Родная деревня
Стоит моя деревня на горке некрутой. Родник с водой студеной от нас подать рукой. Мне всё вокруг отрадно, мне вкус воды знаком, Люблю душой и телом я всё в краю моем.
Здесь бог вдохнул мне душу, я свет увидел здесь, Молитву из Корана впервые смог прочесть, Впервые здесь услышал слова пророка я, Судьбу его узнал я и путь тяжелый весь.
Запомнились навеки событья детских лет, Нет времени счастливей, забав беспечней нет. Я помню, как, бывало, по черной борозде Шагал со старшим братом я за сохою вслед.
Я многое увижу — ведь жизнь еще длинна. И ждет меня, наверно, дорога не одна; Но только где б я ни был и что б ни делал я — Ты в памяти и сердце, родная сторона!
Похожие по настроению
Земляку
Александр Твардовский
Нет, ты не думал,- дело молодое,- Покуда не уехал на войну, Какое это счастье дорогое — Иметь свою родную сторону.Иметь, любить и помнить угол милый, Где есть деревья, что отец садил, Где есть, быть может, прадедов могилы, Хотя б ты к ним ни разу не ходил;Хотя б и вовсе там бывал не часто, Зато больней почувствовал потом, Какое это горькое несчастье — Вдруг потерять тот самый край и дом,Где мальчиком ты день встречал когда-то, Почуяв солнце заспанной щекой, Где на крыльце одною нянчил брата И в камушки играл другой рукой.Где мастерил ему с упорством детским Вертушки, пушки, мельницы, мечи… И там теперь сидит солдат немецкий, И для него огонь горит в печи.И что ему, бродяге полумира, В твоем родном, единственном угле? Он для него — не первая квартира На пройденной поруганной земле.Он гость недолгий, нет ему расчета Щадить что-либо, все — как трын-трава: По окнам прострочит из пулемета, Отцовский садик срубит на дрова… Он опоганит, осквернит, отравит На долгий срок заветные места. И даже труп свой мерзкий здесь оставит — В земле, что для тебя священна и чиста. Что ж, не тоскуй и не жалей, дружище, Что отчий край лежит не на пути, Что на свое родное пепелище Тебе другой дорогою идти. Где б ни был ты в огне передних линий — На Севере иль где-нибудь в Крыму, В Смоленщине иль здесь, на Украине,- Идешь ты нынче к дому своему. Идешь с людьми в строю необозримом,- У каждого своя родная сторона, У каждого свой дом, свой сад, свой брат любимый, А родина у всех у нас одна…
Арбатский дворик
Булат Шалвович Окуджава
…А годы проходят, как песни. Иначе на мир я гляжу. Во дворике этом мне тесно, и я из него ухожу. Ни почестей и ни богатства для дальних дорог не прошу, но маленький дворик арбатский с собой уношу, уношу. В мешке вещевом и заплечном лежит в уголке небольшой, не слывший, как я, безупречным тот двор с человечьей душой. Сильнее я с ним и добрее. Что нужно еще? Ничего. Я руки озябшие грею о теплые камни его.
Родной земле
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод А. Ахматовой Хоть юнцом с тобой расстался, преданный иной судьбе, Заказанье, видишь, снова возвратился я к тебе. Эти земли луговые, чувства издали маня, Память мучая, вернули на родной простор меня. Пусть несчастным сиротою в этом я возрос краю, Пусть томили униженья юность горькую мою, — Времена те миновали, птицей улетели прочь, Дни былые вспоминаю, как с дурными снами ночь. Хоть твои хлестали волны — не пошел мой челн на дно, Хоть твое палило пламя — не сожгло меня оно, И поэтому я понял, край мой, истину одну, Что душа равно приемлет и огонь твой, и волну. Я постиг, что всё священно: и овин твой, и ручей, И гумно твое, и степи, и дороги средь полей, И весна твоя, и осень, лето знойное, зима, Белые чулки, да лапти, да онучи, да сума. И овчарки, и бараны — вся родная сторона. Любо мне и то, что плохо, даже то, чем ты бедна.
Тоска по родине
Иван Козлов
С любовью вечною, святой Я помню о стране родной, Где жизнь цвела; Она мне видится во сне. Земля родная, будь ты мне Всегда мила!Бывало, мы пред огоньком Сидим с родимой вечерком — Сестра и я, Поем, смеемся, — полночь бьет — И к сердцу нас она прижмет, Благословя.Я вижу тихий, синий пруд, Как ивы с тростником растут На берегах; И лебедь вдоль него летит, И солнце вечера торит В его волнах.И нижу я: невдалеке Зубчатый замок на реке В тиши стоит С высокой башней, и на ней Я слышу, мнится, в тме ночей, Как медь гудит.И как я помню, как люблю Подругу милую мою! О! где ж она? Бывало, в лес со мной пойдет, Цветов, клубники наберет… Мила, нежна!Когда ж опять увижу Мою Сияну, лес, поля И над рекой Тот сельский домик, оде я жил?.. О, будь, всегда будь сердцу мил, Мой край родной!
Детство
Иван Суриков
Вот моя деревня: Вот мой дом родной; Вот качусь я в санках По горе крутой; Вот свернулись санки, И я на бок — хлоп! Кубарем качуся Под гору, в сугроб. И друзья-мальчишки, Стоя надо мной, Весело хохочут Над моей бедой. Всё лицо и руки Залепил мне снег… Мне в сугробе горе, А ребятам смех! Но меж тем уж село Солнышко давно; Поднялася вьюга, На небе темно. Весь ты перезябнешь, — Руки не согнёшь, — И домой тихонько, Нехотя бредёшь. Ветхую шубёнку Скинешь с плеч долой; Заберёшься на печь К бабушке седой. И сидишь, ни слова… Тихо всё кругом; Только слышишь: воет Вьюга за окном. В уголке, согнувшись, Лапти дед плетёт; Матушка за прялкой Молча лён прядёт. Избу освещает Огонёк светца; Зимний вечер длится, Длится без конца… И начну у бабки Сказки я просить; И начнёт мне бабка Сказку говорить: Как Иван-царевич Птицу-жар поймал, Как ему невесту Серый волк достал. Слушаю я сказку — Сердце так и мрёт; А в трубе сердито Ветер злой поёт. Я прижмусь к старушке… Тихо речь журчит, И глаза мне крепко Сладкий сон смежит. И во сне мне снятся Чудные края. И Иван-царевич — Это будто я. Вот передо мною Чудный сад цветёт; В том саду большое Дерево растёт. Золотая клетка На сучке висит; В этой клетке птица Точно жар горит; Прыгает в той клетке, Весело поёт, Ярким, чудным светом Сад весь обдаёт. Вот я к ней подкрался И за клетку — хвать! И хотел из сада С птицею бежать. Но не тут-то было! Поднялся шум-звон; Набежала стража В сад со всех сторон. Руки мне скрутили И ведут меня… И, дрожа от страха, Просыпаюсь я. Уж в избу, в окошко, Солнышко глядит; Пред иконой бабка Молится, стоит. Весело текли вы, Детские года! Вас не омрачали Горе и беда.
Тоска по родине!..
Марина Ивановна Цветаева
Тоска по родине! Давно Разоблаченная морока! Мне совершенно все равно — Где — совершенно одинокой Быть, по каким камням домой Брести с кошелкою базарной В дом, и не знающий, что — мой, Как госпиталь или казарма. Мне все равно, каких среди Лиц ощетиниваться пленным Львом, из какой людской среды Быть вытесненной — непременно — В себя, в единоличье чувств. Камчатским медведем без льдины Где не ужиться (и не тщусь!), Где унижаться — мне едино. Не обольщусь и языком Родным, его призывом млечным. Мне безразлично, на каком Непонимаемой быть встречным! (Читателем, газетных тонн Глотателем, доильцем сплетен...) Двадцатого столетья — он, А я — до всякого столетья! Остолбеневши, как бревно, Оставшееся от аллеи, Мне все — равны, мне всё — равно; И, может быть, всего равнее — Роднее бывшее — всего. Все признаки с меня, все меты, Все даты — как рукой сняло: Душа, родившаяся — где-то. Так край меня не уберег Мой, что и самый зоркий сыщик Вдоль всей души, всей — поперек! Родимого пятна не сыщет! Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст, И всё — равно, и всё — едино. Но если по дороге — куст Встает, особенно — рябина...
Среди бесчисленных светил
Николай Степанович Гумилев
Среди бесчисленных светил Я вольно выбрал мир наш строгий И в этом мире полюбил Одни весёлые дороги. Когда тревога и тоска Мне тайно в душу проберётся, Я вглядываюсь в облака, Пока душа не улыбнётся. И если мне порою сон О милой родине приснится, Я так безмерно удивлён, Что сердце начинает биться. Ведь это было так давно И где-то там, за небесами. Куда мне плыть — не всё ль равно, И под какими парусами?
Возвращение на родину
Сергей Александрович Есенин
Я посетил родимые места, Ту сельщину, Где жил мальчишкой, Где каланчой с березовою вышкой Взметнулась колокольня без креста. Как много изменилось там, В их бедном, неприглядном быте. Какое множество открытий За мною следовало по пятам. Отцовский дом Не мог я распознать: Приметный клен уж под окном не машет, И на крылечке не сидит уж мать, Кормя цыплят крупитчатою кашей. Стара, должно быть, стала... Да, стара. Я с грустью озираюсь на окрестность: Какая незнакомая мне местность! Одна, как прежняя, белеется гора, Да у горы Высокий серый камень. Здесь кладбище! Подгнившие кресты, Как будто в рукопашной мертвецы, Застыли с распростертыми руками. По тропке, опершись на подожок, Идет старик, сметая пыль с бурьяна. *«Прохожий! Укажи, дружок, Где тут живет Есенина Татьяна?»* *«Татьяна... Гм... Да вон за той избой. А ты ей что? Сродни? Аль, может, сын пропащий?»* «Да, сын. Но что, старик, с тобой? *Скажи мне, Отчего ты так глядишь скорбяще?»* *«Добро, мой внук, Добро, что не узнал ты деда!..»* «Ах, дедушка, ужели это ты?» И полилась печальная беседа Слезами теплыми на пыльные цветы. . . . . . . . . . . . . . . . . . . «Тебе, пожалуй, скоро будет тридцать... А мне уж девяносто... Скоро в гроб. Давно пора бы было воротиться». Он говорит, а сам все морщит лоб. «Да!.. Время!.. Ты не коммунист?» «Нет!..» «А сестры стали комсомолки. Такая гадость! Просто удавись! Вчера иконы выбросили с полки, На церкви комиссар снял крест. Теперь и богу негде помолиться. Уж я хожу украдкой нынче в лес, Молюсь осинам... Может, пригодится... Пойдем домой — Ты все увидишь сам». И мы идем, топча межой кукольни. Я улыбаюсь пашням и лесам, А дед с тоской глядит на колокольню. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . «Здорово, мать! Здорово!» — И я опять тяну к глазам платок. Тут разрыдаться может и корова, Глядя на этот бедный уголок. На стенке календарный Ленин. Здесь жизнь сестер, Сестер, а не моя, — Но все ж готов упасть я на колени, Увидев вас, любимые края. Пришли соседи... Женщина с ребенком. Уже никто меня не узнает. По-байроновски наша собачонка Меня встречала с лаем у ворот. Ах, милый край! Не тот ты стал, Не тот. Да уж и я, конечно, стал не прежний. Чем мать и дед грустней и безнадежней, Тем веселей сестры смеется рот. Конечно, мне и Ленин не икона, Я знаю мир... Люблю мою семью... Но отчего-то все-таки с поклоном Сажусь на деревянную скамью. «Ну, говори, сестра!» И вот сестра разводит, Раскрыв, как Библию, пузатый «Капитал», О Марксе, Энгельсе... Ни при какой погоде Я этих книг, конечно, не читал. И мне смешно, Как шустрая девчонка Меня во всем за шиворот берет... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . По-байроновски наша собачонка Меня встречала с лаем у ворот.
Там небеса и воды ясны!..
Василий Андреевич Жуковский
Там небеса и воды ясны! Там песни птичек сладкогласны! О родина! все дни твои прекрасны! Где б ни был я, но все с тобой Душой. Ты помнишь ли, как под горою, Осеребряемый росою, Белелся луч вечернею порою И тишина слетала в лес С небес? Ты помнишь ли наш пруд спокойный, И тень от ив в час полдня знойный, И над водой от стада гул нестройный, И в лоне вод, как сквозь стекло, Село? Там на заре пичужка пела; Даль озарялась и светлела; Туда, туда душа моя летела: Казалось сердцу и очам - Все там!..
Родные края
Юрий Иосифович Визбор
Из разлук, из дорог, из краёв отдалённых Каждый день вижу я странный дом у реки, Занавеску в окне между веток зелёных — Там мои дорогие живут старики. И в дождях и в пурге я шагаю упрямо, По другим адресам писем слать не хочу, А на солнце с крыльца смотрит старая мама — Кто идёт там тропинкой? Не я ли иду? Я приду, я приду, все дела я заброшу И увижу тогда то, что видел во сне: Кто-то молча стоит у калитки заросшей, Кто-то там приоткрыл занавеску в окне. Мы ушли далеко, слышен гул перекличек — Мы сквозь космос летим голубою звездой. Но у русских людей есть старинный обычай Возвращаться из странствий в родное гнездо.
Другие стихи этого автора
Всего: 27Ребенку
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Дружок, не бойся шурале, ведьм не бойся и чертей, Никто, поверь мне, отродясь не встречал таких гостей. Такие вымыслы, дружок, — лишь туман былых времен; Не устрашает, а смешит нас шайтан былых времен. Для упыря нет пустыря, логова для беса нет; Для недотепы шурале девственного леса нет. Так постарайся же, дружок, все науки изучить И вскоре правду ото лжи ты сумеешь отличить.
Дитя и мотылёк
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод В.Думаевой-Валиевой Дитя Мотылёк, мотылёк, Расскажи мне, дружок: Целый день ты летал, Как же ты не устал? Что ты ел? Что видал, Пока всюду летал? Расскажи про своё Мне житьё и бытьё. Мотылёк Я живу по полям, По лесам и лугам, В ясный день на свету Веселюсь на лету. Солнце летнего дня Нежит, холит меня, А цветов аромат Утоляет мой глад. Добрым будь. Коротка, День — вся жизнь мотылька, Пожалей, полюби, Ты меня не губи.
Татарская молодежь
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод С. Северцева Горд я нашей молодежью: как смела и как умна! Просвещением и знаньем словно светится она. Всей душой стремясь к прогрессу, новой мудрости полны, Водолазы дна морского, — нам такие и нужны! Пусть мрачны над нами тучи, грянет гром, дожди пойдут, И мечтанья молодежи к нам на землю упадут. По вершинам, по долинам зашумят потоки вод. Грянут битвы за свободу, сотрясая небосвод. Пусть народ наш твердо верит всей измученной душой: Заблестят кинжалы скоро, близок день борьбы святой. И с оправою пустою пусть не носит он кольца: Настоящие алмазы — наши верные сердца!
Сознание
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Однажды мы в пятом году проснулись, встречая рассвет, И кто-то призвал нас: трудись, святой исполняя завет! Увидев, как низко горит на утреннем небе звезда, Мы поняли: кончилась ночь, настала дневная страда. Душою мы были чисты, была наша вера светла, Но слепы мы были еще, с лица еще грязь не сошла. Поэтому мы отличить друзей от врагов не могли, Нам часто казался шайтан достойнейшим сыном земли. Без умысла каждый из нас иной раз дурное творил, Пусть к своду восьмому небес откроет нам путь Джабраил. Друзья, как бы ни было там — навеки развеялась тьма. За дело! Нам ясность нужна: глаз ясность и ясность ума.
Восход солнца с Запада
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Если с Запада солнце взойдет, нам наступит конец — Так предсказывал в книгах священных мудрец. Солнце ясной науки на Западе ныне взошло. Что же медлит Восток, что в сомнении хмурит чело? 1912
На русской земле
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод С. Липкина На русской земле проложили мы след, Мы — чистое зеркало прожитых лет. С народом России мы песни певали, Есть общее в нашем быту и морали, Один за другим проходили года, — Шутили, трудились мы вместе всегда. Вовеки нельзя нашу дружбу разбить, Нанизаны мы на единую нить. Как тигры, воюем, нам бремя не бремя, Как кони, работаем в мирное время. Мы — верные дети единой страны, Ужели бесправными быть мы должны?
В память о «Бакыргане»
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Вот городская чайхана, Сынками байскими она Полным-полна, полным-полна. Кому же, как не мне, страдать? Они гуляют широко, Пьют пиво, режутся в очко,— За счет отцов кутить легко! Кому же, как не мне, страдать? Здесь папиросами «Дюшес» Дымит компания повес, Вселился в них разврата бес— Кому же, как не мне, страдать? Невежеству их края нет, Журналов им неведом свет, Объял их сон во цвете лет. Кому же, как не мне, страдать? Ушел я. Но мне и сейчас его жаль, Жаль сто раз, и тысячу раз его жаль. И шел я в метель по пути своему, Лишь доброе слово оставив ему… 1906
О, перо
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод Анны Ахматовой О, перо! Пусть горе сгинет, светом радости свети! Помоги, пойдем с тобою мы по верному пути! Нас, в невежестве погрязших, нас, лентяев с давних пор, Поведи к разумной цели, — тяжек долгий наш позор! Ты возвысила Европу до небесной высоты, От чего же нас, взлосчастных, опустила низко ты? Неужели быть такими мы навек обречены И впостылом униженьи жизнь свою влачить должны? Призови народ к ученью, пусть лучи твои горят! Объясни глупцам, как вреден беспросветья черный яд! Сделай так, чтобы считали черным черное у нас! Чтобы белое признали только белым — без прикрас! Презирай обиды глупых, презирай проклятья их! Думай о народном благе, думай о друзьях своих! Слава наших дней грядущих, о перо, — подарок твой. И, удвоив силу зренья, мы вперед пойдем с тобой. Пусть не длятся наши годы в царстве косности и тьмы! Пусть из мрака преисподней в царство света выйдем мы! Всех краев магометане охают из года в год: «О, за что судьбою черной был наказан наш народ?!» О, перо, опорой нашей и величьем нашим будь! Пусть исчезнет безвозвратно нищеты и горя путь!
Татарским девушкам
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Перевод В. Державина Мне по нраву изгиб ваших тонких бровей, Завитки непослушные темных кудрей. Ваши тихие речи, что сердце влекут, Ваши очи, прозрачные, как изумруд. Ваши губы, что слаще, чем райский кавсар, Чья улыбка — живущим как сладостный дар. Я люблю вашу стройность, движений красу, — Без корсета любая тонка в поясу. А особенно груди — они так нежны, Как два солнца весенних, две светлых луны. Вас за белые шеи люблю обнимать, В ваших юных объятьях люблю замирать. О, как трогательны этот «джим», этот «мим» В вашем лепете сладком: «дустым» и «джаным»! В вас любезны не меньше мне, чем красота, Целомудренность гордая и чистота. И настолько мне мил ваш калфак парчевой, Лишь взгляну на него — и хожу сам не свой. Так что если ишан иль блаженный хазрет Прямо в рай мне когда-либо выдаст билет, Но коль, гурия, выйдя навстречу, как вы, Не украсит калфаком своей головы И не скажет мне: «Здравствуй, джаным!» — не войду В этот рай, пусть я в адскую бездну паду! Лишь невежество ваше не нравится мне, Что вас держит в затворе, во тьме, в тишине. Жены мулл мне не нравятся тоже ничуть, Вас так ловко умеющие обмануть. Любят вас, если нянчите вы их детей, Ну, а мойте полы — полюбят сильней. У невежества все вы берете урок. Жизнь во тьме — вот учения нашего прок! Ваша школа — с телятами рядом, в углу. Вы сидите, «иджек» бормоча, на полу. От природы вы — золото, нет вам цены. Но погрязнуть в невежестве обречены. В слепоте вы проводите жизнь, и — увы! — Ваши дочери так же несчастны, как вы. Вы как будто продажный товар на земле, Вы бредете, как стадо, покорны мулле, Но ведь вы же не овцы! Поверьте, я прав, Что достойны вы всех человеческих прав! Не пора ль отрешиться от этих оков! Не пора ли уйти вам из этих тисков! И не верьте Сайдашу, он злобою пьян, Он — невежда, над всеми невеждами хан.
Две дороги
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
В этом мире две дороги: если первой ты пойдешь — Будешь счастлив, а второю — только знание найдешь. Все в твоих руках: будь мудрым, но живи, подавлен злом, А когда ты хочешь счастья — будь невеждой, будь ослом!
Вступающим в жизнь
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Дети! Вам, наверно, скучно в школе? Может быть, томитесь вы в неволе? Сам, ребенком, я скучал, бывало, Мысль моя свободу призывала. Вырос я. Мечты сбылись: гляди-ка, Вот я взрослый, сам себе владыка! Выйду в путь я — без конца, без края Легкой жизнью весело играя. Буду я шутить, шалить, смеяться: Я — большой, мне некого бояться! Так решив, я в жизнь вступил с надеждой. Оказался я, увы, невеждой. Нет свободы на моей дороге, Счастья нет, ходить устали ноги. Долго брел я в поисках веселья, Лишь теперь увидел жизни цель я. Жизни цель — упорный труд высокий. Лень, безделье — худшие пороки. Пред народом долг свой исполняя, Сей добро — вот жизни цель святая! Если вдруг я чувствую усталость, Видя — много мне пройти осталось, Я в мечтаньях возвращаюсь к школе, Я тоскую по своей «неволе»; Говорю: «Зачем я взрослый ныне И от школьной отошел святыни? Почему никем я не ласкаем? Не зовусь Апушем, а Тукаем?»
Кисонька
Габдулла Мухамедгарифович Тукай
Сон Положив на лапки рыльце, сладко-сладко спит она, Но с пискливым мышьим родом и во сне идет война. Вот за мышкою хвостатой погналась… как наяву И, догнавши, тотчас в горло ей впилась… как наяву. Снится ей: сейчас на крыше кошки ловят воробьев И мурлычут — видно, рады, что у них удачен лов… Псы не портят настроенья, не видны и не слышны. Спит она в покое полном, видя радужные сны. Пробуждение Встала кисонька, зевнула, широко раскрыла пасть, Потянулась, облизнулась и опять зевнула всласть. Вот усами шевельнула, лапкой ухо поскребла, Спину выгнула дугою, взглядом стены обвела. И опять глаза закрыла. Тишина стоит кругом. Неохота разбираться ни в хорошем, ни в плохом. Вновь потягиваться стала, сонную сгоняя лень, — Это делают все кошки и все люди каждый день. Умная задумчивость и удивление Вот уселася красиво, принимая умный вид, Призадумалась — и сразу весь огромный мир забыт. Совершенно невозможно знать теченье дум ее: То ль прогресс племен кошачьих занимает ум ее, Или то, что в лапы кошкам мыши сами не идут, Или то, что зря у птичек крылья быстрые растут, Или то, что кур и уток трогать ей запрещено, Молоко лакать из крынки ей в подвале не дано. То ли думает о пище — той, что съедена вчера, То ль о том, что пуст желудок, что поесть давно пора. Только чу! Раздался где-то еле-еле слышный звук — И развеялись мечтанья, оживилось сердце вдруг. Что там? Может быть, за печкой мышка хитрая ползет? Или, может, это крыса доску под полом грызет? Протянул ли паутину тут поблизости паук? И, к нему попавши в лапы, муха стонет там от мук? Что случилось? Неизвестно, — знают кошки лишь одни. Видно только, как блеснули у нее в глазах огни. Тонкая наблюдательность Встала, важное почуяв: не погас природный дар! Уши тихо шевелятся, каждый глаз как желтый шар. Тут поблизости для кошки несомненно что-то есть! Что же, радость или горе? Вот опять забота есть. Ждет. Огонь уже зажегся, разгоняя в доме мрак. Перед зеркалом хозяйка поправляет свой калфак. В этот вечер богачиха в дом один приглашена, И в гостях, конечно, хочет покрасивей быть она. Оттого она и кошку не кормила, может быть: По такой причине важной кошку можно и забыть! И глядит печально кошка: вновь голодное житье! Всё готовы продырявить желтые глаза ее. Надежда и разочарование Посмотрите-ка! Улыбкой рыльце всё озарено, Пусть весь мир перевернется, нашей кошке всё равно. Знает острое словечко хитрый кисонькин язык. Но до времени скрывает, зря болтать он не привык. Но прошло одно мгновенье, вновь является она. Что же с кошечкой случилось? Почему она грустна? Обмануть людей хотела, улыбаясь без конца, Всё надеялась — за это ей дадут поесть мясца. Всё напрасно! Оттого-то у нее печальный вид, И опять она горюет, вновь душа ее болит. Страдание и неизвестность Так никто и не дал пищи! Как ей хочется поесть! Стонет, жалобно мяучит — этих мук не перенесть. Сводит голодом желудок. Как приходится страдать! На лице печаль, унынье: трудно хлеб свой добывать. Вдруг какой-то звук раздался от нее невдалеке. Мигом кисонька забыла о печали, о тоске. Что за шорох? Что там — люди иль возня мышей и крыс? Сделались глаза большими, уши кверху поднялись. Неизвестно, неизвестно! Кто там — друг ее иль враг? Что сулит ей этот шорох — много зла иль много благ? Притворяется безразличной Вот поставили ей чашку с теплым сладким молоком, Но притворщица как будто и не думает о нем. Хоть и очень кушать хочет, хоть и прыгает душа, Как суфий к еде подходит, не волнуясь, не спеша. Показать она желает, что совсем не голодна, Что обжорством не страдает, что не жадная она. Из-за жадности побои доставались ей не раз — У нее от тех побоев сердце ноет и сейчас. Подготовка к нападению и лень от сытости Вот она прижала уши и на землю прилегла, — Что бы ни зашевелилось, прыгнет вмиг из-за угла. Приготовилась к охоте и с норы не сводит глаз: Серой мышки тонкий хвостик показался там сейчас. Или мальчики бумажку тащат, к нитке привязав? Что-то есть. Не зря притихла — знаем мы кошачий нрав. Но взгляните — та же кошка, но какой беспечный вид! Разлеглась она лентяйкой: ведь ее желудок сыт. Как блаженно отдыхает эта кошка-егоза. Незаметно закрывает золотистые глаза. Пусть теперь поспит. Вы кошку не тревожьте, шалуны. Игры — после, а покуда пусть досматривает сны. Материнство Милосердие какое! Умиляется душа! На семью кошачью с лаской каждый смотрит не дыша. Моет, лижет мать котенка, балует, дрожит над ним. «Дитятко, — она мурлычет, — свет очей моих, джаным!» Из проворной резвой кошки стала матерью она, И заботы материнской наша кисонька полна! От раздумья к удовольствию Вот она вперилась в точку и с нее не сводит глаз. Над каким она вопросом призадумалась сейчас? В голове мелькают мысли — нам о них не знать вовек, Но в глазах ее раздумье замечает человек. Наконец она устала над вопросом размышлять, Удовольствию, покою предалась она опять. Страх — гнев и просто страх Вот над кошкой и котенком палка злая поднята, Как известно, бедных кошек не жалеет палка та. Мать боится и котенок — нрав их трудно изменить, Но со страхом материнским страх котенка не сравнить. Кошка-мать готова лапкой палку бить, кусать сапог, А котенок испугался — и со всех пустился ног. Наслаждение и злость Спинку ласково ей гладят, чешут острое ушко, Ах, теперь-то наслажденье кошки этой велико! Тихой радости и счастья наша кисонька полна, Ротик свой полуоткрыла в умилении она. Голова склонилась набок, слезы искрятся в глазах. Ах, счастливое мгновенье! Где былая боль и страх! Удивительно, чудесно жить на свете, говорят, Так-то так, но в мире этом разве всё идет на лад? Всё непрочно в этом мире! Так уж, видно, повелось: Радость с горем под луною никогда не ходят врозь. Гость какой-то неуклюжий хвост ей больно отдавил Или зря по спинке тростью изо всех ударил сил. От обиды этой тяжкой кошка злобою полна, Каждый зуб и каждый коготь точит на врага она. Дыбом шерсть на ней, и дышит злостью каждый волосок, Мщенье страшное готовит гостю каждый волосок. Всё кончилось! Вот она, судьбы превратность! Мир наш — суета сует: Нашей кисоньки веселой в этом мире больше нет! Эта новость очень быстро разнеслась. И вот теперь Там, в подполье, верно, праздник, пир горой идет теперь. Скачут мыши, пляшут крысы: жизнь теперь пойдет на лад! Угнетательница-кошка спит в могиле, говорят. Некролог В мир иной ушла ты, кошка, не познав земных отрад. Знаю: в святости и вере ты прошла уже Сират. Лютый враг мышей! Хоть было много зла в твоих делах, Спи спокойно в лучшем мире! Добр и милостив аллах! Весь свой век ты охраняла от мышей наш дом, наш хлеб, И тебе зачтется это в книге праведной судеб. Как тебя я вспомню, кошка, — жалость за сердце берет. Даже черви осмелели, а не то что мыший род. Ты не раз была мне, друг мой, утешеньем в грустный час. Знал я радостей немало от смешных твоих проказ. А когда мой дед, бывало, на печи лежал, храпя, Рядышком и ты дремала, всё мурлыча про себя. Ты по целым дням, бывало, занята была игрой, Боли мне не причиняя, ты царапалась порой. Бялиши крала на кухне, пищу вкусную любя, И за это беспощадно били палкою тебя. Я, от жалости рыдая, бегал к матушке своей, Умолял ее: «Не надо, кошку бедную не бей!» Жизнь прошла невозвратимо. Не жалеть о ней нельзя. В этом мире непрестанно разлучаются друзья. Пусть аллах наш милосердный вечный даст тебе покой! А коль свидимся на небе, «мяу-мяу» мне пропой!