Поэт

Габдулла Мухамедгарифович Тукай

Пускай состарюсь я, беспомощен и сед, И стан согнется мой под грузом трудных лет, Душе состариться не дам я никогда, Она останется сильна и молода. Пока огонь стиха живет в груди моей, Я годен для борьбы, я старости сильней. Ясна душа певца, весна в душе навек, Она не знает зим, ей неизвестен снег. Пускай состарюсь я — не стану стариком, Что богу молится да мелет языком. На печку не взберусь, вздыхая тяжело,- Возьму я от стихов мне нужное тепло. А смерть придет ко мне — я громко запою, И даже Азраил услышит песнь мою. Пусть в землю я сойду,- спою в последний раз: «Я ухожу, друзья! Я оставляю вас…»

Похожие по настроению

Ода LVI (из Анакреона)

Александр Сергеевич Пушкин

Поредели, побелели Кудри, честь главы моей, Зубы в деснах ослабели, И потух огонь очей. Сладкой жизни мне не много Провожать осталось дней: Парка счет ведет им строго, Тартар тени ждет моей. Но воскреснем из-под спуда, Всяк навеки там забыт: Вход туда для всех открыт — Нет исхода уж оттуда.

Престарелый казак

Алексей Кольцов

Зачем так скоро скрылась ты, Казачья юность удалая? О жизнь залётная, драгая, Где ты теперь, где ты? Бывало, смелая рука Сверкнуть булатом не робела, И в буйной груди казака Отвага бурная горела Неугасаемым огнём. Без страха, робости, — с мечом Я в огнь и полымя бросался, С отрядом целым я встречался, Нещадно всех рубил, колол, Для всех с собою смерть я вёл. Бывало, чуждые дружины Едва лицо моё зазрят, — Уже валятся ряд на ряд На лоно стонущей долины. Теперь уж нет могучих сил! Осьмой десяток мне пробил. В мой угол старость заглянула И старость принесла с собой. Теперь трепещущей рукой Я смерть лениво отгоняю И умереть скорей желаю. Как после сечи, после драки, Бывало, ждал донец венца, Так ныне в курене бурлака Он ждёт последнего конца. Ах! лучше б с именем героя В дыму, в огне, средь пуль и боя Врагу насунуться на меч И на долине чести лечь, Чем здесь в безвестности постылой Томиться над своей могилой.

Степная дудка

Арсений Александрович Тарковский

IЖили, воевали, голодали, Умирали врозь, по одному. Я не живописец, мне детали Ни к чему, я лучше соль возьму.Из всего земного ширпотреба Только дудку мне и принесли: Мало взял я у земли для неба, Больше взял у неба для земли.Я из шапки вытряхнул светила, Выпустил я птиц из рукава. Обо мне земля давно забыла, Хоть моим рифмовником жива.IIНа каждый звук есть эхо на земле. У пастухов кипел кулеш в котле, Почесывались овцы рядом с нами И черными стучали башмачками. Что деньги мне? Что мне почет и честь В степи вечерней без конца и края? С Овидием хочу я брынзу есть И горевать на берегу Дуная, Не различать далеких голосов, Не ждать благословенных парусов.IIIIГде вьюгу на латынь Переводил Овидий, Я пил степную синь И суп варил из мидий.И мне огнем беды Дуду насквозь продуло, И потому лады Поют как Мариула,И потому семья У нас не без урода И хороша моя Дунайская свобода.Где грел он в холода Лепешку на ладони, Там южная звезда Стоит на небосклоне.IVЗемля неплодородная, степная, Горючая, но в ней для сердца есть Кузнечика скрипица костяная И кесарем униженная честь.А где мое грядущее? Бог весть. Изгнание чужое вспоминая, С Овидием и я за дестью десть Листал тетрадь на берегу Дуная.За желть и жёлчь любил я этот край И говорил:- Кузнечик мой, играй!- И говорил:- Семь лет пути до Рима!Теперь мне и до степи далеко. Живи хоть ты, глоток сухого дыма, Шалаш, кожух, овечье молоко.

Размышления возле дома, где жил Тициан Табидзе

Булат Шалвович Окуджава

Берегите нас, поэтов. Берегите нас. Остаются век, полвека, год, неделя, час, три минуты, две минуты, вовсе ничего… Берегите нас. И чтобы все — за одного.Берегите нас с грехами, с радостью и без. Где-то, юный и прекрасный, ходит наш Дантес. Он минувшие проклятья не успел забыть, но велит ему призванье пулю в ствол забить.Где-то плачет наш Мартынов, поминает кровь. Он уже убил однажды, он не хочет вновь. Но судьба его такая, и свинец отлит, и двадцатое столетье так ему велит.Берегите нас, поэтов, от дурацких рук, от поспешных приговоров, от слепых подруг. Берегите нас, покуда можно уберечь. Только так не берегите, чтоб костьми нам лечь. Только так не берегите, как борзых — псари! Только так не берегите, как псарей — цари! Будут вам стихи и песни, и еще не раз… Только вы нас берегите. Берегите нас.

Старый Тютчев

Давид Самойлов

Всю дряблость ноября с шатанием и скрипом, Все всхлипыванья луж и шарканье дождя, И все разрывы струн в ночном канкане диком Я опишу потом, немного погодя.И скрою ту боязнь, что не дождусь рассвета, Хоть знаю — нет конца канкану и дождю, Хоть знаю, сколько дней до окончанья света. Об этом не скажу. Немного подожду.Что означает ночь? Что нас уже приперло. Приперло нас к стене. А время — к рубежу. Вот подходящий час, чтоб перерезать горло. Немного подожду. Покуда отложу.

Как над горячею золой…

Федор Иванович Тютчев

Как над горячею золой Дымится свиток и сгорает, И огнь, сокрытый и глухой, Слова и строки пожирает — Так грустно тлится жизнь моя И с каждым днем уходит дымом, Так постепенно гасну я В однообразье нестерпимом!.. О Небо, если бы хоть раз Сей пламень развился по воле — И, не томясь, не мучась доле, Я просиял бы — и погас!

Вечное

Николай Степанович Гумилев

Я в коридоре дней сомкнутых, Где даже небо тяжкий гнет, Смотрю в века, живу в минутах, Но жду Субботы из Суббот;Конца тревогам и удачам, Слепым блужданиям души… О день, когда я буду зрячим И странно знающим, спеши!Я душу обрету иную, Все, что дразнило, уловя. Благословлю я золотую Дорогу к солнцу от червя.И тот, кто шел со мною рядом В громах и кроткой тишине, — Кто был жесток к моим усладам И ясно милостив к вине;Учил молчать, учил бороться, Всей древней мудрости земли, — Положит посох, обернется И скажет просто: «мы пришли».

На смерть А.Н. Тютчева

Николай Языков

Огнем и силой дум прекрасных Сверкал возвышенный твой взор; Избытком чувств живых и ясных Твой волновался разговор; Грудь вдохновенно трепетала, Надежды славой горяча, И смелость гордо поднимала Твои могучие плеча! Потухли огненные очи, Умолкли вещие уста, Недвижно сердце; вечной ночи Тебя закрыла темнота. Прощай, товарищ! Были годы, Ты чашу сладкую пивал; В садах науки и свободы Ты поэтически гулял; Там создал ты, славолюбивый, Там воспитал, направил ты Свои кипучие порывы, Свои широкие мечты. И в дальний шум иного мира Тебя на громкие дела Моя восторженная лира Благословляла и звала; Ее приветственному звуку Как суеверно ты внимал, Как жарко дружескую руку Своею схватывал и жал! Под сенью сладостного света, Красуясь дивною красой, В твоих очах грядущи лета Веселой мчались чередой; В их утомительном обмане Ты ясно жребий свой читал, Им надмевался — и заране Торжествовал и ликовал. Пришли — и вот твоя могила! Крылатых мыслей быстрота, Надежды, молодость и сила — Все тлен, и миг, и суета!

Стилизованный осел

Саша Чёрный

(Ария для безголосых) Голова моя — темный фонарь с перебитыми стеклами, С четырех сторон открытый враждебным ветрам. По ночам я шатаюсь с распутными, пьяными Феклами, По утрам я хожу к докторам. Тарарам. Я волдырь на сиденье прекрасной российской словесности, Разрази меня гром на четыреста восемь частей! Оголюсь и добьюсь скандалёзно-всемирной известности, И усядусь, как нищий-слепец, на распутье путей. Я люблю апельсины и все, что случайно рифмуется, У меня темперамент макаки и нервы как сталь. Пусть любой старомодник из зависти злится и дуется И вопит: «Не поэзия — шваль!» Врешь! Я прыщ на извечном сиденье поэзии, Глянцевито-багровый, напевно-коралловый прыщ, Прыщ с головкой белее несказанно-жженой магнезии, И галантно-развязно-манерно-изломанный хлыщ. Ах, словесные, тонкие-звонкие фокусы-покусы! Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу. Кто не понял — невежда. К нечистому! Накося — выкуси. Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу… Попишу животом, и ноздрей, и ногами, и пятками, Двухкопеечным мыслям придам сумасшедший размах, Зарифмую все это для стиля яичными смятками И пойду по панели, пойду на бесстыжих руках…

Поэту

Варлам Тихонович Шаламов

В моем, еще недавнем прошлом, На солнце камни раскаля, Босые, пыльные подошвы Палила мне моя земля. И я стонал в клещах мороза, Что ногти с мясом вырвал мне, Рукой обламывал я слезы, И это было не во сне. Там я в сравнениях избитых Искал избитых правоту, Там самый день был средством пыток, Что применяются в аду. Я мял в ладонях, полных страха, Седые потные виски, Моя соленая рубаха Легко ломалась на куски. Я ел, как зверь, рыча над пищей. Казался чудом из чудес Листок простой бумаги писчей, С небес слетевший в темный лес. Я пил, как зверь, лакая воду, Мочил отросшие усы. Я жил не месяцем, не годом, Я жить решался на часы. И каждый вечер, в удивленье, Что до сих пор еще живой, Я повторял стихотворенья И снова слышал голос твой. И я шептал их, как молитвы, Их почитал живой водой, И образком, хранящим в битве, И путеводною звездой. Они единственною связью С иною жизнью были там, Где мир душил житейской грязью И смерть ходила по пятам. И средь магического хода Сравнений, образов и слов Взыскующая нас природа Кричала изо всех углов, Что, отродясь не быв жестокой, Успокоенью моему Она еще назначит сроки, Когда всю правду я пойму. И я хвалил себя за память, Что пронесла через года Сквозь жгучий камень, вьюги заметь И власть всевидящего льда Твое спасительное слово, Простор душевной чистоты, Где строчка каждая – основа, Опора жизни и мечты. Вот потому-то средь притворства И растлевающего зла И сердце все еще не черство, И кровь моя еще тепла.