Сонет (Воспитанный разнообразным чтивом)
Правду не надо любить: надо жить ею.Воспитанный разнообразным чтивом, Ученье схватывая на лету, Ты можешь стать корректным и учтивым, Изысканным, как фигурист на льду.Но чтобы стать, товарищи, правдивым, Чтобы душе усвоить прямоту, Нельзя учиться видеть правоту — Необходимо сердцу быть огнивом.Мы все правдивы. Но в иные дни Считаем правду не совсем удобной, Бестактной, старомодной, допотопной — И гаснут в сердце искры и огни… Правдивость гениальности сродни, А прямота пророчеству подобна.
Похожие по настроению
Воспитание души
Александр Введенский
Мы взошли на, Боже, этот тихий мост где сиянье любим православных мест и озираем озираем кругом идущий забор залаяла собачка в кафтане и чехле её все бабкою зовут и жизненным бочком ну чтобы ей дряхлеть снимает жирны сапоги ёлки жёлтые растут расцветают и расцветают все смеются погиб вот уж… лет бросают шапки тут здесь повара сидят в седле им музыка играла и увлечённо все болтали вольно францусскому коту не наш ли это лагерь цыгане гоготали а фрачница легла патронами сидят им словно кум кричит макар а он ей говорит и в можжевелевый карман обратный бой кладёт меж тем на снег садится куда же тут бежать но русские стреляют фролов егор свисток альфред кровать листают МОНАХИ ЭТО ЕСТЬ пушечна тяжба зачем же вам бежатьмолочных молний осязуем гром пустяком трясёт пускаючи слезу и мужиком горюет вот это непременноно в ту же осень провожает горсточку их было восемьдесят нет с петром кружит волгу ласточку лилейный патрон сосет лебяжью косточку на мутной тропинке встречает ясных ангелов и молча спит болотосадятся на приступку порхая семеро вдвоёми видят. финкель окрест лежит орлом о чем ты кормишь плотно садятся на весы он качается он качается пред галантною толпою в которой публика часы и все мечтали перед этими людьми она на почки падает никто ничего не сознаёт стремится Бога умолить а дождик льёт и льёт и стенку это радует тогда францусские чины выходят из столовой давайте братцы начинать молвил пениеголовый и вышиб дверь плечом на мелочь все садятся и тыкнувшись ногой в штыки сижу кудрявый хвост горжусь о чем же плачешь ты их девушка была брюхата пятнашкой бреются они и шепчет душкой оближусь и в револьвер стреляет и вся страна теперь богата но выходил из чрева сын и ручкой бил в своё решето тогда щекотал часы и молча гаркнул: на здоровье! стали прочие вестись кого они желали снять печонка лопнула. смеются и все-таки теснятся гремя двоюродным рыдают тогда привстанет царь немецкий дотоль гуляющий под веткой поднявши нож великосветский его обратно вложит ваткой но будет это время — печь температурка и клистирь францусская царица стала петь обводит всё двояким взглядом голландцы дремлют молодцы вялый памятник влекомый летал двоякий насекомый очки сгустились затрещали ладошками уж повращали пора и спать ложитьсяи все опять садятся ОРЛАМИ РАССУЖДАЮТ и думаю что нету их васильев так вот и затих
Доверчивость
Андрей Дементьев
Я снова за доверчивость наказан. Не разберёшь — Где правда, а где ложь. Давно бы надо с ней покончить разом, Но век учись, А дураком умрёшь. Я пожалел чужого человека, В беду его поверил, Приютил. Всё с ним делил — От песен до ночлега. И добротой своею счастлив был. Не надо мне ни платы, ни награды. Душа добро творит не напоказ. Когда мы гостю в нашем доме рады, То эта радость согревает нас. Но всё забыл тот человек неверный, Забыл добро, Хоть не прошло и дня. Как мне забыть? Ведь он уже не первый И, видно, не последний у меня.
Сонет (К тебе, о чистый Дух)
Дмитрий Веневитинов
К тебе, о чистый Дух, источник вдохновенья, На крылиях любви несется мысль моя; Она затеряна в юдоли заточенья, И всё зовет ее в небесные края.Но ты облек себя в завесу тайны вечной: Напрасно силится мой дух к тебе парить. Тебя читаю я во глубине сердечной, И мне осталося надеяться, любить.Греми надеждою, греми любовью, лира! В преддверьи вечности греми его хвалой! И если б рухнул мир, затмился свет эфираИ хаос задавил природу пустотой,- Греми! Пусть сетуют среди развалин мира Любовь с надеждою и верою святой!
Сонет (Как скоро солнце страсти отсветило)
Игорь Северянин
Как скоро солнце страсти отсветило! Я боль узнал сжимающих оков. Холодность чувств взамен былого пыла, Затишье — вместо бури и валов. И юности играющая сила Миражна и пуста, как сущность снов, Как ледовитость зимнего светила, Как беспринципность принципов веков. Кипучей страсти скорость охлажденья, Перекипевшей крови красный лед, Мечтаний дерзких прерванный полет, Непониманье таинства сближенья — Все радостью мне душу обдает И изменяет жизни направленье.
Два сонета
Иван Козлов
1Я к той был увлечен таинственной мечтою, Которую ищу напрасно на земле, И там, где горний мир, она предстала мне Не столь жестокою, еще светлей красою.И молвила она, держа меня рукою: «Хочу, чтоб был со мной в надзвездной ты стране; Я дух крушила твой любви в тревожном сне, И прежде вечера мой день был кончен мною.Блаженству дивному как быть изъяснену! Тебя жду одного и чем тебя пленяла — Мою прекрасную земную пелену».Увы! зачем она речей не продолжала И руку отняла! — мне, ими прельщену, Уж мнилось, что душа на небе обитала.2В какой стране небес, какими образцами Природа, оживясь, умела нам создать Прелестный образ тот, которым доказать Свою хотела власть и в небе, и меж нами?Богиня где в лесах иль нимфа над волнами, Чьи локоны могли б так золотом блистать? Чье сердце добротой так может удивлять, Хотя мой век оно усеяло бедами?Мечтатель, пламенный еще, не встретясь с ней, Божественных красот всей прелести не знает, Ни томного огня пленительных очей;Не знает, как любовь крушит и исцеляет, — Кто звука не слыхал живых ее речей, Не зная, как она смеется и вздыхает.
Три сонета
Константин Бальмонт
Вопрос Меня пленяет все: и свет, и тени, И тучи мрак, и красота цветка, Упорный труд, и нега тихой лени, И бурный гром, и шепот ручейка. И быстрый бег обманчивых мгновений, И цепь событий, длящихся века; Во всем следы таинственных велений, Во всем видна Создателя рука. Лишь одного постичь мой ум не может: — Зачем Господь в борьбе нам не поможет, Не снимет с нас тернового венца? Зачем Он создал смерть, болезнь, страданье, Зачем Он дал нам жгучее желанье — Грешить, роптать, и проклинать Творца? Отклик Кто там вздыхает в недрах темной бездны? Чьи слезы льются скорбно по лицу? Кто шлет свой крик бессильный в мир надзвездный, Взывая святотатственно к Творцу? Богохуленья ропот бесполезный, Слова упрека, от детей к отцу. Поймет ли человек закон железный: — Без вечных мук пришел бы мир к концу. Ужели маловерным непонятно, Что правда — только в образе Христа? Его слова звучат светло и внятно. «Я — жизни смысл, печаль и красота… К блаженству Я пришел стезей мученья… Смерть победил Я светом отреченья…» Библия В тиши полуразрушенной гробницы Нам истина является на миг. Передо мной заветные страницы, То Библия, святая книга книг. Людьми забытый, сладостный родник, Текущий близ покинутой станицы. В раздумьи вкруг него, склонив свой лик, Былых веков столпились вереницы. Я вижу узел жизни — строгий долг — В суровом Пятикнижьи Моисея; У Соломона, эллина-еврея, Любовь и жизнь одеты в яркий шелк, Но Иов жизнь клянет, клянет, бледнея, И этот стон доныне не умолк.
Я о богатстве сроду не мечтал
Наум Коржавин
Я о богатстве сроду не мечтал. И капитал считаю вещью грязной. Но говорят, я нынче мыслить стал Методою мышленья — буржуазной. Так говорят мне часто в наши дни Те, у кого в душе и в мыслях ясно. В Америке такие, как они, За те ж грехи меня б считали красным. Решительно теперь расколот век. В нем основное — схватка двух формаций. А я ни то, ни сё — я человек. А человеку — некуда податься. Повсюду ложь гнетет его, как дым, Повсюду правда слишком беспартийна. Таких, как я,— правительствам любым Приятней видеть — в лагере противном. Но все равно потом от всех страстей, От всех наскоков логики плакатной Останется тоска живых людей По настоящей правде. Пусть — абстрактной.
Протей, или несогласия стихотворца
Николай Михайлович Карамзин
[I]NB. Говорят, что поэты нередко сами себе противоречат и переменяют свои мысли о вещах. Сочинитель отвечает:[/I] Ты хочешь, чтоб поэт всегда одно лишь мыслил, Всегда одно лишь пел: безумный человек! Скажи, кто образы Протеевы исчислил? Таков питомец муз и был и будет ввек. Чувствительной душе не сродно, ль изменяться? Она мягка как воск, как зеркало ясна, И вся Природа в ней с оттенками видна. Нельзя ей для тебя единою казаться В разнообразии естественных чудес. Взгляни на светлый пруд, едва едва струимый Дыханьем ветерка: в сию минуту зримы В нем яркий Фебов свет, чистейший свод небес И дерзостный орел, горе один парящий; Кудрявые верхи развесистых древес; В сени их пастушок с овечкою стоящий; На ветви голубок с подружкою своей (Он дремлет, под крыло головку спрятав к ней) — Еще минута… вдруг иное представленье: Сокрыли облака в кристалле Фебов зрак; Там стелется один волнистый, сизый мрак. В душе любимца муз такое ж измененье Бывает каждый час; что видит, то поет, И, всем умея быть, всем быть перестает. Когда в весенний день, среди лугов цветущих Гуляя, видит он Природы красоты, Нимф сельских хоровод, играющих, поющих, Тогда в душе его рождаются мечты О веке золотом, в котором люди жили Как братья и друзья, пасли свои стада, Питались их млеком; не мысля никогда, Что есть добро и зло, по чувству добры были, А более всего… резвились и любили! Тогда он с Геснером свирелию своей Из шума городов зовет в поля людей. «Оставьте, говорит, жилище скуки томной, Где всё веселие в притворстве состоит; Где вы находите единый ложный вид Утехи и забав. В сени Природы скромной Душевный сладкий мир с веселостью живет; Там счастье на лугу с фиалками цветет И смотрится в ручей с пастушкою прекрасной. О счастьи в городах лишь только говорят, Не чувствуя его; в селе об нем молчат, Но с ним проводят век, как день весенний ясный, В невинности златой, в сердечной простоте». Когда ж глазам его явится блеск искусства В чудесности своей и в полной красоте: Великолепный град, картина многолюдства, Разнообразное движение страстей, Подобных бурному волнению морей, Но действием ума премудро соглашенных И к благу общества законом обращенных; Театр, где, действуя лишь для себя самих, Невольно действуем для выгоды других; Машина хитрая, чудесное сцепленье Бесчисленных колес; ума произведенье, Но, несмотря на то, загадка для него! — Тогда певец села в восторге удивленья, Забыв свирель, берет для гимна своего Златую лиру, петь успехи просвещенья: «Что был ты, человек, с Природою один? Ничтожный раб ее, живущий боязливо. Лишь в обществе ты стал Природы властелин И в первый раз взглянул на небо горделиво, Взглянул и прочитал там славный жребий свой: Быть в мире сем царем, творения главой. Лишь в обществе душа твоя себе сказалась И сердце начало с сердцами говорить; За мыслию одной другая вслед рождалась, Чтоб лествицей уму в познаниях служить. В Аркадии своей ты был с зверями равен, И мнимый век златой, век лени, детства, сна, Бесславен для тебя, хотя в стихах и славен. Для бедных разумом жизнь самая бедна: Лишь в общежитии мы им обогатились; Лишь там художества с науками родились — И первый в мире град был первым торжеством Даров, влиянных в нас премудрым божеством. Не в поле, не в лесах святая добродетель Себе воздвигла храм: Сократ в Афинах жил, И в Риме Нума царь, своих страстей владетель, Своих законов раб, бессмертье заслужил. Не тот Герой добра, кто скрылся от порока, От искушения, измен, ударов рока И прожил век один с полмертвою душей, Но тот, кто был всегда примером для людей, Среди бесчисленных опасных преткновений, Как мраморный колосс, незыблемо стоял, Стезею правды шел во мраке заблуждений, Сражался с каждым злом, сражаясь, побеждал. Так кормчий посреди морей необозримых Без страха видит гроб волнистый пред собой И слышит грозный рев пучин неизмеримых; Там гибельная мель, здесь камни под водой; Но с картою в руках, с магнитом пред очами Пловец в душе своей смеется над волнами И к пристани спешит, где ждет его покой». В сей хижине живет питомец Эпиктета, Который, истребив чувствительность в себе, Надежду и боязнь, престал служить судьбе И быть ее рабом. Сия царица света Отнять, ни дать ему не может ничего: Ничто не веселит, не трогает его; Он ко всему готов. Представь конец вселенной: Небесный свод трещит; огромные шары Летят с своих осей; в развалинах миры… Сим страшным зрелищем мудрец не устрашенный Покойно бы сказал: «Мне время отдохнуть И в гробе Естества сном вечности заснуть!» Поэт пред ним свои колена преклоняет И полубога в нем на лире прославляет: «Великая душа! что мир сей пред тобой? Горсть пыльныя земли. Кто повелитель твой? Сам бог — или никто. Ты нужды не имеешь В подпоре для себя: тверда сама собой. Без счастья быть всегда счастливою умеешь, Умея презирать ничтожный блеск его; Оно без глаз, а ты без глаз и для него: Смеется иль грозит, не видишь ничего. Пусть карлы будут им велики или славны: Обманчивый призрак! их слава звук пустой; В величии своем они с землею равны; А ты равна ли с чем? с единою собой!» И с тою ж кистию, с тем самым же искусством Сей нравственный Апелл распишет слабость вам, Для стоиков порок, но сродную сердцам Зависимых существ, рожденных с нежным чувством. Ах! слабость жить мечтой, от рока ожидать Всего, что мыслям льстит, — надеяться, бояться, От удовольствия и страха трепетать, Слезами радости и скорби обливаться!.. «Хвалитесь, мудрецы, бесстрастием своим И будьте камнями, назло самой природе! Чувствительность! люблю я быть рабом твоим; Люблю предпочитать зависимость свободе, Когда зависимость есть действие твое, Свобода ж действие холодности беспечной! Кому пойду открыть страдание мое В час лютыя тоски и горести сердечной? Тебе ль, Зенон? чтоб ты меня лишь осудил, Сказав, что винен я, не властвуя собою? Ах! кто несчастия в сей жизни не вкусил, Кто не был никогда терзаем злой судьбою И слабостей не знал, в том сожаленья нет; И редко человек, который вечно тверд, Бывает не жесток. Я к вам пойду с слезами, О нежные сердца! вы плакали и сами; По чувству, опыту известна горесть вам. К страдавшим страждущий доверенность имеет: Кто падал, тот других поддерживать умеет. Мы вместе воскурим молений фимиам… Молитва общая до вышнего доходна; Молитва общая детей отцу угодна… Он исполнение с любовью изречет; Зефир с небес для нас весть сладкую снесет; Отчаяния мрак надеждой озарится, И мертвый кипарис чудесно расцветет; Кто был несчастлив, вдруг от счастья прослезится». Богатство, сан и власть! не ищет вас поэт; Но быть хотя на час предметом удивленья Милее для него земного поклоненья Бесчисленных рабов. Ему венок простой Дороже, чем венец блистательный, златой. С какою ж ревностью он славу прославляет И тем, что любит сам, сердца других пленяет! С какою ревностью он служит эхом ей, Гремящий звук ее векам передавая! Сын Фебов был всегда хранитель алтарей, На коих, память душ великих обожая, Потомство фимиам бессмертию курит. «Всё тленно в мире сем, жизнь смертных скоротечна, Минуты радости, но слава долговечна; Живите для нее! — в восторге он гласит. — Достойна жизни цель, достойна жертв награда. Мудрец! ищи ее, трудясь во тьме ночей: Да искрой истины возжженная лампада Осветит ряд веков и будет для людей Источником отрад! Творец благих законов! Трудись умом своим для счастья миллионов! Отдай отечеству себя и жизнь, герой! Для вас покоя нет; но есть потомство, слава: История для вас подъемлет грифель свой. Вы жертвой будете всемирного устава, Низыдете во гроб, но только для очей: Для благодарных душ дни ваши бесконечны; Последствием своим дела и разум вечны: Сатурн не может их подсечь косой своей. Народы, коих вы рождения не зрели, Которых нет еще теперь и колыбели, Вас будут знать, любить, усердно прославлять, Как гениев земли считать полубогами И клясться вашими святыми именами!» Так свойственно певцу о славе воспевать; Но часто видя, как сердца людей коварны, Как души низкие всё любят унижать, Как души слабые в добре неблагодарны, Он в горести гласит: «О слава! ты мечта, И лишь вдали твои призраки светозарны; Теряется вблизи их блеск и красота. Могу ли от того я быть благополучен, Что скажет обо мне народная молва? Счастливо ль сердце тем, что в лаврах голова? Великий Александр себе был в славе скучен И в чаше Вакховой забвения искал.* Хвалы ораторов афинских он желал; Но острые умы его пересмехали: В Афинах храбреца безумцем называли. Ах! люди таковы: в божественных душах Лишь смотрят на порок, изящного не видят; Великих любят все… в романах, на словах, Но в свете часто их сердечно ненавидят. Для счастия веков трудись умом своим, — В награду прослывешь мечтателем пустым; Будь мудр, и жди себе одних насмешек злобных. Глупцам приятнее хвалить себе подобных, Чем умных величать; глупцов же полон свет. Но справедливость нам потомство отдает!.. Несчастный! что тебе до мнения потомков? Среди могил, костей и гробовых обломков Не будешь чувствовать, что скажут о тебе. Безумен славы раб! безумен, кто судьбе За сей камвольный звон отдаст из доброй воли Спокойствие души, блаженство тихой доли! Не знает счастия, не знает тот людей, Кто ставит их хвалу предметом жизни всей!» Но в чем сын Фебов так с собою несогласен, Как в песнях о любви? то счастие она, То в сердце нежное на муку вселена; То мил ее закон, то гибелен, ужасен. Любовь есть прелесть, жизнь чувствительных сердец; Она ж в Поэзии начало и конец. Любви обязаны мы первыми стихами, И Феба без нее не знал бы человек. Прощаяся с ее эфирными мечтами, Поэт и с музами прощается навек — Или стихи его теряют цвет и сладость; Златое время их есть только наша младость, Внимай: Эротов друг с веселием поет Счастливую любовь: «Как солнце красит свет И мир физический огнем одушевляет, Так мир чувствительный любовию живет, Так нежный огнь ее в нем душу согревает. Она и жизнь дает, она и жизни цель; Училищем ее бывает колыбель, И в самой старости, у самыя могилы Ее бесценные воспоминанья милы. Когда для тайных чувств своих предмет найдем, Тогда лишь прямо жить для счастия начнем; Тогда узнаем мы свое определенье. Как первый человек, нечаянно вкусив Плод сочный, вдруг и глад и жажду утолив, Уверился, что есть потребность, наслажденье, Узнал их связь, предмет* — так юный человек. Любящий в первый раз, уверен в том душею, Что создан он любить, жить с милою своею, Составить с ней одно — или томиться ввек. Блаженная чета!.. какая кисть опишет Тот радостный восторг, когда любовник слышит Слова: люблю! твоя!.. один сей райский миг Завиднее ста лет, счастливо проведенных Без горя и беды, в избытке благ земных! Всё мило для сердец, любовью упоенных; Где терние другим, там розы им цветут. В пустыне ль, в нищете ль любовники живут, Для них равно; везде, во всем судьбой довольны. Неволя самая им кажется легка, Когда и в ней они любить друг друга вольны. Ах! жертва всякая для нежности сладка. Любовь в терпении находит утешенье И в верности своей за верность награжденье. Над сердцем милым власть милее всех властей. Вздыхает иногда и лучший из царей: Всегда ли может он нам властию своею Блаженство даровать? В любви ж всегда мы ею И сами счастливы, и счастие даем, Словами, взорами, слезой, улыбкой — всем. Минута с милою есть вечность наслажденья, И век покажется минутой восхищенья!»
Душу сжечь любовь порой готова
Семен Надсон
Милый друг, я знаю, я глубоко знаю, Что бессилен стих мой, бледный и больной; От его бессилья часто я страдаю, Часто тайно плачу в тишине ночной… Нет на свете мук сильнее муки слова: Тщетно с уст порой безумный рвется крик, Тщетно душу сжечь любовь порой готова: Холоден и жалок нищий наш язык! Радуга цветов, разлитая в природе, Звуки стройной песни, стихшей на струнах, Боль за идеал и слезы о свободе,- Как их передать в обыденных словах? Как безбрежный мир, раскинутый пред нами, И душевный мир, исполненный тревог, Жизненно набросить робкими штрихами И вместить в размеры тесных этих строк?.. Но молчать, когда вокруг звучат рыданья И когда так жадно рвешься их унять, — Под грозой борьбы и пред лицом страданья… Брат, я не хочу, я не могу молчать!..
Когда бы
Владимир Бенедиктов
Когда бы прихотью свободной Вооружила ты свой взор, И, в свет являсь дамой модной, Любила слушать пошлый вздор, И я, по наущенью беса, С тобою б дерзостно болтал, И, как бессовестный повеса, Над всем священным хохотал, И, сплетни света разработав, Пускал в стократный оборот Запас нескромных анекдотов Иль соблазнительных острот, — Меня бы общество щадило, И кое-кто в наш вольный век Еще б сказал: «Как это мило! Какой приятный человек!» А ныне свет своим сужденьем Меня язвит, как погляжу, За то, что я с благоговеньем К тебе сердечным подхожу, — За то, что, позволяя видеть Своим глазам твои черты, Боюсь и мыслию обидеть В тебе святыню красоты, За то, что с старческим сознаньем, Не смея юность оскорбить, Я, полный чистым обожаньем, За грех бы счел тебя любить. Увы! Наш мир мечтам не верит, И, чужд их облачных вершин, Все мысли он и чувства мерит На свой предательский аршин. Средь общей свалки грязной прозы Смешны и неуместны в нем Души божественные слезы И сердца трепетного грезы С их поэтическим огнем.
Другие стихи этого автора
Всего: 72Perpetuum mobile
Илья Сельвинский
Новаторство всегда безвкусно, А безупречны эпигоны: Для этих гавриков искусство — Всегда каноны да иконы.Новаторы же разрушают Все окольцованные дали: Они проблему дня решают, Им некогда ласкать детали.Отсюда стружки да осадки, Но пролетит пора дискуссий, И станут даже недостатки Эстетикою в новом вкусе.И после лозунгов бесстрашных Уже внучата-эпигоны Возводят в новые иконы Лихих новаторов вчерашних. Perpetuum mobile — Вечное движение (лат.).
Акула
Илья Сельвинский
У акулы плечи, словно струи, Светятся в голубоватой глуби; У акулы маленькие губы, Сложенные будто в поцелуе; У акулы женственная прелесть В плеске хвостового оперенья…Не страшись! Я сам сжимаю челюсть, Опасаясь нового сравненья.
Ах, что ни говори, а молодость прошла
Илья Сельвинский
Ах, что ни говори, а молодость прошла… Еще я женщинам привычно улыбаюсь, Еще лоснюсь пером могучего крыла, Чего-то жду еще — а в сердце хаос, хаос!Еще хочу дышать, и слушать, и смотреть; Еще могу шагнуть на радости, на муки, Но знаю: впереди, средь океана скуки, Одно лишь замечательное: смерть.
Баллада о ленинизме
Илья Сельвинский
В скверике, на море, Там, где вокзал, Бронзой на мраморе Ленин стоял. Вытянув правую Руку вперед, В даль величавую Звал он народ. Массы, идущие К свету из тьмы, Знали: «Грядущее — Это мы!»Помнится сизое Утро в пыли. Вражьи дивизии С моря пришли. Чистеньких, грамотных Дикарей Встретил памятник Грудью своей! Странная статуя… Жест — как сверло, Брови крылатые Гневом свело.— Тонко сработано! Кто ж это тут? ЛЕНИН. Ах, вот оно! — Аб! — Гут!Дико из цоколя Высится шест. Грохнулся около Бронзовый жест. Кони хвостатые Взяли в карьер. Нет статуи, Гол сквер. Кончено! Свержено! Далее — в круг Входит задержанный Политрук.Был он молоденький — Двадцать всего. Штатский в котике Выдал его. Люди заохали… («Эх, маята!») Вот он на цоколе, Подле шеста; Вот ему на плечи Брошен канат. Мыльные каплищи Петлю кропят…— Пусть покачается На шесте. Пусть он отчается В красной звезде! Всплачется, взмолится Хоть на момент, Здесь, у околицы, Где монумент, Так, чтобы жители, Ждущие тут, Поняли. Видели, — Ауф! — Гут!Желтым до зелени Стал политрук. Смотрит… О Ленине Вспомнил… И вдруг Он над оравою Вражеских рот Вытянул правую Руку вперед — И, как явление Бронзе вослед, Вырос Ленина Силуэт.Этим движением От плеча, Милым видением Ильича Смертник молоденький В этот миг Кровною родинкой К душам проник…Будто о собственном Сыне — навзрыд Бухтою об стену Море гремит! Плачет, волнуется, Стонет народ, Глядя на улицу Из ворот.Мигом у цоколя Каски сверк! Вот его, сокола, Вздернули вверх; Вот уж у сонного Очи зашлись… Все же ладонь его Тянется ввысь — Бронзовой лепкою, Назло зверью, Ясною, крепкою Верой в зарю!
Белый песец
Илья Сельвинский
Мы начинаем с тобой стареть, Спутница дорогая моя… В зеркало вглядываешься острей, Боль от самой себя затая:Ты еще ходишь-плывешь по земле В облаке женственного тепла. Но уж в улыбке, что света милей, Лишняя черточка залегла.Но ведь и эти морщинки твои Очень тебе, дорогая, к лицу. Нет, не расплющить нашей любви Даже и времени колесу!Меж задушевных имен и лиц Ты как червонец в куче пезет, Как среди меха цветных лисиц Свежий, как снег, белый песец.Если захочешь меня проклясть, Буду униженней всех людей, Если ослепнет влюбленный глаз, Воспоминаньями буду глядеть.Сколько отмучено мук с тобой, Сколько иссмеяно смеха вдвоем! Как мы, невзысканные судьбой, К радужным далям друг друга зовем.Радуйся ж каждому новому дню! Пусть оплетает лукавая сеть — В берлоге души тебя сохраню, Мой драгоценный, мой Белый Песец!
Был я однажды счастливым
Илья Сельвинский
Был я однажды счастливым: Газеты меня возносили. Звон с золотым отливом Плыл обо мне по России.Так это длилось и длилось, Я шел в сиянье регалий… Но счастье мое взмолилось: «О, хоть бы меня обругали!»И вот уже смерчи вьются Вслед за девятым валом, И всё ж не хотел я вернуться К славе, обложенной салом.
В библиотеке
Илья Сельвинский
Полюбил я тишину читален. Прихожу, сажусь себе за книгу И тихонько изучаю Таллин, Чтоб затем по очереди Ригу. Абажур зеленый предо мною, Мягкие протравленные тени. Девушка самою тишиною Подошла и принялась за чтенье. У Каррьеры есть такие лица: Всё в них как-то призрачно и тонко, Таллин же — эстонская столица… Кстати: может быть, она эстонка? Может, Юкка, белобрысый лыжник, Пишет ей и называет милой? Отрываюсь от видений книжных, А в груди легонько затомило… Каждый шорох, каждая страница, Штрих ее зеленой авторучки Шелестами в грудь мою струится, Тормошит нахмуренные тучки. Наконец не выдержал! Бледнея, Наклоняюсь (но не очень близко) И сипяще говорю над нею: «Извините: это вы — английский?» Пусть сипят голосовые нити, Да и фраза не совсем толкова, Про себя я думаю: «Скажите — Вы могли бы полюбить такого?» «Да»,— она шепнула мне на это. Именно шепнула!— вы заметьте… До чего же хороша планета, Если девушки живут на свете!
В зоопарке
Илья Сельвинский
Здесь чешуя, перо и мех, Здесь стон, рычанье, хохот, выкрик, Но потрясает больше всех Философическое в тиграх:Вот от доски и до доски Мелькает, прутьями обитый, Круженье пьяное обиды, Фантасмагория тоски.
В картинной галерее
Илья Сельвинский
В огромной раме жирный Рубенс Шумит плесканием наяд — Их непомерный голос трубен, Речная пена их наряд.За ним печальный Боттичелли Ведет в обширный медальон Не то из вод, не то из келий Полувенер, полумадонн.И наконец, врагам на диво Презрев французский гобелен, С утонченностью примитива Воспел туземок Поль Гоген.А ты идешь от рамы к раме, Не нарушая эту тишь, И лишь тафтовыми краями Тугого платья прошуршишь.Остановилась у голландца… Но тут, войдя в багетный круг, Во всё стекло на черни глянца Твой облик отразился вдруг.И ты затмила всех русалок, И всех венер затмила ты! Как сразу стал убог и жалок С дыханьем рядом — мир мечты…
Великий океан
Илья Сельвинский
Одиннадцать било. Часики сверь В кают-компании с цифрами диска. Солнца нет. Но воздух не сер: Туман пронизан оранжевой искрой.Он золотился, роился, мигал, Пушком по щеке ласкал, колоссальный, Как будто мимо проносят меха Голубые песцы с золотыми глазами.И эта лазурная мглистость несется В сухих золотинках над мглою глубин, Как если б самое солнце Стало вдруг голубым.Но вот загораются синие воды Субтропической широты. На них маслянисто играют разводы, Как буквы «О», как женские рты…О океан, омывающий облако Океанийских окраин! Даже с берега, даже около, Галькой твоей ограян,Я упиваюсь твоей синевой, Я улыбаюсь чаще, И уж не нужно мне ничего — Ни гор, ни степей, ни чащи.Недаром храню я, житель земли, Морскую волну в артериях С тех пор, как предки мои взошли Ящерами на берег.А те из вас, кто возникли не так И кутаются в одеяла, Все-таки съездите хоть в поездах Послушать шум океана.Кто хоть однажды был у зеркал Этих просторов — поверьте, Он унес в дыхательных пузырьках Порыв великого ветра.Такого тощища не загрызет, Такому в беде не согнуться — Он ленинский обоймет горизонт, Он глубже поймет революцию.Вдохни ж эти строки! Живи сто лет — Ведь жизнь хороша, окаянная…Пускай этот стих на твоем столе Стоит как стакан океана.
Весеннее
Илья Сельвинский
Весною телеграфные столбы Припоминают, что они — деревья. Весною даже общества столпы Низринулись бы в скифские кочевья.Скворечница пока еще пуста, Но воробьишки спорят о продаже, Дома чего-то ждут, как поезда, А женщины похожи на пейзажи.И ветерок, томительно знобя, Несет тебе надежды ниоткуда. Весенним днем от самого себя Ты, сам не зная, ожидаешь чуда.
Гете и Маргарита
Илья Сельвинский
О, этот мир, где лучшие предметы Осуждены на худшую судьбу… ШекспирПролетели золотые годы, Серебрятся новые года… «Фауста» закончив, едет Гете Сквозь леса неведомо куда.По дороге завернул в корчму, Хорошо в углу на табуретке… Только вдруг пригрезилась ему В кельнерше голубоглазой — Гретхен.И застрял он, как медведь в берлоге, Никуда он больше не пойдет! Гете ей читает монологи, Гете мадригалы ей поет.Вот уж этот неказистый дом Песней на вселенную помножен! Но великий позабыл о том, Что не он ведь чертом омоложен;А Марго об этом не забыла, Хоть и знает пиво лишь да квас: «Раз уж я капрала полюбила, Не размениваться же на вас».