Колючие
Всегда в порядке, добрые, Приятные, удобные, Они со всеми ладят И жизнь вдоль шерстки гладят. Их заповедь — смирение, Их речи — повторение. Сияние улыбок, Признание ошибок… А я люблю неистовых, Непримиримых, искренних, Упрямых, невезучих, Из племени колючих. Их мучают сомнения И собственные мнения, Но сердце их в ответе За все, что есть на свете. Не берегут колючие Свое благополучие, И сами лезут в схватку, И режут правду-матку. А если ошибаются, Больнее ушибаются, Чем тот, кто был корыстен В опроверженье истин. Не у природы ль учатся Они своей колючести? Ведь там, где нежность скрыта, Есть из шипов защита.
Похожие по настроению
Никто не хочет бить собак
Алексей Крученых
Никто не хочет бить собак Запуганных и старых Но норовит изведать всяк Сосков девичьих алых!Чем выше что тем больше Отвсюду липнет пустота И горнее горит, чтоб горьше Губить, что звалося Мечта.
Все реже думаю о том
Давид Самойлов
Все реже думаю о том, Кому понравлюсь, как понравлюсь. Все чаще думаю о том, Куда пойду, куда направлюсь. Пусть те, кто каменно-тверды, Своим всезнанием гордятся. Стою. Потеряны следы. Куда пойти? Куда податься? Где путь меж добротой и злобой? И где граничат свет и тьма? И где он, этот мир особый Успокоенья и ума? Когда обманчивая внешность Обескураживает всех, Где эти мужество и нежность, Вернейшие из наших вех? И нет священной злобы, нет, Не может быть священной злобы. Зачем, губительный стилет, Тебе уподобляют слово! Кто прикасается к словам, Не должен прикасаться к стали. На верность добрым божествам Не надо клясться на кинжале! Отдай кинжал тому, кто слаб, Чье слово лживо или слабо. У нас иной и лад, и склад. И все. И большего не надо.
Гнедичу
Евгений Абрамович Боратынский
Враг суетных утех и враг утех позорных, Не уважаешь ты безделок стихотворных; Не угодит тебе сладчайший из певцов Развратной прелестью изнеженных стихов: Возвышенную цель поэт избрать обязан. К блестящим шалостям, как прежде, не привязан, Я правилам твоим последовать бы мог, Но ты ли мне велишь оставить мирный слог И, едкой желчию напитывая строки, Сатирою восстать на глупость и пороки? Миролюбивый нрав дала судьбина мне, И счастья моего искал я в тишине; Зачем я удалюсь от столь разумной цели? И, звуки легкие затейливой свирели В неугомонный лай неловко превратя, Зачем себе врагов наделаю шутя? Страшусь их множества и злобы их опасной. Полезен обществу сатирик беспристрастный; Дыша любовию к согражданам своим, На их дурачества он жалуется им: То, укоризнами восстав на злодеянье, Его приводит он в благое содроганье, То едкой силою забавного словца Смиряет попыхи надутого глупца; Он нравов опекун и вместе правды воин. Всё так; но кто владеть пером его достоин? Острот затейливых, насмешек едких дар, Язвительных стихов какой-то злобный жар И их старательно подобранные звуки — За беспристрастие забавные поруки! Но если полную свободу мне дадут, Того ль я устрашу, кому не страшен суд, Кто в сердце должного укора не находит, Кого и божий гнев в заботу не приводит, Кого не оскорбит язвительный язык! Он совесть усыпил, к позору он привык. Но слушай: человек, всегда корысти жадный, Берется ли за труд, наверно безнаградный? Купец расчетливый из добрых барышей Вверяет корабли случайности морей; Из платы, отогнав сладчайшую дремоту, Поденщик до зари выходит на работу; На славу громкую надеждою согрет, В трудах возвышенных возвышенный поэт. Но рвенью моему что будет воздаяньем: Не слава ль громкая? Я беден дарованьем. Стараясь в некий ум соотчичей привесть, Я благодарность их мечтал бы приобресть, Но, право, смысла нет во слове «благодарность», Хоть нам и нравится его высокопарность. Когда сей редкий муж, вельможа-гражданин, От века сих вельмож оставшийся один, Но смело дух его хранивший в веке новом, Обширный разумом и сильный, громкий словом, Любовью к истине и к родине горя, В советах не робел оспоривать царя; Когда, к прекрасному влечению послушный, Внимать ему любил монарх великодушный, Из благодарности о нем у тех и тех Какие толки шли?— «Кричит он громче всех, О благе общества как будто бы хлопочет, А, право, риторством похвастать больше хочет; Катоном смотрит он, но тонкого льстеца От нас не утаит под строгостью лица». Так лучшим подвигам людское развращенье Придумать силится дурное побужденье; Так, исключительно посредственность любя, Спешит высокое унизить до себя; Так самых доблестей завистливо трепещет И, чтоб не верить им, на оные клевещет! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Нет, нет! разумный муж идет путем иным И, снисходительный к дурачествам людским, Не выставляет их, но сносит благонравно; Он не пытается, уверенный забавно Во всемогуществе болтанья своего, Им в людях изменить людское естество. Из нас, я думаю, не скажет ни единый Осине: дубом будь, иль дубу — будь осиной; Меж тем как странны мы! Меж тем любой из нас Переиначить свет задумывал не раз.
Дубинушка
Иван Суриков
Ой, дубинушка, ты ухни! Дружно мы за труд взялись. Ты, плечо моё, не пухни! Грудь моя, не надорвись! Ну-ко, ну, товарищ, в ногу! Налегай плечом сильней! И тяжёлую дорогу Мы пройдём с тобой скорей. Ой, зелёная, подёрнем! — Друг мой! помни об одном: Нашу силу вырвем с корнем Или многих сбережём. Тех борцов, кому сначала Лёгок труд, кто делу рад, — Вскоре ж — глядь! — всё дело стало Перед множеством преград. Тем помочь нам скоро надо, Кто не видит, где исход, — И разрушатся преграды, — И пойдут они вперёд. Друг! трудящемуся брату Будем смело помогать, Чтоб за пОмогу в уплату Слово доброе принять. За добро добром помянут Люди нас когда-нибудь И судить за то не станут, Что избрали честный путь. Злоба с дочкою покорной, Стоязычной клеветой, Станут нас следить упорно, — Но не страшен злобы вой. Прочь от нас! на мёртвых рухни, — Твой живых не сломит гнёт… Ой, дубинушка, ты ухни! Ой, зелёная, пойдёт!
Мои враги
Константин Бальмонт
О, да, их имена суть многи, Чужда им музыка мечты. И так они серо-убоги, Что им не нужно красоты. Их дразнит трепет скрипки страстной, И роз красивых лепестки. Едва махнешь им тканью красной, Они мятутся, как быки. Зачем мы ярких красок ищем, Зачем у нас так светел взгляд! Нет, если вежлив ты, пред нищим Скрывай, поэт, что ты богат. Отдай свой дух мышиным войнам, Забудь о бездне голубой. Прилично ль быть красиво-стройным, Когда уроды пред тобой! Подслеповатыми глазами Они косятся на цветы. Они питаются червями, О, косолапые кроты! Едва они на Солнце глянут, — И в норы прячутся сейчас: Вдруг вовсе видеть перестанут, И станут дырки вместо глаз. Но мне до них какое дело, Я в облаках моей мечты. С недостижимого предела Роняю любящим цветы. Свечу и жгу лучом горячим, И всем красивым шлю привет. И я ничто — зверям незрячим, Но зренью светлых — я расцвет!
Не врагом Тебе, не рабом
Наталья Горбаневская
Не врагом Тебе, не рабом – светлячком из травы, ночником в изголовье. Не об пол, не об стенку лбом – только там, где дрова даровы, соловеть под пенье соловье. Соловой, вороною, каурой пронестись по остывшей золе. А за «мир, лежащий во зле» я отвечу собственной шкурой.
Пашни буры, межи зелены
Николай Клюев
Пашни буры, межи зелены, Спит за елями закат, Камней мшистые расщелины Влагу вешнюю таят.Хороша лесная родина: Глушь да поймища кругом!.. Прослезилася смородина, Травный слушая псалом.И не чую больше тела я, Сердце — всхожее зерно… Прилетайте, птицы белые, Клюйте ярое пшено!Льются сумерки прозрачные, Кроют дали, изб коньки, И березки — свечи брачные — Теплят листьев огоньки.
Я подверну колки потуже
Сергей Клычков
Я подверну колки потуже, Чтоб в струнах был высокий строй: Пусть правде мой чонгури служит Своею звонкой чистотой…Чтоб в гармоническом созвучьи На струнах трепетала жизнь, И вместе с радостью певучей Страданья жгучие слились…Чтоб строй магнитного двугласья Из сердца каждого исторг И жажду братского участья, И гордый подвига восторг…Чтоб у несчастных, угнетенных Обсохли слезы на глазах, А угнетатель, слыша стон их, Познал раскаянье и страх…С моим чонгури бить баклуши Не буду я в таком строю… Меня ты только чувством слушай, А чувством я-то уж спою… И пусть ни встать, ни сесть на месте, Пускай отнимется рука, Когда струна на лжи и лести Соскочит с крепкого колка.
У зверей
Владимир Солоухин
Зверей показывают в клетках — Там леопард, а там лиса, Заморских птиц полно на ветках, Но за решеткой небеса.На обезьян глядят зеваки, Который трезв, который пьян, И жаль, что не дойдет до драки У этих самых обезьян.Они хватают что попало, По стенам вверх и вниз снуют И, не стесняясь нас нимало, Визжат, плюются и жуют.Самцы, детеныши, мамаши, Похожесть рук, ушей, грудей, О нет, не дружеские шаржи, А злые шаржи на людей,Пародии, карикатуры, Сарказм природы, наконец! А вот в отдельной клетке хмурый, Огромный обезьян. Самец.Но почему он неподвижен И безразличен почему? Как видно, чем-то он обижен В своем решетчатом дому?Ему, как видно, что-то надо? И говорит экскурсовод: — Погибнет. Целую декаду Ни грамма пищи не берет.Даем орехи и бананы, Кокос даем и ананас, Даем конфеты и каштаны — Не поднимает даже глаз.— Он, вероятно, болен или Погода для него не та? — Да нет. С подругой разлучили. Для важных опытов взята.И вот, усилья бесполезны… О зверь, который обречен, Твоим характером железным Я устыжен и обличен!Ты принимаешь вызов гордо, Бескомпромиссен ты в борьбе, И что такое «про» и «контра», Совсем неведомо тебе.И я не вижу ни просвета, Но кашу ем и воду пью, Читаю по утрам газеты И даже песенки пою.Средь нас не выберешь из тыщи Характер, твоему под стать: Сидеть в углу, отвергнуть пищу И даже глаз не поднимать.
В степи
Юлия Друнина
Гладит голые плечи Суховей горячо. Ошалевший кузнечик Мне взлетел на плечо.Я боюсь шевельнуться, Я доверьем горда. Степь — как медное блюдце. Что блеснуло? Вода! Ручеек неказистый, Но вода в нем сладка… Что мелькнуло как искра — Неужели строка?..
Другие стихи этого автора
Всего: 107Некрасивых женщин не бывает
Евгений Долматовский
Некрасивых женщин не бывает, Красота их — жизни предисловье, Но его нещадно убивают Невниманием, нелюбовью. Не бывает некрасивых женщин, Это мы наносим им морщины, Если раздражителен и желчен Голос ненадежного мужчины. Сделать вас счастливыми — непросто, Сделать вас несчастными — несложно, Стройная вдруг станет ниже ростом, Если чувство мелочно и ложно. Но зато каким великолепьем Светитесь, лелеемые нами, Это мы, как скульпторы вас лепим Грубыми и нежными руками.
Моя любимая
Евгений Долматовский
Я уходил тогда в поход, В далекие края. Платком взмахнула у ворот Моя любимая. Второй стрелковый храбрый взвод Теперь моя семья. Поклон-привет тебе он шлет, Моя любимая. Чтоб дни мои быстрей неслись В походах и боях, Издалека мне улыбнись, Моя любимая. В кармане маленьком моем Есть карточка твоя. Так, значит, мы всегда вдвоем, Моя любимая.
Сказка о звезде
Евгений Долматовский
Золотые всплески карнавала, Фейерверки на Москва-реке. Как ты пела, как ты танцевала В желтой маске, в красном парике! По цветной воде скользили гички, В темноте толпились светляки. Ты входила,и на поле «Смычки» Оживали струны и смычки. Чья-то тень качнулась вырезная, Появился гладенький юнец. Что меня он лучше — я не знаю. Знаю только, что любви конец. Смутным сном уснет Замоскворечье,и тебя он уведет тайком, Бережно твои накроет плечи Угловатым синим пиджаком. Я уйду, забытый и влюбленный, И скажу неласково: «Пока». Помашу вам шляпою картонной, Предназначенной для мотылька. Поздняя лиловая картина: За мостами паровоз поет. Человек в костюме арлекина По Арбатской Площади идет. Он насвистывает и тоскует С глупой шляпою на голове. Вдруг он видит блестку золотую, Спящую на синем рукаве. Позабыть свою потерю силясь, Малой блестке я сказал: — Лети! И она летела, как комета, Долго и торжественно, и где-то В темных небесах остановилась, Не дойдя до Млечного Пути.
Ветерок метро
Евгений Долматовский
В метро трубит тоннеля темный рог. Как вестник поезда, приходит ветерок. Воспоминанья всполошив мои, Он только тронул волосы твои. Я помню забайкальские ветра И как шумит свежак — с утра и до утра. Люблю я нежный ветерок полей. Но этот ветер всех других милей. Тебя я старше не на много лет, Но в сердце у меня глубокий след От времени, где новой красотой Звучало «Днепрострой» и «Метрострой», Ты по утрам спускаешься сюда, Где даже легкий ветер — след труда. Пусть гладит он тебя по волосам, Как я б хотел тебя погладить сам.
Письмо
Евгений Долматовский
Вчера пятнадцать шли в наряд. Четырнадцать пришли назад. Обед был всем бойцам постыл. Четырнадцать ложились спать. Была пуста одна кровать. Стоял, уставший от хлопот, У изголовья пулемет. Белея в темно-синей мгле, Письмо лежало на столе. Над неоконченной строкой Сгущались горе и покой. Бойцы вставали поутру И умывались на ветру. И лишь на полочке одной Остался порошок зубной. Наш экспедитор шел пешком В штаб с недописанным письмом. О, если б вам, жена и мать, Того письма не получать!
Комсомольская площадь
Евгений Долматовский
Комсомольская площадь — вокзалов созвездье. Сколько раз я прощался с тобой при отъезде.Сколько раз выходил на асфальт раскаленный, Как на место свиданья впервые влюбленный.Хорошо машинистам, их дело простое: В Ленинграде — сегодня, а завтра — в Ростове.Я же с дальней дорогой знаком по-другому: Как уеду, так тянет к далекому дому.А едва подойду к дорогому порогу — Ничего не поделаешь — тянет в дорогу.Счастья я не искал: все мне некогда было, И оно меня, кажется, не находило.Но была мне тревожной и радостной вестью Комсомольская площадь — вокзалов созвездье.Расставанья и встречи — две главные части, Из которых когда-нибудь сложится счастье.
Герой
Евгений Долматовский
Легко дыша, серебряной зимой Товарищ возвращается домой. Вот, наконец, и материнский дом, Колючий садик, крыша с петушком. Он распахнул тяжелую шинель, И дверь за ним захлопнула метель. Роняет штопку, суетится мать. Какое счастье — сына обнимать. У всех соседей — дочки и сыны, А этот назван сыном всей страны! Но ей одной сгибаться от тревог И печь слоеный яблочный пирог. …Снимает мальчик свой высокий шлем, И видит мать, что он седой совсем.
Дачный поезд
Евгений Долматовский
Я все вспоминаю тот дачный поезд, Идущий в зеленых лесах по пояс, И дождь, как линейки в детской тетрадке, И юношу с девушкой на площадке. К разлуке, к разлуке ведет дорога… Он в новенькой форме, затянут строго; Мокры ее волосы после купанья, И в грустных глазах огонек прощанья. Как жаль, что вагоны несутся быстро И день угасает в дожде, как искра! Как жаль, что присматриваются соседи К безмолвной, взволнованной их беседе! Он держит ее золотые руки, Еще не умея понять разлуки, А ей этой ласки сегодня мало, Она и при всех бы поцеловала. Но смотрят соседи на юношу в форме, И поезд вот-вот подойдет к платформе, И только в туннеле — одна минута — От взглядов сокрытая часть маршрута. Вновь дождь открывается, как страница, И юноша пробует отстраниться. Он — воин. Ему, как мальчишке, стыдно, Что грустное счастье их очевидно. …А завтра ему уезжать далеко, До дальнего запада или востока. И в первом бою, на снегу, изрытом Свинцом и безжалостным динамитом, Он вспомнит тот дождик, Тот дачный поезд, Идущий в зеленых лесах по пояс. И так пожалеет, что слишком строго Промчалась прощальная их дорога.
Всегда я был чуть-чуть моложе
Евгений Долматовский
Всегда я был чуть-чуч моложе Друзей — товарищей своих, И словом искренним тревожил Серьезную повадку их: На взрослых мы и так похожи, А время любит молодых. А время шло в походном марше, И вот я постепенно стал И не моложе и не старше Тех многих, кто меня считал Мальчишкой и на Патриарших На длинных саночках катал. Мне четверть века. Я, конечно, Уже не самый молодой И больше не смотрю беспечно, Как над землею и водой Плывет таинственная вечность С далекой маленькой звездой. Нет, мне великое желанно — Знать все, чего не знал вчера, Чтоб жизнь, как парус Магеллана, Собой наполнили ветра, Чтоб открывать моря и страны, Чтоб мир вставал из-под пера. Я не грущу, что юность прожил, Ведь время взрослых подошло. Таится у орленка тоже Под пухом жесткое крыло. А быть чем старше, тем моложе — Искусство, а не ремесло.
Гроза
Евгений Долматовский
Хоть и не все, но мы домой вернулись. Война окончена. Зима прошла. Опять хожу я вдоль широких улиц По волнам долгожданного тепла. И вдруг по небу проползает рокот. Иль это пушек отдаленный гром? Сейчас по камню будет дождик цокать Иль вдалеке промчится эскадрон? Никак не можем мы сдружиться с маем, Забыть зимы порядок боевой — Грозу за канонаду принимаем С тяжелою завесой дымовой. Отучимся ль? А может быть, в июле По легкому жужжащему крылу Пчелу мы будем принимать за пулю, Как принимали пулю за пчелу? Так, значит, забывать еще не время О днях войны? И, может быть, опять Не дописав последних строк в поэме, Уеду (и тебе не привыкать!). Когда на броневых автомобилях Вернемся мы, изъездив полземли, Не спрашивайте, скольких мы убили,— Спросите раньше — скольких мы спасли.
Украине моей
Евгений Долматовский
Украина, Украйна, Украина, Дорогая моя! Ты разграблена, ты украдена, Не слыхать соловья.Я увидел тебя распятою На немецком штыке И прошел равниной покатою, Как слеза по щеке.В торбе путника столько горести, Нелегко пронести. Даже землю озябшей горстью я Забирал по пути.И леса твои, и поля твои — Все забрал бы с собой! Я бодрил себя смертной клятвою — Снова вырваться в бой. Ты лечила мне раны ласково, Укрывала, когда, Гусеничною сталью лязгая, Подступала беда. Все ж я вырвался, вышел с запада К нашим, к штабу полка, Весь пропитанный легким запахом Твоего молока. Жди теперь моего возвращения, Бей в затылок врага. Сила ярости, сила мщения, Как любовь, дорога. Наша армия скоро ринется В свой обратный маршрут. Вижу — конница входит в Винницу, В Киев танки идут. Мчатся лавою под Полтавою Громы наших атак. Наше дело святое, правое. Будет так. Будет так!
Олень
Евгений Долматовский
Июль зеленый и цветущий. На отдых танки стали в тень. Из древней Беловежской пущи Выходит золотой олень. Короною рогов ветвистых С ветвей сбивает он росу И робко смотрит на танкистов, Расположившихся в лесу. Молчат угрюмые солдаты, Весь мир видавшие в огне. Заряженные автоматы Лежат на танковой броне. Олений взгляд, прямой и юный, Как бы навеки удивлен, Ногами тонкими, как струны, Легко перебирает он. Потом уходит в лес обратно, Спокоен, тих и величав, На шкуре солнечные пятна С листвой пятнистою смешав.