Протей, или несогласия стихотворца
- [I]NB. Говорят, что поэты нередко сами себе противоречат и переменяют свои мысли о вещах. Сочинитель отвечает:[/I]
Ты хочешь, чтоб поэт всегда одно лишь мыслил, Всегда одно лишь пел: безумный человек! Скажи, кто образы Протеевы исчислил? Таков питомец муз и был и будет ввек. Чувствительной душе не сродно, ль изменяться? Она мягка как воск, как зеркало ясна, И вся Природа в ней с оттенками видна. Нельзя ей для тебя единою казаться В разнообразии естественных чудес. Взгляни на светлый пруд, едва едва струимый Дыханьем ветерка: в сию минуту зримы В нем яркий Фебов свет, чистейший свод небес И дерзостный орел, горе один парящий; Кудрявые верхи развесистых древес; В сени их пастушок с овечкою стоящий; На ветви голубок с подружкою своей (Он дремлет, под крыло головку спрятав к ней) — Еще минута… вдруг иное представленье: Сокрыли облака в кристалле Фебов зрак; Там стелется один волнистый, сизый мрак. В душе любимца муз такое ж измененье Бывает каждый час; что видит, то поет, И, всем умея быть, всем быть перестает. Когда в весенний день, среди лугов цветущих Гуляя, видит он Природы красоты, Нимф сельских хоровод, играющих, поющих, Тогда в душе его рождаются мечты О веке золотом, в котором люди жили Как братья и друзья, пасли свои стада, Питались их млеком; не мысля никогда, Что есть добро и зло, по чувству добры были, А более всего… резвились и любили! Тогда он с Геснером свирелию своей Из шума городов зовет в поля людей. «Оставьте, говорит, жилище скуки томной, Где всё веселие в притворстве состоит; Где вы находите единый ложный вид Утехи и забав. В сени Природы скромной Душевный сладкий мир с веселостью живет; Там счастье на лугу с фиалками цветет И смотрится в ручей с пастушкою прекрасной. О счастьи в городах лишь только говорят, Не чувствуя его; в селе об нем молчат, Но с ним проводят век, как день весенний ясный, В невинности златой, в сердечной простоте». Когда ж глазам его явится блеск искусства В чудесности своей и в полной красоте: Великолепный град, картина многолюдства, Разнообразное движение страстей, Подобных бурному волнению морей, Но действием ума премудро соглашенных И к благу общества законом обращенных; Театр, где, действуя лишь для себя самих, Невольно действуем для выгоды других; Машина хитрая, чудесное сцепленье Бесчисленных колес; ума произведенье, Но, несмотря на то, загадка для него! — Тогда певец села в восторге удивленья, Забыв свирель, берет для гимна своего Златую лиру, петь успехи просвещенья: «Что был ты, человек, с Природою один? Ничтожный раб ее, живущий боязливо. Лишь в обществе ты стал Природы властелин И в первый раз взглянул на небо горделиво, Взглянул и прочитал там славный жребий свой: Быть в мире сем царем, творения главой. Лишь в обществе душа твоя себе сказалась И сердце начало с сердцами говорить; За мыслию одной другая вслед рождалась, Чтоб лествицей уму в познаниях служить. В Аркадии своей ты был с зверями равен, И мнимый век златой, век лени, детства, сна, Бесславен для тебя, хотя в стихах и славен. Для бедных разумом жизнь самая бедна: Лишь в общежитии мы им обогатились; Лишь там художества с науками родились — И первый в мире град был первым торжеством Даров, влиянных в нас премудрым божеством. Не в поле, не в лесах святая добродетель Себе воздвигла храм: Сократ в Афинах жил, И в Риме Нума царь, своих страстей владетель, Своих законов раб, бессмертье заслужил. Не тот Герой добра, кто скрылся от порока, От искушения, измен, ударов рока И прожил век один с полмертвою душей, Но тот, кто был всегда примером для людей, Среди бесчисленных опасных преткновений, Как мраморный колосс, незыблемо стоял, Стезею правды шел во мраке заблуждений, Сражался с каждым злом, сражаясь, побеждал. Так кормчий посреди морей необозримых Без страха видит гроб волнистый пред собой И слышит грозный рев пучин неизмеримых; Там гибельная мель, здесь камни под водой; Но с картою в руках, с магнитом пред очами Пловец в душе своей смеется над волнами И к пристани спешит, где ждет его покой».
В сей хижине живет питомец Эпиктета, Который, истребив чувствительность в себе, Надежду и боязнь, престал служить судьбе И быть ее рабом. Сия царица света Отнять, ни дать ему не может ничего: Ничто не веселит, не трогает его; Он ко всему готов. Представь конец вселенной: Небесный свод трещит; огромные шары Летят с своих осей; в развалинах миры… Сим страшным зрелищем мудрец не устрашенный Покойно бы сказал: «Мне время отдохнуть И в гробе Естества сном вечности заснуть!» Поэт пред ним свои колена преклоняет И полубога в нем на лире прославляет: «Великая душа! что мир сей пред тобой? Горсть пыльныя земли. Кто повелитель твой? Сам бог — или никто. Ты нужды не имеешь В подпоре для себя: тверда сама собой. Без счастья быть всегда счастливою умеешь, Умея презирать ничтожный блеск его; Оно без глаз, а ты без глаз и для него: Смеется иль грозит, не видишь ничего. Пусть карлы будут им велики или славны: Обманчивый призрак! их слава звук пустой; В величии своем они с землею равны; А ты равна ли с чем? с единою собой!» И с тою ж кистию, с тем самым же искусством Сей нравственный Апелл распишет слабость вам, Для стоиков порок, но сродную сердцам Зависимых существ, рожденных с нежным чувством. Ах! слабость жить мечтой, от рока ожидать Всего, что мыслям льстит, — надеяться, бояться, От удовольствия и страха трепетать, Слезами радости и скорби обливаться!.. «Хвалитесь, мудрецы, бесстрастием своим И будьте камнями, назло самой природе! Чувствительность! люблю я быть рабом твоим; Люблю предпочитать зависимость свободе, Когда зависимость есть действие твое, Свобода ж действие холодности беспечной! Кому пойду открыть страдание мое В час лютыя тоски и горести сердечной? Тебе ль, Зенон? чтоб ты меня лишь осудил, Сказав, что винен я, не властвуя собою? Ах! кто несчастия в сей жизни не вкусил, Кто не был никогда терзаем злой судьбою И слабостей не знал, в том сожаленья нет; И редко человек, который вечно тверд, Бывает не жесток. Я к вам пойду с слезами, О нежные сердца! вы плакали и сами; По чувству, опыту известна горесть вам. К страдавшим страждущий доверенность имеет: Кто падал, тот других поддерживать умеет. Мы вместе воскурим молений фимиам… Молитва общая до вышнего доходна; Молитва общая детей отцу угодна… Он исполнение с любовью изречет; Зефир с небес для нас весть сладкую снесет; Отчаяния мрак надеждой озарится, И мертвый кипарис чудесно расцветет; Кто был несчастлив, вдруг от счастья прослезится».
Богатство, сан и власть! не ищет вас поэт; Но быть хотя на час предметом удивленья Милее для него земного поклоненья Бесчисленных рабов. Ему венок простой Дороже, чем венец блистательный, златой. С какою ж ревностью он славу прославляет И тем, что любит сам, сердца других пленяет! С какою ревностью он служит эхом ей, Гремящий звук ее векам передавая! Сын Фебов был всегда хранитель алтарей, На коих, память душ великих обожая, Потомство фимиам бессмертию курит. «Всё тленно в мире сем, жизнь смертных скоротечна, Минуты радости, но слава долговечна; Живите для нее! — в восторге он гласит. — Достойна жизни цель, достойна жертв награда. Мудрец! ищи ее, трудясь во тьме ночей: Да искрой истины возжженная лампада Осветит ряд веков и будет для людей Источником отрад! Творец благих законов! Трудись умом своим для счастья миллионов! Отдай отечеству себя и жизнь, герой! Для вас покоя нет; но есть потомство, слава: История для вас подъемлет грифель свой. Вы жертвой будете всемирного устава, Низыдете во гроб, но только для очей: Для благодарных душ дни ваши бесконечны; Последствием своим дела и разум вечны: Сатурн не может их подсечь косой своей. Народы, коих вы рождения не зрели, Которых нет еще теперь и колыбели, Вас будут знать, любить, усердно прославлять, Как гениев земли считать полубогами И клясться вашими святыми именами!»
Так свойственно певцу о славе воспевать; Но часто видя, как сердца людей коварны, Как души низкие всё любят унижать, Как души слабые в добре неблагодарны, Он в горести гласит: «О слава! ты мечта, И лишь вдали твои призраки светозарны; Теряется вблизи их блеск и красота. Могу ли от того я быть благополучен, Что скажет обо мне народная молва? Счастливо ль сердце тем, что в лаврах голова? Великий Александр себе был в славе скучен И в чаше Вакховой забвения искал.* Хвалы ораторов афинских он желал; Но острые умы его пересмехали: В Афинах храбреца безумцем называли. Ах! люди таковы: в божественных душах Лишь смотрят на порок, изящного не видят; Великих любят все… в романах, на словах, Но в свете часто их сердечно ненавидят. Для счастия веков трудись умом своим, — В награду прослывешь мечтателем пустым; Будь мудр, и жди себе одних насмешек злобных. Глупцам приятнее хвалить себе подобных, Чем умных величать; глупцов же полон свет. Но справедливость нам потомство отдает!.. Несчастный! что тебе до мнения потомков? Среди могил, костей и гробовых обломков Не будешь чувствовать, что скажут о тебе. Безумен славы раб! безумен, кто судьбе За сей камвольный звон отдаст из доброй воли Спокойствие души, блаженство тихой доли! Не знает счастия, не знает тот людей, Кто ставит их хвалу предметом жизни всей!» Но в чем сын Фебов так с собою несогласен, Как в песнях о любви? то счастие она, То в сердце нежное на муку вселена; То мил ее закон, то гибелен, ужасен. Любовь есть прелесть, жизнь чувствительных сердец; Она ж в Поэзии начало и конец. Любви обязаны мы первыми стихами, И Феба без нее не знал бы человек. Прощаяся с ее эфирными мечтами, Поэт и с музами прощается навек — Или стихи его теряют цвет и сладость; Златое время их есть только наша младость, Внимай: Эротов друг с веселием поет Счастливую любовь: «Как солнце красит свет И мир физический огнем одушевляет, Так мир чувствительный любовию живет, Так нежный огнь ее в нем душу согревает. Она и жизнь дает, она и жизни цель; Училищем ее бывает колыбель, И в самой старости, у самыя могилы Ее бесценные воспоминанья милы. Когда для тайных чувств своих предмет найдем, Тогда лишь прямо жить для счастия начнем; Тогда узнаем мы свое определенье. Как первый человек, нечаянно вкусив Плод сочный, вдруг и глад и жажду утолив, Уверился, что есть потребность, наслажденье, Узнал их связь, предмет* — так юный человек. Любящий в первый раз, уверен в том душею, Что создан он любить, жить с милою своею, Составить с ней одно — или томиться ввек. Блаженная чета!.. какая кисть опишет Тот радостный восторг, когда любовник слышит Слова: люблю! твоя!.. один сей райский миг Завиднее ста лет, счастливо проведенных Без горя и беды, в избытке благ земных! Всё мило для сердец, любовью упоенных; Где терние другим, там розы им цветут. В пустыне ль, в нищете ль любовники живут, Для них равно; везде, во всем судьбой довольны. Неволя самая им кажется легка, Когда и в ней они любить друг друга вольны. Ах! жертва всякая для нежности сладка. Любовь в терпении находит утешенье И в верности своей за верность награжденье. Над сердцем милым власть милее всех властей. Вздыхает иногда и лучший из царей: Всегда ли может он нам властию своею Блаженство даровать? В любви ж всегда мы ею И сами счастливы, и счастие даем, Словами, взорами, слезой, улыбкой — всем. Минута с милою есть вечность наслажденья, И век покажется минутой восхищенья!»
Похожие по настроению
Муза (Ты хочешь проклинать, рыдая и стеня…)
Афанасий Афанасьевич Фет
*Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв. Пушкин* Ты хочешь проклинать, рыдая и стеня, Бичей подыскивать к закону. Поэт, остановись! не призывай меня, Зови из бездны Тизифону. Пленительные сны лелея наяву, Своей божественною властью Я к наслаждению высокому зову И к человеческому счастью. Когда, бесчинствами обиженный опять, В груди заслышишь зов к рыданью, — Я ради мук твоих не стану изменять Свободы вечному призванью. Страдать! Страдают все, страдает темный зверь Без упованья, без сознанья; Но перед ним туда навек закрыта дверь, Где радость теплится страданья. Ожесточенному и черствому душой Пусть эта радость незнакома. Зачем же лиру бьешь ребяческой рукой, Что не труба она погрома? К чему противиться природе и судьбе? — На землю сносят эти звуки Не бурю страстную, не вызовы к борьбе, А исцеление от муки.
Желай, чтоб на брегах сих музы обитали
Александр Петрович Сумароков
Желай, чтоб на брегах сих музы обитали, Которых вод струи Петрам преславны стали. Октавий Тибр вознес, и Сейну — Лудовик. Увидим, может быть, мы нимф Пермесских лик В достоинстве, в каком они в их были леты, На Невских берегах во дни Елисаветы. Пусть славит тот дела героев Русских стран И громкою трубой подвигнет океан, Пойдет на Геликон неробкими ногами И свой устелет путь прекрасными цветами. Тот звонкой лирою края небес пронзит, От севера на юг в минуту прелетит, С Бальтийских ступит гор ко глубине Японской, Сравняет русску власть со властью македонской. В героях кроючи стихов своих творца, Пусть тот трагедией вселяется в сердца: Принудит, чувствовать чужие нам напасти И к добродетели направит наши страсти. Тот пусть о той любви, в которой он горит, Прекрасным и простым нам складом говорит, Плачевно скажет то, что дух его смущает, И точно изъяснит, что сердце ощущает. Тот рощи воспоет, луга, потоки рек, Стада и пастухов, и сей блаженный век, В который смертные друг друга не губили И злата с серебром еще не возлюбили. Пусть пишут многие, но зная, как писать: Звон стоп блюсти, слова на рифму прибирать — Искусство малое и дело не пречудно, А стихотворцем быть есть дело небеструдно. Набрать любовных слов на новый минавет, Который кто-нибудь удачно пропоет, Нет хитрости тому, кто грамоте умеет, Да что и в грамоте, коль он писца имеет. Подобно не тяжел пустой и пышный слог, — То толстый стан без рук, без головы и ног, Или издалека являющася туча, А как ты к ней придешь, так то навозна куча. Кому не дастся знать богинь Парнасских прав. Не можно ли тому прожить и не писав? Худой творец стихом себя не прославляет, На рифмах он свое безумство изъявляет.
Два поэта
Алексей Апухтин
Блажен, блажен поэт, который цепи света На прелесть дум и чувств свободных не менял: Ему высокое название поэта Дарит толпа с венком восторженных похвал. И золото бежит к избраннику фортуны За гимн невежеству, порокам и страстям. Но холодно звучат тогда поэта струны, Над жертвою его нечистый фимиам… И, насладившися богатством и чинами, Заснет он наконец навеки средь могил, И слава кончится похвальными стихами Того, кто сам толпу бессмысленно хвалил. Но если он поймет свое предназначенье, И станет с лирою он мыслить и страдать, И дивной силою святого вдохновенья Порок смеющийся стихом начнет карать, — То пусть не ждет себе сердечного привета Толпы бессмысленной, холодной и глухой… И горько потечет земная жизнь поэта, Но не погаснет огнь в курильнице святой. Умрет… И кое-где проснутся сожаленья… Но только внук, греха не видя за собой, Смеясь над предками, с улыбкою презренья, Почтит могучий стих холодной похвалой…
К стихам своим (Письмо)
Антиох Кантемир
Скучен вам, стихи мои, ящик, десять целых Где вы лет тоскуете в тени за ключами! Жадно воли просите, льстите себе сами, Что примет весело вас всяк, гостей веселых, И взлюбит, свою ища пользу и забаву, Что многу и вам и мне достанете славу. Жадно волю просите, и ваши докуки Нудят меня дозволять то, что вредно, знаю, Нам будет; и, не хотя, вот уж дозволяю Свободу. Когда из рук пойдете уж в руки, Скоро вы раскаетесь, что сносить не знали Темноту и что себе лишно вы ласкали. Славы жадность, знаю я, многим нос разбила; Пока в вас цвет новости лестной не увянет, Народ, всегда к новости лаком, честь нас станет, И умным понравится голой правды сила. Пал ли тот цвет? больша часть чтецов уж присудит, Что предерзостный мой ум в вас беспутно блудит. Бесстройным злословием назовут вас смело, Хоть гораздо разнится злословие гнусно От стихов, кои злой нрав пятнают искусно, Злонравного охраня имя весьма цело. Меня меж бодливыми причислят быками: Мало кто склонен смотреть чистыми глазами. Другие, что в таком я труде упражнялся, Ни возрасту своему приличном, ни чину, Хулить станут; годен всяк к похулке причину Сыскать, и не пощадят того, кто старался Прочих похулки открыть. Станете напрасно Вы внушать и доводить слогом своим ясно, Что молодых лет плоды вы не ущербили, Ни малый мне к делам час важнейшим и нужным; Что должность моя всегда нашла мя досужным; Что полезны иногда подобные были Людям стихи. Лишной час, скажут, иметь трудно, И стихи писать всегда дело безрассудно.Зависть, вас пошевеля, найдет, что я новых И древних окрал творцов и что вру по-русски То, что по-римски давно уж и по-французски Сказано красивее. Не чудно с готовых Стихов, чает, здравого согласно с законом Смысла, мерны две строки кончить тем же звоном.Когда уж иссаленным время ваше пройдет, Под пылью, мольям на корм кинуты, забыты Гнусно лежать станете, в один сверток свиты Иль с Бовою, иль с Ершом; и наконец дойдет (Буде пророчества дух служит мне хоть мало) Вам рок обвертеть собой иль икру, иль сало. Узнаете вы тогда, что поздно уж сети Боится рыбка, когда в сеть уже попалась; Что, сколь ни сладка своя воля им казалась, Не без вреда своего презирают дети Советы отцовские. В речах вы признайте Последних моих любовь к вам мою. Прощайте.
Мир поэта
Константин Фофанов
По шумным улицам, в живой толпе народа, В вертепах праздничных разврата и гульбы. Среди полян кладбищ, где гневная природа Венчает зеленью гробы; Во мраке темных рощ, в кудрявой чаще леса. Где мягко бродит тень от сосен И берез. Где звонче хрустали эфирного навеса При вспышке майских гроз. У тихоструйных вод, где тощую осоку Лобзает беглых волн обманчивый прибой, В пустынях, где земля завистливому оку Грозит небесною стеной, И там, где скаты гор в бессмертном изваяньи Застыли навсегда под божеской рукой, — Везде поэт, как царь, как гордый царь в изгнаньи, Томится мощною душой… Он носит мир в душе прекраснее и шире. Над ним он властвует, как вдохновенный бог, А здесь, в толпе людской, в слепом подлунном мир Он только раб тревог… И душно здесь ему, и больно пресмыкаться… Он любит солнце грез, он ненавидит тьму, Он хочет властвовать, он хочет наслаждаться Не покоряясь ничему. Он хочет взмахом крыл разбить земные цепи. Оставить мрак земной в наследие глупцам… Со стрелами зарниц блуждать в небесной стел И приобщаться к божествам!
Дарования
Николай Михайлович Карамзин
Враги парнасских вдохновений, Ума и всех его творений! Молчите, — скройтеся во мглу! На лире, музам посвященной, Лучом эфирным озаренной, Я буду им греметь хвалу. От злобы адской трепещите: Их слава есть для вас позор. Певца и песнь его кляните! Ужасен вам мой глас и взор. А вы, которым Феб прелестный Льет в душу огнь и свет небесный! Приближьтесь к сердцу моему: Оно любовью к вам пылает. Одна печать на нас сияет: Мы служим богу одному. Для вас беру златую лиру, Внимайте, милые друзья! Подобно нежному зефиру, В ваш слух проникнет песнь моя. Явися, древность, предо мною! Дерзаю смелою рукою Раскрыть священный твой покров… Что зрю? Людей, во тьме живущих, Как злак бесчувственно растущих Среди пустынь, густых лесов. Их глас как страшный рев звериный, Их мрачный взор свиреп и дик, Отрада их есть сон единый; Им день несносен, долог миг. Сей мир, обильный чудесами, Как сад, усеянный цветами, Зерцало мудрого творца, Для них напрасно существует, Напрасно бога образует: Подобны камню их сердца. Среди красот их око дремлет, Природа вся для них пуста. Их слух гармонии не внемлет; Безмолвны хладные уста. Они друг друга убегают: Или друг друга поражают За часть… иссохшего плода. Любовь для них есть только зверство, Ее желание — свирепство; Взаимной страстью никогда Сердца не тают, не пылают; Потребность, сила всё решит… Едва желанья исчезают, Предмет объятий позабыт. Таков был род людей несчастный… Но вдруг явился Феб прекрасный С своею лирою златой, С лучом небесных дарований… И силой их очарований В душах рассеял мрак густой: В них искры чувства воспылали! Настал другой для смертных век; Искусства в мире воссияли, Родился снова человек! Восстал, воззрел — и вся Природа, От звезд лазоревого свода До недр земных, морских пучин, Пред ним в изящности явилась, В тайнейших связях обнажилась, Рекла: «Будь мира властелин! Мои богатства пред тобою, Хвали творца — будь сам творец!» И смертный гордою рукою Из рук ее приял венец.* Где волны шумных океанов Во мраке бури и туманов Несутся с ревом к берегам; Где горы с вечными снегами, С седыми, дикими хребтами Главу возносят к облакам; Где кедры, дубы вековые От вихрей гнутся и скрыпят; Леса угрюмые, густые То тихо дремлют, то шумят, — Там гений умственных творений Нашел источник вдохновений, Нашел в ужасном красоты, В живой картине их представил И бога грозного прославил. Но там, где нежные цветы От солнечных лучей пестреют, С зеленой травкою сплетясь; Кристальны ручейки светлеют, Среди лугов журча, виясь; Где в рощах, как в садах Армиды, Летают резвые Сильфиды И птички хорами поют; Плоды древес сияют златом, Зефиры веют ароматом, С прохладой сладость в душу льют, — Там он творца воображает В небесной благости его И гласом тихим изливает Восторги сердца своего. Рассудок, чувством пробужденный, Открыл порядок неизменный Во всех подлунных существах, Во всех явлениях чудесных, В бездушных тварях и словесных, В различных года временах; В ничтожном червячке, в былинке Печать премудрости узрел; В атомах мертвых и в песчинке Следы величия нашел. Чем глубже око проницало, Тем боле сердце обретало Приятных чувств в себе самом; Любовь душевная, живая, Любовь чистейшая, святая, Мгновенно воспылала в нем: Надежда, нежный страх родились, И взор сказал: твоя навек!* Сердца и руки съединились — Вкусил блаженство человек. Отцы и дети обнялися;* Рекою слезы излилися О жалких, бедных сиротах, И слезы бедных осушились; Святые жертвы воскурялись Благотворению в душах — И ты, о дружба, дар небесный! Предстала с кротостью своей; Твой милый глас и взор прелестный Утешил лучших из людей! В лесах явились вертограды; При звуке лир воздвиглись грады, И мудрость изрекла закон: «Жить вместе, вместе наслаждаться, Любить добро и злом гнушаться». Воссела опытность на трон, Творить счастливыми народы, Быть другом гением земли; И люди часть златой свободы Порядку в жертву принесли.* Их прежде время угнетало, Теперь оно крылатым стало — Летит и сыплет им цветы; Его … желанье призывает, Его … надежда озлащает И красят розою мечты. Труды забава усладила; Посредством милых граций, муз Приятность с пользой заключила Навеки дружеский союз. Итак, хвала любимцам Феба! Хвала милейшим чадам неба! Они творения венец; Они мир темный просветили И в сад пустыню обратили; Они питают огнь сердец, Как жрицы древле чтимой Весты Питали в храмах огнь святой; Покровы красоты отверсты Для наших взоров их рукой. Они без власти, без короны Дают умом своим законы; Их кисть, резец, струна и глас Играют нежными душами, Улыбкой, вздохами, слезами И чувство возвышают в нас; Любовь к изящному вливая, Изящность сообщают нам; Добро искусством украшая, Велят его любить сердцам. Так Фидий Кодра воскрешает, И в юном воине пылает Огонь великих, славных дел, — Желанье подражать герою. Так кистью нежною, живою Сбирает прелести Апелл И пишет образ Никофоры В пример невинности святой, Чтоб юных дев сердца и взоры Нашли в нем милый образ свой. Так голос, арфа Тимотеев Смягчает варваров, злодеев И чувство в хладный камень льет. Но кто, Поэзия святая, Благого неба дщерь благая, Твою чудесность воспоет? Ты все искусства заменяешь; Ты всех искусств глава, венец; В себе все прелести вмещаешь — Ты бог чувствительных сердец. Натуры каждое явленье И сердца каждое движенье Есть кисти твоея предмет; Как в светлом, явственном кристалле, Являешь ты в своем зерцале Для глаз другой, прекрасный свет; И часто прелесть в подражаньи Милее, чем в Природе, нам: Лесок, цветочек в описаньи Еще приятнее очам.* Ламберта, Томсона читая, С рисунком подлинник сличая, Я мир сей* лучшим нахожу: Тень рощи для меня свежее, Журчанье ручейка нежнее; На всё с веселием гляжу, Что Клейст, Делиль живописали; Стихи их в памяти храня, Гуляю, где они гуляли, И след их радует меня! Картина нравственного света Еще важнее для поэта; Богатство тонких чувств, идей Он в ней искусно рассыпает; Сердца для глаз изображает Живою кистию своей: Прилив, отлив желаний страстных, Их тени, пользу, сладкий яд; Рай светлый, небо душ прекрасных, Порока вред и злобы ад. Кто милых слез не проливает, Какая грудь как воск не тает, Когда любимец кротких муз Поет твое, любовь, блаженство, Души земное совершенство, Двух пламенных сердец союз, Одно другим благополучных, Нашедших век златой в себе, В несчастьи, в смерти неразлучных, Назло и людям и судьбе? «Для смертных много бед ужасных; На каждом шаге зрим несчастных, Но можно ль небо порицать? Оно … любить не запретило! Чье сердце нектар сей вкусило, Тот должен бога прославлять, Сказав: мы счастливы! мы чада Всещедрых, всеблагих небес! Любви минута есть награда За год уныния и слез!» Любовь Поэзией прелестна; Холодность к музам несовместна С горячей, нежною душей; Кто любит, тот стихи читает, Петраркой горе услаждает В разлуке с милою своей. Поэт — наставник всех влюбленных: Он учит сердце говорить, В молчаньи уст запечатленных Понятным для другого быть. Сколь все черты красноречивы И краски стихотворца живы, Когда он истинных друзей В картине нам изображает; Когда герой его вещает: «Утешься, друг души моей! Ты мрачен, угнетен судьбою, Клянешь ее, не хочешь жить; Но верный, нежный друг с тобою: Еще ты можешь счастлив быть!» И меч, тоскою изощренный, К унылой груди устремленный, Без крови из руки падет: Несчастный с жизнию мирится, Он быть счастливым снова льстится И друга с чувством к сердцу жмет. Так жизнь была мне мукой ада; Так я глазами измерял Пучину грозного Левкада… О Сафе страстной размышлял… Хотел… но друг неоцененный Своей любовию священной Меня в сем мире удержал. Твой глас, Поэзия благая, Героев добрых прославляя, Всегда число их умножал. Ты в Спартах мужество питаешь; В груди к отечеству любовь, Как огнь эфирный, развеваешь; Гремишь… пылает славой кровь! Гремишь: «К оружию, спартане! Восстаньте, верные граждане! Спешите: варвар перс идет; Идет как тигр с отверстым зевом, Идет как буря с грозным ревом, Оковы, стыд для вас несет. Что жизнь против златой свободы? Мы только славою живем. На вас взирают все народы: Победа или смерть!»… Умрем — Умрем, или победа с нами! Взывают все, звучат щитами, Летят на брань, и враг сражен — Исчез! — Тогда златая лира Гласит покой, блаженство мира. Любовью к ближним вдохновен, Певец описывает сладость Несчастных горе услаждать, Души благотворящей радость: «Блажен, кто может помогать! Кто только для других сбирает И день потерянным считает, В который для себя лишь жил!» Умолк — но мы еще внимаем; Себе и небу обещаем Быть тем, что гимн певца хвалил: Любить святую добродетель. Ах! только надобно узнать, Сколь счастлив бедных благодетель, Чтоб им последнее отдать! Когда ж с сердечною слезою Поэт дрожащею рукою Снимает с слабостей покров, Являя гибель заблуждений, Ведущих к бездне преступлений, Змею под прелестью цветов, — Я в духе с ним изнемогаю… Ах! кто из нас страстей не раб? Смотрю на небо и взываю: «Спаси, спаси меня! я слаб!» Я слаб, и слабого прощаю, Как брата к сердцу прижимаю; Суди другой: спешу помочь… Что вижу? В ужасе Природа! Эфир лазоревого свода Затмила в день густая ночь; Шумят леса, ярятся воды, И… зритель в сердце охладел: Злодей на сцене, враг Природы; Он в ужас Естество привел — Злодей, презревший все уставы; Злодей, искавший адской славы Бичом невинных — слабых быть, Слезами их себя питая. Напрасно благость всесвятая Его хотела просветить И казнь безумца отлагала! Он глас ее пренебрегал. «Итак, страдай!» — она сказала, И фурий ад к нему послал… Глаза свирепых засверкали; Злодею ужасы предстали: В его власах шипят змеи; При свете факелов кинжалы* Пред ним блистают как зерцалы: Он видит в них дела свои! Бежит — себя не избегает: Везде с собой, везде злодей! Природа гневная вещает Ему: «Страдай: ты враг людей!» Преступник, в сердце развращенный, Таким явленьем устрашенный, Спешит сокрыться от очей; Но трагик вслед ему взывает, И эхо грозно повторяет: «Будь добр — или страдай, злодей!» Я взор печальный отвращаю; Другой, любезнейший предмет Для сердца, чувства обретаю: Орфей бессмертие поет… И стон несчастных умолкает, И бедный слезы отирает… «Что жизнь? единый быстрый луч: Сверкнет, угаснет — мы хладеем; Но с телом в гробе не истлеем: Взойдет светило дня без туч Для нас в другом и лучшем мире; Там будет счастлив, счастлив ввек И царь чувствительный в порфире, И нищий добрый человек. Бессмертье, жизни сей отрада, За краткость дней ее награда! Твоя небесная печать У смертных на челе сияет! Кто чувством вечность постигает, Не может с мигом исчезать. Чей взор, Природу обнимая, Открыть творца в твореньи мог, — Тебя, премудрость всесвятая! — Тот сам быть должен полубог». И вдруг глас лирный возвышая, Сильнее в струны ударяя, Поэт дерзает заключить Свой важный гимн хвалой священной Причины первыя вселенной; Дерзает в песни возвестить, Кого миры изображают, Кто есть Начало и Конец; Кого уста не называют, Но кто всего — кто наш отец; Кто свод небес рукой своею Шатром раскинул над землею, Как искру солнце воспалил, Украсил ночь луной, звездами, Усеял шар земной цветами, Древа плодами озлатил; Дал силу львам неукротимым, Дал ум пчеле и муравью, Полет орлам неутомимым И яркий голос соловью; Но кто еще, еще живее, Для чувства, разума яснее Открыл себя в сердцах людей: В весельи кротком душ правдивых, В слезе любовников счастливых, В улыбке нежных матерей, В стыдливом взоре дев священных, В чертах невинности младой И старцев, жизнью утружденных, Идущих в вечность на покой; Кто любит всё свое творенье, И с чувством жизни наслажденье Соединил во всех сердцах; Кто эфемеров* примечает, Им пищу, радость посылает В росе и солнечных лучах; Кому служить — есть быть счастливым, Кого гневить — себя терзать, Любить — есть быть добролюбивым И ближних братьями считать; Кто нас за гробом ожидает И там пред нами оправдает Все темные пути свои; Покажет ясно… Умолкаю И с теплой верою взываю: «Отец! добро дела твои!» Се лиры важные предметы, Се гимнов слабый образец! Они вовеки будут петы, Вовеки новы для сердец! А вы, питомцы муз священных, В своих творениях нетленных Вкушайте вечности залог! Прекрасно жить в веках позднейших И быть любовью душ нежнейших. Кто лирой тронуть сердце мог, Тот в храм бессмертия стезею Хвалы сердечныя войдет; Потомство сладкою слезою Ему дань чести принесет. Везде, во всех странах вы чтимы, Душами добрыми любимы. Вражда невежды и глупца Блеск вашей славы умножает; Яд черной зависти терзает Их злые, хладные сердца. Таланты суть для вас богатство; Другим оставьте прах златой: Святое Фебово собратство Сияет чувства красотой. Сей идол в капище богатом, Сей огнь, сверкающий над блатом, Меня красою не прельстит; Вы, вы краса, корона света; Вы солнце в мире, не планета, В которой чуждый луч блестит. Невежда золотым чертогом Своей души не озлатит; А вас и в шалаше убогом Лучами слава озарит. Потомство скажет: «Здесь на лире, На сладкой арфе, в сладком мире Играл любезнейший поэт; В сей хижине, для нас священной, Вел жизнь любимец муз почтенный; Здесь он собою красил свет; Здесь будем утром наслаждаться, Здесь будем солнце провожать, Читать поэта, восхищаться И дар его благословлять». Хотя не все, не все народы К дарам счастливейшим Природы Равно чувствительны душей; Различны песнопевцев доли: Не все восходят в Капитолий С венками на главе своей, При гласе труб, народном плеске* — От нас, увы! далек сей храм! Поем в тени, при лунном блеске, Подобно скромным соловьям. Но в самом севере угрюмом, Под грозным Аквилонов шумом, Есть люди — есть у них сердца, Которым игры муз приятны, Оттенки нежных чувств понятны: От них мы ждем себе венца, И если грудь красавиц милых В любезной томности вздохнет От наших песней, лир унылых, — Друзья! нам в плесках нужды нет! Пусть ветры прах певцов развеют! Нас вспомнят, вспомнят, пожалеют: «Умолк поэтов скромный глас! Но мы любезных не забудем, Читать, хвалить их песни будем; Их имя сладостно для нас!» Друзья! что лучше, что славнее, Как веки жить в своих стихах? Но то еще для нас милее, Что можем веки жить… в сердцах! ЛИНИЯ[1]Чувство изящного в Природе разбудило дикого человека и произвело Искусства, которые имели непосредственное влияние на общежитие, на все мудрые законы его, на просвещение и нравственность. Орфеи, Амфионы были первыми учителями диких людей. [2]Надежда и нежный страх суть действия благородной душевной любви, неизвестной диким. Язык взоров есть также следствие утонченной нравственности. [3]Происхождение нравственной любви родителей к детям и детей к родителям — жалости, благотворения, благодарности, дружбы. [4]Начало общежития законов, царской власти. [5]Все прелести изящных Искусств суть не что иное, как подражание Натуре; но копия бывает иногда лучше оригинала, по крайней мере делает его для нас всегда занимательнее: мы имеем удовольствие сравнивать. [6]То есть мир физический, который описывали Томсон и Ст. Ламберт в своих поэмах. [7]Известно, что фурии изображаются с факелами и с кинжалами. [8]Насекомые, живущие только по нескольку часов. [9]Как например Петрарка. Такая же честь готовилась Taccy: но он умер за несколько дней до назначенного торжества.[/I]
Четверостишия «Тише вы»
Римма Дышаленкова
Цикл стиховЗемляк Среди наших земляков он один у нас таков: он и к дружбе тяготеет, и к предательству готов. Гурман Вкушая дружбу, понял я, что очень вкусные друзья. Вкусил врага на ужин: враги намного хуже. Самохвал О, если б самохвал был само-хвал! Он требует моих, твоих похвал. Беда ли, что не стоит он того? Беда, что я вовсю хвалю его. Ханжа Он созерцал «Венеру» Тициана для выполненья государственного плана. Ревность Люблю родной завод. О, сколько бед в любви моей, сколь ревности и злости! Ко мне не ходит в гости мой сосед, я тоже не хожу к ревнивцу в гости. На пути к штампу Его назвали многогранным, и он доверчиво, как школьник, гранил себя весьма исправно и стал похож на треугольник. Мираж Реальный, будто новенький гараж, явился мне из воздуха мираж. — Уйди, мираж! — сказал я гаражу. Гараж в ответ: «Обижен, ухожу». Смешные нынче стали миражи, уж ты ему и слова не скажи. Дешевая продукция Наше промобъединение производит впечатление. Нет дешевле ничего впечатления того. Я и идея У меня в голове есть идея. Я идеей в идее владею. И случается проблеск иной, что идея владеет и мной. А на деле ни я, ни идея абсолютно ничем не владеем. История История, друзья мои, всегда правдива, история, друзья мои, всегда права. Об этом говорит всегда красноречиво чья-нибудь отрубленная голова. Парадокс Наука устраняет парадокс, художник парадоксы добывает. Но парадоксу это невдомек, ведь парадоксы истины не знают. Прекрасное и безобразное Уничтожая безобразное, прекрасное сбивалось с ног. — Но я люблю тебя, прекрасное, — шептал восторженно порок. Бессовестная статуя Когда бы у статуи совесть была, она бы сама с пьедестала сошла. Пошла бы, куда ее совесть велит, Но совести нет, вот она и стоит. Идеалист и материалист Спорят два философа устало, древний спор уму непостижим: — Это бог ведет людей к финалу! — Нет, мы сами к финишу бежим! Творчество Ученый паучок, философ и жуир, познал весь белый свет и весь подлунный мир, и взялся сотворить всемирную картину, но получилась только паутина. Дедукция Этот метод очень важен. Если вор — прокурор, то дедукция подскажет, что судья подавно вор. Ошибочно Ни матери не понял, ни отца, ни старика не видел, ни калеку и заявлял с улыбкой мудреца: «Ошибочно считаюсь человеком». Под каблуком Зачем ему семья и дом? Он жить привык под каблуком: любой каблук повыше ему заменит крышу. Трос От тяжести порвался трос и стал похожим на вопрос. Я тоже был надежным тросом, а стал язвительным вопросом. Стыдливый страус Обычный страус не стыдился от страха скрыться под песком, а этот от стыда прикрылся еще и фиговым листком. Гонение на влюбленных При всех эпохах и законах гоненье было на влюбленных. От страха за такую жизнь влюбленные перевелись. И правда, чем гонимым быть, уж лучше вовсе не любить. Дитя Идти боится по лесной дорожке, страшится муравья и конопли. Сторонится коровы и земли. Не ест ни молока и ни картошки. На Урале Далеко-далеко на Урале ящер с ящерицей проживали. Жили двести лет, а может, триста между хрусталей и аметистов. А теперь на шлаковых отвалах ящеров и ящериц не стало, да и бесполезных самоцветов на Урале тоже больше нету. Любитель тупика Зашел в тупик — доволен тупиком. Но в тупике возник родник. Вся жизнь ушла на битву с родником. А что ж тупик? Тупик теперь в болотце. А что ж родник? Как лился, так и льется.
Памяти Достоевского
Семен Надсон
Когда в час оргии, за праздничным столом Шумит кружок друзей, беспечно торжествуя, И над чертогами, залитыми огнем, Внезапная гроза ударит, негодуя,- Смолкают голоса ликующих гостей, Бледнеют только что смеявшиеся лица,- И, из полубогов вновь обратясь в людей, Трепещет Валтасар и молится блудница. Но туча пронеслась, и с ней пронесся страх… Пир оживает вновь: вновь раздаются хоры, Вновь дерзкий смех звучит на молодых устах, И искрятся вином тяжелые амфоры; Порыв раскаянья из сердца изгнан прочь, Все осмеять его стараются скорее,- И праздник юности, чем дальше длится ночь, Тем всё становится развратней и пошлее!.. Но есть иная власть над пошлостью людской, И эта власть — любовь!.. Создания искусства, В которых теплится огонь ее святой, Сметают прочь с души позорящие чувства; Как благодатный свет, в эгоистичный век Любовь сияет всем, все язвы исцеляет,- И не дрожит пред ней от страха человек, А край одежд ее восторженно лобзает… И счастлив тот, кто мог и кто умел любить: Печальный терн его прочней, чем лавр героя, Святого подвига его не позабыть Толпе, исторгнутой из мрака и застоя. На смерть его везде откликнутся друзья, И смерть его везде смутит сердца людские, И в час разлуки с ним, как братская семья, Над ним заплачет вся Россия!
К поэзии
Василий Андреевич Жуковский
Чудесный дар богов! О пламенных сердец веселье и любовь, О прелесть тихая, души очарованье — Поэзия! С тобой И скорбь, и нищета, и мрачное изгнанье — Теряют ужас свой! В тени дубравы, над потоком, Друг Феба, с ясною душей, В убогой хижине своей, Забывший рок, забвенный роком, — Поет, мечтает и — блажен! И кто, и кто не оживлен Твоим божественным влияньем? Цевницы грубыя задумчивым бряцаньем Лапландец, дикий сын снегов, Свою туманную отчизну прославляет И неискусственной гармонией стихов, Смотря на бурные валы, изображает И дымный свой шалаш, и хлад, и шум морей, И быстрый бег саней, Летящих по снегам с еленем быстроногим. Счастливый жребием убогим, Оратай, наклонясь на плуг, Влекомый медленно усталыми волами, — Поет свой лес, свой мирный луг, Возы, скрипящи под снопами, И сладость зимних вечеров, Когда, при шуме вьюг, пред очагом блестящим, В кругу своих сынов, С напитком пенным и кипящим, Он радость в сердце льет И мирно в полночь засыпает, Забыв на дикие бразды пролитый пот… Но вы, которых луч небесный оживляет, Певцы, друзья души моей! В печальном странствии минутной жизни сей Тернистую стезю цветами усыпайте И в пылкие сердца свой пламень изливайте! Да звуком ваших громких лир Герой, ко славе пробужденный, Дивит и потрясает мир! Да юноша воспламененный От них в восторге слезы льет, Алтарь отечества лобзает И смерти за него, как блага, ожидает! Да бедный труженик душою расцветет От ваших песней благодатных! Но да обрушится ваш гром На сих жестоких и развратных, Которые, в стыде, с возвышенным челом, Невинность, доблести и честь поправ ногами, Дерзают величать себя полубогами! — Друзья небесных муз! пленимся ль суетой? Презрев минутные успехи — Ничтожный глас похвал, кимвальный звон пустой, — Презревши роскоши утехи, Пойдем великих по следам! — Стезя к бессмертию судьбой открыта нам! Не остыдим себя хвалою Высоких жребием, презрительных душою, — Дерзнем достойных увенчать! Любимцу ль Фебову за призраком гоняться? Любимцу ль Фебову во прахе пресмыкаться И унижением Фортуну обольщать? Потомство раздает венцы и посрамленье: Дерзнем свой мавзолей в алтарь преобратить! О слава, сердца восхищенье! О жребий сладостный — в любви потомства жить!
Поэзия
Владимир Бенедиктов
Поэзия! Нет, — ты не чадо мира; Наш дольный мир родить тебя не мог: Среди пучин предвечного эфира В день творчества в тебя облекся бог: Возникла ты до нашего начала, Ты в семенах хаоса началась, В великом ты «да будет» прозвучала И в дивном «бысть» всемирно разлилась, — И взятому под божию опеку, Средь райских грез первых дней весны, Ты первому явилась человеку В лице небес, природы и жены. От звездного нисшедшая чертога К жильцу земли, в младенческой тиши, Прямым была ты отраженьем бога В его очах и в зеркале души. Готовую нашли тебя народы. Ты — лучший дар, алмаз в венце даров, Сладчайший звук в симфонии природы, Разыгранный оркестром всех миров. Пал человек, но и в его паденьи Все с небом ты стоишь лицом к лицу: Созданья ты к создателю стремленье, Живой порыв творения к творцу. Тобою полн, смотря на мир плачевный, На этот мир, подавленный грехом, Поэт и царь державно-псалмопевный, Гремел Давид пророческим стихом, И таинством любви и искупленья Сказалась ты всем земнородным вновь, Когда омыть вину грехопаденья Должна была святого агнца кровь. Внушала ты евангелистам строфы, Достойные учеников Христа, Когда на мир от высоты Голгофы Повеяло дыхание креста. И в наши дни, Адама бедных внуков Будя сердца, чаруя взор и слух, Ты, водворясь в мир красок, форм и звуков, Из дольней тьмы их исторгаешь дух И служишь им заветной с небом связью: В твоем огне художнику дано Лик божества писать цветною грязью И молнии кидать на полотно. Скульптор, к твоей допущенный святыне, Вдруг восстает, могуществом дыша, — И в земляной бездушной глыбе, в глине И мраморе горит его душа. Ты в зодчестве возносишь камень свода Под звездный свод — к властителю стихий И в светлый храм грядут толпы народа, Фронтон гласит: «Благословен грядый!» Из уст певца течет, благовествуя, Как колокол гудящий, твой глагол, И царственно ты блещешь, торжествуя, Твой скипетр — мысль, а сердце — твой престол. Порою ты безмолвствуешь в раздумьи, Когда кругом всемирный поднят шум; Порой в своем пифическом безумьи Ты видишь то, чего не видит ум. На истину ты взором неподкупным Устремлена, но блеск ее лучей, Чтоб умягчить и нам явить доступным Для заспанных, болезненных очей, Его дробишь в своей ты чудной призме И, радуги кидая с высоты, В своих мечтах, в бреду, в сомнамбулизме Возносишься до провоззренья ты. Магнитный сон пройдет — и пробужденье Твое, поэт, печально и темно, И видишь ты свое произведенье, Не помня, как оно совершено.
Другие стихи этого автора
Всего: 166Весёлый час
Николай Михайлович Карамзин
Братья, рюмки наливайте! Лейся через край вино! Всё до капли выпивайте! Осушайте в рюмках дно! Мы живем в печальном мире; Всякий горе испытал, В бедном рубище, в порфире, — Но и радость бог нам дал. Он вино нам дал на радость, Говорит святой мудрец: Старец в нем находит младость, Бедный — горестям конец. Кто всё плачет, всё вздыхает, Вечно смотрит сентябрем, — Тот науки жить не знает И не видит света днем. Всё печальное забудем, Что смущало в жизни нас; Петь и радоваться будем В сей приятный, сладкий час! Да светлеет сердце наше, Да сияет в нем покой, Как вино сияет в чаше, Осребряемо луной!
Ответ моему приятелю
Николай Михайлович Карамзин
[I]Ответ моему приятелю, который хотел, чтобы я написал похвальную оду великой Екатерине.[/I] Мне ли славить тихой лирой Ту, которая порфирой Скоро весь обнимет свет? Лишь безумец зажигает Свечку там, где Феб сияет. Бедный чижик не дерзнет Петь гремящей Зевса славы: Он любовь одну поет; С нею в рощице живет. Блеск Российския державы Очи бренные слепит: Там на первом в свете троне, В лучезарнейшей короне Мать отечества сидит, Правит царств земных судьбами, Правит миром и сердцами, Скиптром счастие дарит, Взором бури укрощает, Словом милость изливает И улыбкой всё живит. Что богине наши оды? Что Великой песнь моя? Ей певцы — ее народы, Похвала — дела ея; Им дивяся, умолкаю И хвалить позабываю.
Смерть Орфеева
Николай Михайлович Карамзин
Нимфы, плачьте! Нет Орфея!.. Ветр унылый, тихо вея, Нам вещает: «Нет его!» Ярость фурий исступленных, Гнусной страстью воспаленных, Прекратила жизнь того, Кто пленял своей игрою Кровожаждущих зверей, Гармонической струною Трогал сердце лютых грей И для нежной Эвридики В Тартар мрачный нисходил. Ах, стенайте! – берег дикий Прах его в себя вместил. Сиротеющая лира От дыхания зефира Звук печальный издает: «Нет певца! Орфея нет!» Эхо повторяет: нет! Над могилою священной, Мягким дерном покровенной, Филомела слезы льет.
Тацит
Николай Михайлович Карамзин
Тацит велик; но Рим, описанный Тацитом, Достоин ли пера его? В сем Риме, некогда геройством знаменитом, Кроме убийц и жертв не вижу ничего, Жалеть об нём не должно: Он стоил лютых бед несчастья своего, Терпя, чего терпеть без подлости не можно!
К бедному поэту
Николай Михайлович Карамзин
Престань, мой друг, поэт унылый, Роптать на скудный жребий свой И знай, что бедность и покой Ещё быть могут сердцу милы. Фортуна-мачеха тебя, За что-то очень невзлюбя, Пустой сумою наградила И в мир с клюкою отпустила; Но истинно родная мать, Природа, любит награждать Несчастных пасынков Фортуны: Даёт им ум, сердечный жар, Искусство петь, чудесный дар Вливать огонь в златые струны, Сердца гармонией пленять. Ты сей бесценный дар имеешь; Стихами чистыми умеешь Любовь и дружбу прославлять; Как птичка, в белом свете волен, Не знаешь клетки, ни оков – Чего же больше? будь доволен; Вздыхать, роптать есть страсть глупцов. Взгляни на солнце, свод небесный, На свежий луг, для глаз прелестный; Смотри на быструю реку, Летящую с сребристой пеной По светло-желтому песку; Смотри на лес густой, зеленый И слушай песни соловья: Поэт! Натура вся твоя. В её любезном сердцу лоне Ты царь на велелепном троне. Оставь другим носить венец: Гордися, нежных чувств певец, Венком, из нежных роз сплетенным, Тобой от граций полученным! Тебе никто не хочет льстить: Что нужды? кто в душе спокоен, Кто истинной хвалы достоин, Тому не скучно век прожить Без шума, без льстецов коварных. Не можешь ты чинов давать, Но можешь зернами питать Семейство птичек благодарных; Они хвалу тебе споют Гораздо лучше стиходеев, Тиранов слуха, лже-Орфеев, Которых музы в одах лгут Нескладно-пышными словами. Мой друг! существенность бедна: Играй в душе своей мечтами, Иначе будет жизнь скучна. Не Крез с мешками, сундуками Здесь может веселее жить, Но тот, кто в бедности умеет Себя богатством веселить; Кто дар воображать имеет В кармане тысячу рублей, Копейки в доме не имея. Поэт есть хитрый чародей: Его живая мысль, как фея, Творит красавиц из цветка; На сосне розы производит, В крапиве нежный мирт находит И строит замки из песка. Лукуллы в неге утонченной Напрасно вкус свой притупленный Хотят чем новым усладить. Сатрап с Лаисою зевает; Платок ей бросив, засыпает; Их жребий: дни считать, не жить; Душа их в роскоши истлела, Подобно камню онемела Для чувства радостей земных. Избыток благ и наслажденья Есть хладный гроб воображенья; В мечтах, в желаниях своих Мы только счастливы бываем; Надежда – золото для нас, Призрак любезнейший для глаз, В котором счастье лобызаем. Не сытому хвалить обед, За коим нимфы, Ганимед Гостям амврозию разносят, И не в объятиях Лизет Певцы красавиц превозносят; Всё лучше кажется вдали. Сухими фигами питаясь, Но в мыслях царски наслаждаясь Дарами моря и земли, Зови к себе в стихах игривых Друзей любезных и счастливых На сладкий и роскошный пир; Сбери красоток несравненных, Веселым чувством оживленных; Вели им с нежным звуком лир Петь в громком и приятном хоре, Летать, подобно Терпсихоре, При плеске радостных гостей И милой ласкою своей, Умильным, сладострастным взором, Немым, но внятным разговором Сердца к тому приготовлять, Чего… в стихах нельзя сказать. Или, подобно Дон-Кишоту, Имея к рыцарству охоту, В шишак и панцирь нарядись, На борзого коня садись, Ищи опасных приключений, Волшебных замков и сражений, Чтоб добрым принцам помогать Принцесс от уз освобождать. Или, Платонов воскрешая И с ними ум свой изощряя, Закон республикам давай И землю в небо превращай. Или… но как всё то исчислить, Что может стихотворец мыслить В укромной хижинке своей? Мудрец, который знал людей, Сказал, что мир стоит обманом; Мы все, мой друг, лжецы: Простые люди, мудрецы; Непроницаемым туманом Покрыта истина для нас. Кто может вымышлять приятно, Стихами, прозой, – в добрый час! Лишь только б было вероятно. Что есть поэт? искусный лжец: Ему и слава и венец!
Граф Гваринос
Николай Михайлович Карамзин
I]Древняя гишпанская историческая песня[/I] Худо, худо, ах, французы, В Ронцевале было вам! Карл Великий там лишился Лучших рыцарей своих. И Гваринос был поиман Многим множеством врагов; Адмирала вдруг пленили Семь арабских королей. Семь раз жеребей бросают О Гвариносе цари; Семь раз сряду достается Марлотесу он на часть. Марлотесу он дороже Всей Аравии большой. «Ты послушай, что я молвлю, О Гваринос! — он сказал, — Ради Аллы, храбрый воин, Нашу веру приими! Всё возьми, чего захочешь, Что приглянется тебе. Дочерей моих обеих Я Гвариносу отдам; На любой из них женися, А другую так возьми, Чтоб Гвариносу служила, Мыла, шила на него. Всю Аравию приданым Я за дочерью отдам». Тут Гваринос слово молвил; Марлотесу он сказал: «Сохрани господь небесный И Мария, мать его, Чтоб Гваринос, христианин, Магомету послужил! Ах! во Франции невеста Дорогая ждет меня!» Марлотес, пришедши в ярость, Грозным голосом сказал: «Вмиг Гвариноса окуйте, Нечестивого раба; И в темницу преисподню Засадите вы его. Пусть гниет там понемногу, И умрет, как бедный червь! Цепи тяжки, в семь сот фунтов, Возложите на него, От плеча до самой шпоры». — Страшен в гневе Марлотес! «А когда настанет праздник, Пасха, Святки, Духов день, В кровь его тогда секите Пред глазами всех людей» .Дни проходят, дни приходят, И настал Иванов день; Христиане и арабы Вместе празднуют его. Христиане сыплют галгант;* Мирты мечет всякий мавр.** В почесть празднику заводит Разны игры Марлотес. Он высоко цель поставил, Чтоб попасть в нее копьем. Все свои бросают копья, Все арабы метят в цель. Ах, напрасно! нет удачи! Цель для слабых высока. Марлотес велел во гневе Чрез герольда объявить: «Детям груди не сосати, А большим не пить, не есть, Если цели сей на землю Кто из мавров не сшибет!» И Гваринос шум услышал В той темнице, где сидел. «Мать святая, чиста дева! Что за день такой пришел? Не король ли ныне вздумал Выдать замуж дочь свою? Не меня ли сечь жестоко Час презлой теперь настал?» Страж темничный то подслушал. «О Гваринос! свадьбы нет; Ныне сечь тебя не будут; Трубный звук не то гласит… Ныне праздник Иоаннов; Все арабы в торжестве. Всем арабам на забаву Марлотес поставил цель. Все арабы копья мечут, Но не могут в цель попасть; Почему король во гневе Чрез герольда объявил: «Пить и есть никто не может, Буде цели не сшибут». Тут Гваринос встрепенулся; Слово молвил он сие: «Дайте мне коня и сбрую, С коей Карлу я служил; Дайте мне копье булатно, Коим я врагов разил. Цель тотчас сшибу на землю, Сколь она ни высока. Если ж я сказал неправду, Жизнь моя у вас в руках». «Как! — на то тюремщик молвил, — Ты семь лет в тюрьме сидел, Где другие больше года Не могли никак прожить; И еще ты думать можешь, Что сшибешь на землю цель? — Я пойду сказать инфанту, Что теперь ты говорил». Скоро, скоро поспешает Страж темничный к королю; Приближается к инфанту И приносит весть ему: «Знай: Гваринос христианин, Что в тюрьме семь лет сидит, Хочет цель сшибить на землю, Если дашь ему коня». Марлотес, сие услышав, За Гвариносом послал; Царь не думал, чтоб Гваринос Мог еще конем владеть. Он велел принесть всю сбрую И коня его сыскать. Сбруя ржавчиной покрыта, Конь возил семь лет песок. «Ну, ступай! — сказал с насмешкой Марлотес, арабский царь.- Покажи нам, храбрый воин, Как сильна рука твоя!» Так, как буря разъяренна, К цели мчится сей герой; Мечет он копье булатно — На земле вдруг цель лежит. Все арабы взволновались, Мечут копья все в него; Но Гваринос, воин смелый, Храбро их мечом сечет. Солнца свет почти затмился От великого числа Тех, которые стремились На Гвариноса все вдруг. Но Гваринос их рассеял И до Франции достиг. Где все рыцари и дамы С честью приняли его. [ЛИНИЯ* Индейское растение. (Прим. автора.) * В день св. Иоанна гишпанцы усыпали улицы галгантом и митрами. (Прим. автора.)[/I]
Выздоровление
Николай Михайлович Карамзин
Нежная матерь Природа! Слава тебе! Снова твой сын оживает! Слава тебе! Сумрачны дни мои были. Каждая ночь Медленным годом казалась Бедному мне. Желчию облито было Все для меня; Скука, уныние, горесть Жили в душе. Черная кровь возмущала Ночи мои Грозными, страшными снами, Адской мечтой. Томное сердце вздыхало Ночью и днем. Тронули матерь Природу Вздохи мои. Перст ее, к сердцу коснувшись, Кровь разжидил; Взор ее светлый рассеял Мрачность души. Все для меня обновилось; Всем веселюсь: Солнцем, зарею, звездами, Ясной луной. Сон мой приятен и кроток; Солнечный луч Снова меня призывает К радости дня.
К милости
Николай Михайлович Карамзин
Что может быть тебя святее, О Милость, дщерь благих небес? Что краше в мире, что милее? Кто может без сердечных слез, Без радости и восхищенья, Без сладкого в крови волненья Взирать на прелести твои? Какая ночь не озарится От солнечных твоих очей? Какой мятеж не укротится Одной улыбкою твоей? Речешь — и громы онемеют; Где ступишь, там цветы алеют И с неба льется благодать. Любовь твои стопы лобзает И нежной Матерью зовет; Любовь тебя на трон венчает И скиптр в десницу подает. Текут, текут земные роды, Как с гор высоких быстры воды, Под сень державы твоея. Блажен, блажен народ, живущий В пространной области твоей! Блажен певец, тебя поющий В жару, в огне души своей! Доколе Милостию будешь, Доколе права не забудешь, С которым человек рожден; Доколе гражданин довольный Без страха может засыпать И дети — подданные вольны По мыслям жизнь располагать, Везде Природой наслаждаться, Везде наукой украшаться И славить прелести твои; Доколе злоба, дщерь Тифона, Пребудет в мрак удалена От светло-золотого трона; Доколе правда не страшна И чистый сердцем не боится В своих желаниях открыться Тебе, владычице души; Доколе всем даешь свободу И света не темнишь в умах; Пока доверенность к народу Видна во всех твоих делах,— Дотоле будешь свято чтима, От подданных боготворима И славима из рода в род. Спокойствие твоей державы Ничто не может возмутить; Для чад твоих нет большей славы, Как верность к Матери хранить. Там трон вовек не потрясется, Где он любовию брежется И где на троне — ты сидишь.
Предмет моей любви
Николай Михайлович Карамзин
Законы осуждают Предмет моей любви; Но кто, о сердце, может Противиться тебе? Какой закон святее Твоих врожденных чувств? Какая власть сильнее Любви и красоты? Люблю — любить ввек буду. Кляните страсть мою, Безжалостные души, Жестокие сердца! Священная Природа! Твой нежный друг и сын Невинен пред тобою. Ты сердце мне дала; Твои дары благие Украсили ее,- Природа! ты хотела, Чтоб Лилу я любил! Твой гром гремел над нами, Но нас не поражал, Когда мы наслаждались В объятиях любви. О Борнгольм, милый Борнгольм! К тебе душа моя Стремится беспрестанно; Но тщетно слезы лью, Томлюся и вздыхаю! Навек я удален Родительскою клятвой От берегов твоих! Еще ли ты, о Лила, Живешь в тоске своей? Или в волнах шумящих Скончала злую жизнь? Явися мне, явися, Любезнейшая тень! Я сам в волнах шумящих С тобою погребусь.
Меланхолия
Николай Михайлович Карамзин
[I]Подражание Жаку Делилю[/I] Страсть нежных, кротких душ, судьбою угнетенных, Несчастных счастие и сладость огорченных! О Меланхолия! ты им милее всех Искусственных забав и ветреных утех. Сравнится ль что-нибудь с твоею красотою, С твоей улыбкою и с тихою слезою? Ты первый скорби врач, ты первый сердца друг: Тебе оно свои печали поверяет; Но, утешаясь, их еще не забывает. Когда, освободясь от ига тяжких мук, Несчастный отдохнет в душе своей унылой, С любовию ему ты руку подаешь И лучше радости, для горестных немилой, Ласкаешься к нему и в грудь отраду льешь С печальной кротостью и с видом умиленья. О Меланхолия! нежнейший перелив От скорби и тоски к утехам наслажденья! Веселья нет еще, и нет уже мученья; Отчаянье прошло… Но слезы осушив, Ты радостно на свет взглянуть еще не смеешь И матери своей, печали, вид имеешь. Бежишь, скрываешься от блеска и людей, И сумерки тебе милее ясных дней. Безмолвие любя, ты слушаешь унылый Шум листьев, горных вод, шум ветров и морей. Тебе приятен лес, тебе пустыни милы; В уединении ты более с собой. Природа мрачная твой нежный взор пленяет: Она как будто бы печалится с тобой. Когда светило дня на небе угасает, В задумчивости ты взираешь на него. Не шумныя весны любезная веселость, Не лета пышного роскошный блеск и зрелость Для грусти твоея приятнее всего, Но осень бледная, когда, изнемогая И томною рукой венок свой обрывая, Она кончины ждет. Пусть веселится свет И счастье грубое в рассеянии новом Старается найти: тебе в нем нужды нет; Ты счастлива мечтой, одною мыслью — словом! Там музыка гремит, в огнях пылает дом; Блистают красотой, алмазами, умом: Там пиршество… но ты не видишь, не внимаешь И голову свою на руку опускаешь; Веселие твое — задумавшись, молчать И на прошедшее взор нежный обращать.
К соловью
Николай Михайлович Карамзин
Пой во мраке тихой рощи, Нежный, кроткий соловей! Пой при свете лунной нощи! Глас твой мил душе моей. Но почто ж рекой катятся Слезы из моих очей, Чувства ноют и томятся От гармонии твоей? Ах! я вспомнил незабвенных, В недрах хладныя земли Хищной смертью заключенных; Их могилы заросли Все высокою травою. Я остался сиротою… Я остался в горе жить, Тосковать и слезы лить!.. С кем теперь мне наслаждаться Нежной песнию твоей? С кем Природой утешаться? Все печально без друзей! С ними дух наш умирает, Радость жизни отлетает; Сердцу скучно одному — Свет пустыня, мрак ему. Скоро ль песнию своею, О любезный соловей, Над могилою моею Будешь ты пленять людей?
Осень
Николай Михайлович Карамзин
Веют осенние ветры В мрачной дубраве; С шумом на землю валятся Желтые листья. Поле и сад опустели; Сетуют холмы; Пение в рощах умолкло — Скрылися птички. Поздние гуси станицей К югу стремятся, Плавным полетом несяся В горних пределах. Вьются седые туманы В тихой долине; С дымом в деревне мешаясь, К небу восходят. Странник, стоящий на холме, Взором унылым Смотрит на бледную осень, Томно вздыхая. Странник печальный, утешься! Вянет природа Только на малое время; Все оживится, Все обновится весною; С гордой улыбкой Снова природа восстанет В брачной одежде. Смертный, ах! вянет навеки! Старец весною Чувствует хладную зиму Ветхия жизни.