! Пляшет Муха с Комаром. А за нею Клоп, Клоп Сапогами топ, топ! Козявочки с червяками, Букашечки с мотыльками. А жуки рогатые, Мужики богатые, Шапочками машут, С бабочками пляшут. Тара-ра, тара-ра, Заплясала мошкара. Веселится народ — Муха замуж идёт За лихого, удалого, Молодого Комара! Муравей, Муравей! Не жалеет лаптей,- С Муравьихою попрыгивает И букашечкам подмигивает: «Вы букашечки, Вы милашечки, Тара-тара-тара-тара-таракашечки!» Сапоги скрипят, Каблуки стучат,- Будет, будет мошкара Веселиться до утра: Нынче Муха-Цокотуха Именинница!
Краденое солнце
Корней Чуковский
Солнце по небу гуляло И за тучу забежало. Глянул заинька в окно, Стало заиньке темно. А сороки- Белобоки Поскакали по полям, Закричали журавлям: «Горе! Горе! Крокодил Солнце в небе проглотил!» Наступила темнота. Не ходи за ворота: Кто на улицу попал — Заблудился и пропал. Плачет серый воробей: «Выйди, солнышко, скорей! Нам без солнышка обидно — В поле зёрнышка не видно!» Плачут зайки На лужайке: Сбились, бедные, с пути, Им до дому не дойти. Только раки пучеглазые По земле во мраке лазают, Да в овраге за горою Волки бешеные воют. Рано-рано Два барана Застучали в ворота: Тра-та-та и тра-та-та! «Эй вы, звери, выходите, Крокодила победите, Чтобы жадный Крокодил Солнце в небо воротил!» Но мохнатые боятся: «Где нам с этаким сражаться! Он и грозен и зубаст, Он нам солнца не отдаст!» И бегут они к Медведю в берлогу: «Выходи-ка ты, Медведь, на подмогу. Полно лапу тебе, лодырю, сосать. Надо солнышко идти выручать!» Но Медведю воевать неохота: Ходит-ходит он, Медведь, круг болота, Он и плачет, Медведь, и ревёт, Медвежат он из болота зовёт: «Ой, куда вы, толстопятые, сгинули? На кого вы меня, старого, кинули?» А в болоте Медведица рыщет, Медвежат под корягами ищет: «Куда вы, куда вы пропали? Или в канаву упали? Или шальные собаки Вас разорвали во мраке?» И весь день она по лесу бродит, Но нигде медвежат не находит. Только чёрные совы из чащи На неё свои очи таращат. Тут зайчиха выходила И Медведю говорила: «Стыдно старому реветь — Ты не заяц, а Медведь. Ты поди-ка, косолапый, Крокодила исцарапай, Разорви его на части, Вырви солнышко из пасти. И когда оно опять Будет на небе сиять, Малыши твои мохнатые, Медвежата толстопятые, Сами к дому прибегут: «Здравствуй, дедушка, мы тут!» И встал Медведь, Зарычал Медведь, И к Большой Реке Побежал Медведь. А в Большой Реке Крокодил Лежит, И в зубах его Не огонь горит,- Солнце красное, Солнце краденое. Подошёл Медведь тихонько, Толканул его легонько: «Говорю тебе, злодей, Выплюнь солнышко скорей! А не то, гляди, поймаю, Пополам переломаю,- Будешь ты, невежа, знать Наше солнце воровать! Ишь разбойничья порода: Цапнул солнце с небосвода И с набитым животом Завалился под кустом Да и хрюкает спросонья, Словно сытая хавронья. Пропадает целый свет, А ему и горя нет!» Но бессовестный смеётся Так, что дерево трясётся: «Если только захочу, И луну я проглочу!» Не стерпел Медведь, Заревел Медведь, И на злого врага Налетел Медведь. Уж он мял его И ломал его: «Подавай сюда Наше солнышко!» Испугался Крокодил, Завопил, заголосил, А из пасти Из зубастой Солнце вывалилось, В небо выкатилось! Побежало по кустам, По берёзовым листам. Здравствуй, солнце золотое! Здравствуй, небо голубое! Стали пташки щебетать, За букашками летать. Стали зайки На лужайке Кувыркаться и скакать. И глядите: медвежата, Как весёлые котята, Прямо к дедушке мохнатому, Толстопятые, бегут: «Здравствуй, дедушка, мы тут!» Рады зайчики и белочки, Рады мальчики и девочки, Обнимают и целуют косолапого: «Ну, спасибо тебе, дедушка, за солнышко!»
Закаляка
Корней Чуковский
Дали Мурочке тетрадь, Стала Мура рисовать. «Это — козочка рогатая. Это — ёлочка мохнатая. Это — дядя с бородой. Это — дом с трубой». «Ну, а это что такое, Непонятное, чудное, С десятью ногами, С десятью рогами?» «Это Бяка-Закаляка Кусачая, Я сама из головы её выдумала». «Что ж ты бросила тетрадь, Перестала рисовать?» «Я её боюсь!»
Котауси и Мауси
Корней Чуковский
Жила-была мышка Мауси И вдруг увидала Котауси. У Котауси злые глазауси И злые-презлые зубауси. Подбежала Котауси к Мауси И замахала хвостауси: «Ах, Мауси, Мауси, Мауси, Подойди ко мне, милая Мауси! Я спою тебе песенку, Мауси, Чудесную песенку, Мауси!» Но ответила умная Мауси: «Ты меня не обманешь, Котауси! Вижу злые твои глазауси И злые-презлые зубауси!» Так ответила умная Мауси — И скорее бегом от Котауси.
Никогда я не знал
Корней Чуковский
Стих для взрослыхНикогда я не знал, что так весело быть стариком. С каждым днем мои мысли светлей и светлей. Возле милого Пушкина, здесь на осеннем Тверском, Я с прощальною жадностью долго смотрю на детей. И, усталого, старого, тешит меня Вековечная их беготня и возня. Да к чему бы и жить нам На этой планете, В круговороте кровавых столетий, Когда б не они, не вот эти Глазастые, звонкие дети…
Про ёлочку
Корней Чуковский
Были бы у ёлочки Ножки, Побежала бы она По дорожке. Заплясала бы она Вместе с нами, Застучала бы она Каблучками. Закружились бы на ёлочке Игрушки — Разноцветные фонарики, Хлопушки. Завертелись бы на ёлочке Флаги Из пунцовой, из серебряной Бумаги. Засмеялись бы на ёлочке Матрёшки И захлопали б от радости В ладошки. Потому что у ворот Постучался Новый год! Новый, новый, Молодой, С золотою бородой!
Ёжики смеются
Корней Чуковский
У канавки Две козявки Продают ежам булавки. А ежи-то хохотать! Всё не могут перестать: «Эх вы, глупые козявки! Нам не надобны булавки: Мы булавками сами утыканы».
Доктор
Корней Чуковский
Лягушонок под тиною Заболел скарлатиною. Прилетел к нему грач, Говорит: «Я врач! Полезай ко мне в рот, Все сейчас же пройдет!» Ам! И съел.
Головастики
Корней Чуковский
Помнишь, Мурочка, на даче В нашей лужице горячей Головастики плясали, Головастики плескались, Головастики ныряли, Баловались, кувыркались. А старая жаба, Как баба, Сидела на кочке, Вязала чулочки И басом сказала: — Спать! — Ах, бабушка, милая бабушка, Позволь нам еще поиграть.
Бутерброд
Корней Чуковский
Как у наших ворот За горою Жил да был бутерброд С колбасою. Захотелось ему Прогуляться, На траве-мураве Поваляться. И сманил он с собой На прогулку Краснощёкую сдобную Булку. Но чайные чашки в печали, Стуча и бренча, закричали: **Бутерброд, Сумасброд, Не ходи из ворот, А пойдёшь — Пропадёшь, Муре в рот попадёшь!** Муре в рот, Муре в рот, Муре в рот Попадёшь!