Любовь Тифлисского повара
Маргарита, твой взор и ледяные бури острей, чем с барбарисом абxазури, душистей молодого лука сверx шашлыка, но, как полынь, моя любовь горька, чиxаю, сам не свой рычу навзрыд, — потерял я запаx вкусовой. Уже не различаю чеснока, острой бритвой мне сердце режет молодая луна — твоя золотая щека. Страдаю, как молодой Вэртэр, язык мой,- голый дьявол,- скоро попадет на вэртэл!.. Шен генацвали, шен черимэ, Мэримэ! Бросаю к твоим сливочным ногам бокал с колбасой и утопиться бегу в Куру — ВЕСЬ ГОРЯЩИЙ и босой!
Похожие по настроению
Песня
Александр Николаевич Радищев
Ужасный в сердце ад, Любовь меня терзает; Твой взгляд Для сердца лютый яд, Веселье исчезает, Надежда погасает, Твой взгляд, Ах, лютый яд. Несчастный, позабудь…. Ах, если только можно, Забудь, Что ты когда-нибудь Любил ее неложно; И сердцу коль возможно, Забудь Когда-нибудь. Нет, я ее люблю, Любить вовеки буду; Люблю, Терзанья все стерплю Ее не позабуду И верен ей пребуду; Терплю, А все люблю. Ах, может быть, пройдет Терзанье и мученье; Пройдет, Когда любви предмет, Узнав мое терпенье, Скончав мое мученье, Придет Любви предмет. Любви моей венец Хоть будет лишь презренье, Венец Сей жизни будь конец; Скончаю я терпенье, Прерву мое мученье; Конец Мой будь венец. Ах, как я счастлив был, Как счастлив я казался; Я мнил, В твоей душе я жил, Любовью наслаждался, Я ею величался И мнил, Что счастлив был. Все было как во сне, Мечта уж миновалась, Ты мне, То вижу не во сне, Жестокая, смеялась, В любови притворяла Ко мне, Как бы во сне. Моей кончиной злой Не будешь веселиться, Рукой Моей, перед тобой, Меч остр во грудь вонзится. Моей кровь претворится Рукой Тебе в яд злой.
Маргарита
Александр Петрович Сумароков
Въ холодны нѣкогда при вѣчерѣ часы, Предь шалашемь огонь грѣлъ дѣвушки красы. Къ пастушкѣ Марціянъ пошелъ ея любезный, И мыслитъ тако онъ: иль вѣкь я кончу слезный, Иль сихъ лишусь луговъ, сихъ рощей, сихъ я рѣкъ, И маргариты ахъ! Лишуся я на вѣкъ. Сіи струи тѣхъ мѣстъ не будутъ орошати, Ни здѣшни васильки тамъ нивы украшати. Сей пелепѣлъ моей тоски воспоминать, Ни ехо здѣшнихь мѣсть любови состонать: Малиновка пускай здѣсь пѣнье умножаетъ, И пѣнка нѣжности другихъ изображаетъ. Вѣщаетъ онъ пришедъ драгой сіи слова: Прости зѣленыхъ сихъ луговь на вѣкъ трава. Прости пастушка: я тобою огорчаюсь, И красныхъ сихъ долинъ на вѣки отлучаюсь И въ дальны отхожу отсель луга стѣня. Ты хочешь на всегда покинути меня? Мнѣ сей потребенъ вѣкъ хотя и не отраденъ. Колико вѣчеръ ссй, толико ты мнѣ хладенъ; Однако холодъ весь могла прогнати я; Дровами хижина согрѣлася моя: А сердца твоево я знать не согрѣваю; Хотя и никогда тебя не забываю. Не отвожу тебя отъ смутной мысли прочь: Въ весь день воображенъ мѣчтаеться и въ ночь: Мя теплы безъ тебя часы не услаждають, Ни хладны при тебѣ меня не охлаждають, Не вкусны ягоды, не пахнетъ и ясминъ: Поющихъ голосъ птицъ но внятенъ ни одинъ, Темнѣетъ солнца лучь, луна почти не блещеть, Струя въ источникѣ почти уже не плещетъ: А ужъ въ послѣдній разъ ты съ сею стороной. И разлучаешься на вѣки ты со мной! Когда бы ты меня дражайшая любила; Такъ ты бъ меня любя конечно не губила. Согласно ль твой языкъ со сердцемъ говоритъ! Начто передъ тобой огонь теперь горитъ? Не ради ли того чтобъ было льзя имъ жечься: Луга безъ дождика не должны ли испечься? Но должно ли и мнѣ всей страстію любя, Въ горячности моей истаять отъ тебя? Я мучусь, Марціянъ, еще тебя и зляе; Ты милъ; но дѣвство мнѣ еще тебя миляе. Хотя бъ хотѣла я, къ тебѣ не премѣнюсь: По гробъ тебя люблю: до гроба не склонюсь. Ты знаешь мой отецъ на бракъ соизволяеть; Но мачиха мои забавы удаляетъ. Ну что жъ бы для тебя я здѣлати могла? Съ одной страны лучи: съ другой густая мгла, Съ одной страны ужо заря на оризонтѣ, Съ другія ревъ въ лѣсу и грозна буря въ понтѣ. Преодолѣемъ то; вить мачиха не звѣрь, Почто же мучимся съ тобою мы теперь? Прекрасна лилія къ сорвенью процвѣтанъ, И снѣгъ лугомъ весной ко очищенью таетъ. На всѣ животныя ты очи возведи: И такъ какъ и они ты дни распоряди: И звѣри и скоты и птицы жаръ сугубятъ; Не всѣ ни дышущи горя другъ друга любятъ? Горячностію сей вся тварь распложена, Твоя ль едина кровь беспрочно зазжена? Беспрочно ль сей костеръ курится предъ тобою? Едина ль будеть ты беспрочности рабою? Не для тово ли мнить беспрочно ты горѣть, Дабы я могъ тобой скоряе умерѣть? Когда мнѣ пламень мой толико бесполезенъ; Живи не для меня и будь другой любезенъ; Я щастливой даю тебя пастушкѣ въ даръ: Пускай меня созжетъ одну бесплодный жаръ: Пусть пламень во крови нещастье простираетъ, И сердце пусть мое какъ сей костеръ сгараетъ. Такъ вѣдай ты что я пастушка не солгу: Я съ симъ костромъ себя передъ тобой сожгу. Отчаянный, внемли мои ты рѣчи прежде!- — — Вручаюся тебѣ, во сладкой сей надеждѣ, Что будешь вѣренъ ты, доколѣ я жива: И утверждалися тѣ дѣйствіемь слова. Вручившаясь ему пастушка хоть багрѣла, Но въ ночь и хладную себя довольно грѣла.
Сафо
Александр Востоков
О Хариты! ныне ко мне склонитесь, Афродитин радостный трон оставив; Вы к Фаону милому понесите Сафины вздохи! Музы! вас прошу я, Сирен Пермесских! Дайте Сафе вашего пенья сладость! — Ты, уныла лира! служи мне ныне Отзывом сердца! Омраченну грозною тучей небу, Дуб нагорный столько ударам вихря Не подвержен, сколько мое — биемо Страстию сердце. Где девались красные дни, когда я Зрела друга милого, мной плененна? Ах! теперь не только любви лишает, Даже воззренья. Я подруге верила и любила, А она мне лютой изменой платит; Льстит в глаза, но сердцу наносит рану Неисцелиму. Но пускай Фаону в ее объятьях Будет рай! — не все ли сердца под властью Держишь ты, мой милый! вкушай блаженство, Чуждое Сафе. Мне любить тебя, а тебе быть милым Жребий дан: однажды, еще быв отрок, Ты в венке из роз по водам кристальным Лодочку правил. Вдруг Киприда с берегу в виде смертной Просит, чтоб ее превезли на тот брег, Ты ей место дал и повез с ней Граций, Игр и Амуров. Взором ты своим приманил Амуров, На уста к тебе прилетели смехи, Окружив, Хариты тебя приятно Поцеловали. Красоту тогда ты приял в награду. ‘Мальчик милый, — молвила Афродита, — Умащен амврозией, будь отныне Всех пригожее!’ Слыша то, Эрот воздохнул ревниво; Я случилась там, он стрельнул мне в сердце: ‘Красоту Фаона превзойдет, — рек он, — Сафина нежность!’ Ах, а ты жестокий меня покинул В злой тоске; скажи мне, чего желаешь? Чем любовь тебе доказать? пуститься ль В дикие степи? В волны морь?.. Пойду и на край вселенной; Я на все готова тебе в угодность. Для тебя дерзну Цитереин пояс С неба похитить; Чтоб сплестися нам неразрывной цепью, Сердце с сердцем сжать и уста с устами. Ах! по всем моим протекает жилам Пламя любови! Горе мне! Несчастная, льстишься втуне: Ты не сыщешь счастья, ищи покоя; Здесь он ждет тебя, усыпитель скорбей, Камень Левкадский.
Глава из поэмы
Белла Ахатовна Ахмадулина
I Начну издалека, не здесь, а там, начну с конца, но он и есть начало. Был мир как мир. И это означало все, что угодно в этом мире вам. В той местности был лес, как огород, — так невелик и все-таки обширен. Там, прихотью младенческих ошибок, все было так и все наоборот. На маленьком пространстве тишины был дом как дом. И это означало, что женщина в нем головой качала и рано были лампы зажжены. Там труд был легок, как урок письма, и кто-то — мы еще не знали сами — замаливал один пред небесами наш грех несовершенного ума. В том равновесье меж добром и злом был он повинен. И земля летела неосторожно, как она хотела, пока свеча горела над столом. Прощалось и невежде и лгуну — какая разница? — пред белым светом, позволив нам не хлопотать об этом, он искупал всеобщую вину. Когда же им оставленный пробел возник над миром, около восхода, толчком заторможенная природа переместила тяжесть наших тел. Объединенных бедною гурьбой, врасплох нас наблюдала необъятность, и наших недостоинств неприглядность уже никто не возмещал собой. В тот дом езжали многие. И те два мальчика в рубашках полосатых без робости вступали в палисадник с малиною, темневшей в темноте. Мне доводилось около бывать, но я чужда привычке современной налаживать контакт несоразмерный, в знакомстве быть и имя называть. По вечерам мне выпадала честь смотреть на дом и обращать молитву на дом, на палисадник, на малину — то имя я не смела произнесть. Стояла осень, и она была лишь следствием, но не залогом лета. Тогда еще никто не знал, что эта окружность года не была кругла. Сурово избегая встречи с ним, я шла в деревья, в неизбежность встречи, в простор его лица, в протяжность речи… Но рифмовать пред именем твоим? О, нет. Он неожиданно вышел из убогой чащи переделкинских дерев поздно вечером, в октябре, более двух лет назад. На нем был грубый и опрятный костюм охотника: синий плащ, сапоги и белые вязаные варежки. От нежности к нему, от гордости к себе я почти не видела его лица — только ярко-белые вспышки его рук во тьме слепили мне уголки глаз. Он сказал: «О, здравствуйте! Мне о вас рассказывали, и я вас сразу узнал». И вдруг, вложив в это неожиданную силу переживания, взмолился: «Ради бога! Извините меня! Я именно теперь должен позвонить!». Он вошел было в маленькое здание какой-то конторы, но резко вернулся, и из кромешной темноты мне в лицо ударило, плеснуло яркой светлостью его лица, лбом и скулами, люминесцирующими при слабой луне. Меня охватил сладко-ледяной, шекспировский холодок за него. Он спросил с ужасом: «Вам не холодно? Ведь дело к ноябрю?» — и, смутившись, неловко впятился в низкую дверь. Прислонясь к стене, я телом, как глухой, слышала, как он говорил с кем-то, словно настойчиво оправдываясь перед ним, окружал его заботой и любовью голоса. Спиной и ладонями я впитывала диковинные приемы его речи — нарастающее пение фраз, доброе восточное бормотание, обращенное в невнятный трепет и гул дощатых перегородок. Я, и дом, и кусты вокруг нечаянно попали в обильные объятия этой округлолюбовной, величественно-деликатной интонации. Затем он вышел, и мы сделали несколько шагов по заросшей пнями, сучьями, изгородями, чрезвычайно неудобной для ходьбы земле. Но он как-то легко и по-домашнему ладил с корявой бездной, сгустившейся вокруг нас, — с выпяченными, дешево сверкающими звездами, с впадиной на месте луны, с грубо поставленными, неуютными деревьями. Он сказал: «Отчего вы никогда не заходите? У меня иногда бывают очень милые и интересные люди — вам не будет скучно. Приходите же! Приходите завтра». От низкого головокружения, овладевшего мной, я ответила почти надменно: «Благодарю вас. Как-нибудь я непременно зайду». Из леса, как из-за кулис актер, он вынес вдруг высокопарность позы, при этом не выгадывая пользы у зрителя — и руки распростер. Он сразу был театром и собой, той древней сценой, где прекрасны речи. Сейчас начало! Гаснет свет! Сквозь плечи уже мерцает фосфор голубой. — О, здравствуйте! Ведь дело к ноябрю — не холодно ли? — вот и все, не боле. Как он играл в единственной той роли всемирной ласки к людям и зверью. Вот так играть свою игру — шутя! всерьез! до слез! навеки! не лукавя! — как он играл, как, молоко лакая, играет с миром зверь или дитя. — Прощайте же! — так петь между людьми не принято. Но так поют у рампы, так завершают монолог той драмы, где речь идет о смерти и любви. Уж занавес! Уж освещает тьму! Еще не все: — Так заходите завтра! — О тон гостеприимного азарта, что ведом лишь грузинам, как ему. Но должен быть такой на свете дом, куда войти — не знаю! невозможно! И потому, навек неосторожно, я не пришла ни завтра, ни потом. Я плакала меж звезд, дерев и дач — после спектакля, в гаснущем партере, над первым предвкушением потери так плачут дети, и велик их плач. II Он утверждал: «Между теплиц и льдин, чуть-чуть южнее рая, на детской дудочке играя, живет вселенная вторая и называется — Тифлис». Ожог глазам, рукам — простуда, любовь моя, мой плач — Тифлис! Природы вогнутый карниз, где бог капризный, впав в каприз, над миром примостил то чудо. Возник в моих глазах туман, брала разбег моя ошибка, когда тот город зыбко-зыбко лег полукружьем, как улыбка благословенных уст Тамар. Не знаю, для какой потехи сомкнул он надо мной овал, поцеловал, околдовал на жизнь, на смерть и наповал- быть вечным узником Метехи. О, если бы из вод Куры не пить мне! И из вод Арагвы не пить! И сладости отравы не ведать! И лицом в те травы. не падать! И вернуть дары, что ты мне, Грузия, дарила! Но поздно! Уж отпит глоток, и вечен хмель, и видит бог, что сон мой о тебе — глубок, как Алазанская долина.
Мое сердце — словно чаша…
Черубина Габриак
Мое сердце — словно чаша Горького вина, Оттого, что встреча наша Не полна. Я на всех путях сбирала Для тебя цветы, Но цветы мои так мало Видишь ты. И венок, венок мой бедный Ты уж сам порви! Посмотри, какой он бледный Без любви. Надломилось, полно кровью Сердце, как стекло. Все оно одной любовью Истекло.
Стремление
Константин Аксаков
Огнем к тебе горят мой дух; Твой образ носится вокруг. Куда ни иду я — ты за мной, То с наслажденьем, то с тоской.Тебя встречаю я во всем: В лесу и в небе голубом. Гремит ли песня соловья — Твой сладкий голос слышу я.Сияют звезды в небесах — Какой огонь в твоих глазах! Благоуханья ночь полна — Твое дыханье льет она.И звездный блеск, душистый луч И все сливается вокруг, А там далеко вал шумит, Мир гаснет, чувство прочь летит.И, в упоеньи, из себя Во всё переливаюсь я. Живу ли я, дышу ли я? Я всё люблю, и нет меня.Я — сине море, мнится мне, Ты солнцем светишь в вышине, И всё вперед, вперед, грядой, Валы идут к тебе одной.Тебя хватаю жадно я, Вниз, солнце, я влеку тебя, Вниз, к алой вечера заре, Вниз, к смертной сладостной поре.И вот ты наконец со мной: Шумите ж, волны, чередой, Луна, всходи и заходи. Мы спим — никто нас не буди!
Ей
Людмила Вилькина
Тяжёлый запах роз в моей темнице. Темница — комната. Придешь ли? Жду. Всё ало здесь, как в пламенном аду. Одна лежу в прозрачной власянице. Как подобает скованной Царице (А грех — предатель в жизненном саду) — Я телом лишь к ногам твоим паду, Моя душа в божественной деснице. Вот ты вошла, и шеи и груди Коснулась молча тонкими руками. Сестра моя, возлюбленная, жди… Мы падаем под жгучими волнами. Друг друга любим или славим страсть, Отрадно нам под знойным вихрем — пасть.
Твои уста, два лепестка граната
Мирра Лохвицкая
Твои уста — два лепестка граната, Но в них пчела услады не найдет. Я жадно выпила когда-то Их пряный хмель, их крепкий мед.Твои ресницы — крылья черной ночи, Но до утра их не смыкает сон. Я заглянула в эти очи — И в них мой образ отражен.Твоя душа — восточная загадка. В ней мир чудес, в ней сказка, но не ложь. И весь ты — мой, весь без остатка, Доколе дышишь и живешь.
Принцип лиризма
Вадим Шершеневич
Когда сумерки пляшут вприсядку Над паркетом наших бесед, И кроет звезд десятку Солнечным тузом рассвет, —Твои слезы проходят гурьбою, В горле запуталась их возня. Подавился я видно тобою, Этих губ бормотливый сквозняк.От лица твоего темнокарего Не один с ума богомаз… Над Москвою блаженное зарево Твоих распятых глаз.Я тобой на страницах вылип, Рифмой захватанная подобно рублю. Только в омуты уха заплыли б Форели твоих люблю!Если хочешь, тебе на подносе, Где с жирком моей славы суп, — Вместо дичи, подстреленной в осень, Пару крыльев моих принесу.И стихи размахну я, как плети Свистом рифм, что здоровьем больных, Стучат по мостовой столетий На подковах мыслей стальных.
Жажда любви
Владимир Бенедиктов
Где вы, вспышки вдохновений? Где вы, страстные мечты? Где ты, праздник песнопений В честь верховной красоты? Все исчезло: нет царицы, Для кого в ночной тиши Стройный глаз моей цевницы Разливался от души. Тщетно жадный взор мой бродит Между прелестей: на зов К сердцу снова не приходит Своенравная любовь, А когда — то в неге праздной Забывая целый мир, Я покорно, безотказно К ней летел на званый пир! Пил — пил много — пил, не споря, — Подавала ль мне она Чашу гибели и горя, Шире неба, глубже моря — Выпивал я все до дна! Незабвенные мученья! Вас давно ль я выносил И у неба охлажденья Будто милости просил, И в томленьях стал проклятья На тяжелый свой удел, И от сердца оторвать я Цепи жгучие хотел? Что ж? — Я снова той же доли У судьбы прошу моей; Я опять прошу неволи, Я опять ищу цепей; И, быть может, их найду я, Ими сердце обверну, Их к душе моей прижму я — И опять их прокляну!
Другие стихи этого автора
Всего: 12Никто не хочет бить собак
Алексей Крученых
Никто не хочет бить собак Запуганных и старых Но норовит изведать всяк Сосков девичьих алых!Чем выше что тем больше Отвсюду липнет пустота И горнее горит, чтоб горьше Губить, что звалося Мечта.
1-ое Мая
Алексей Крученых
Грузной грозою Ливнем весенним Расчистятся земли! В синь Зень Ясь Трель Интернационала Иди Рассияй Шире улыбки первых жар Рабочеправствие Наш Меж-нар-май!.. Триллианы надежд! Миллиарды дел, событий! Что бесчислье звезд?!— Точность сгинула с зимой побитой! Нам — только плясать! Сегодня — не до хилой хмури! Пусть скажут: Китай! — Но и там виден красный плакат! На солнце — тоже пылают революции реомюры! Земля завертелась… красный Гольфстрем Не остановят все инженеры Америк. Земля запылала, жарче, чем Кремль, Все клокочут на левый берег! Тут и мы — Лефы — Бросаем канат! Хватайся, кто ловок и хват!.. Май тепларь! Сегодня — все надежды — «на бочку»! Воздух от радости лопнул! Звучи Звучар Во всю меднолитейную глотку!..
В игорном доме
Алексей Крученых
Горячей иглою Проходят через чей то мозг, Неудержимою волною Стремит сквозь сетку розг Цветных попугаев Пестрая стаяи что там брачныя цепи Пред цепью златою тельца Видвы человечьи нелепы Душа ничтожна для купца…
Дыр бул щыл
Алексей Крученых
Дыр бул щыл убеш щур скум вы со бу р л эз
Железобетонные гири-дома
Алексей Крученых
железобетонные гири-дома тащут бросают меня ничком — объевшись в харчевне впотьмах плавно пляшу индюкомгремит разбитая машина как ослы на траве я скотинапалку приставил слоновый рог не разберу никак сколько во мне ногсобираюся попаду ль на поезд как бы успеть еще поестьчто то рот мой становится уже уже бочка никак не вмещается в пузона потолок забрался чертяка и стонет не дали ому вина хвост опустила тетка сваха и пригрозила… бревна…
Русь
Алексей Крученых
в труде и свинстве погрязая взрастаешь сильная родная как та дева что спаслась по пояс закопавшись в грязь по темному ползай и впредь пусть сияет довольный сосед!
Смерть художника
Алексей Крученых
Привыкнув ко всем безобразьям Искал я их днём с фонарем Но увы! Все износились проказы Не забыться мне ни на чём! И взор устремивши к бесплотным Я тихо но твердо сказал: Мир вовсе не рвотное — И мордой уткнулся в Обводный канал…
Тропический лес
Алексей Крученых
Пробуждается и встает в белых клубах негр смотрит на круглый живот пробует острый верхводомет голубой крыло головы зубы сверкают среди барвинков лежа на копьях листвы кто-то играет на скрипке
Уехала
Алексей Крученых
Как молоток влетело в голову отточенное слово, вколочено напропалую! — Задержите! Караул! Не попрощался. В Кодж оры! — Бегу по шпалам, Кричу и падаю под ветер. Все поезда проносятся над онемелым переносьем... Ты отделилась от вокзала, покорно сникли семафоры. Гудел трепыхался поезд, горлом прорезывая стальной воздух. В ознобе не попадали зуб-на-зуб шпалы. Петлей угарной — ветер замахал. А я глядел нарядно-катафальный в галстуке... И вдруг - вдогонку: — Стой! Схватите! Она совсем уехала? — Над лесом рвутся силуэты, а я - в колодезь, к швабрам, барахтаться в холодной одиночке, где сырость с ночью спят в обнимку, Ты на Кавказец профуфирила в экспрессе и скоро выйдешь замуж, меня ж — к мокрицам, где костоломный осьмизуб настежь прощелкнет... Умчался... Уездный гвоздь — в селезенку! И все ж — живу! Уж третью пятидневку в слякоть и в стужу — ничего, привыкаю — хожу на службу и даже ежедневно что-то дряблое обедаю с кислой капусткой. Имени ее не произношу. Живу молчальником. Стиснув виски, стараюсь выполнить предотъездное обещание. Да... так спокойнее — анемильником... Занафталиненный медикамен- тами доктор двенадцатью щипцами сделал мне аборт памяти... Меня зажало в люк. Я кувыркаюсь без памяти, Стучу о камень, Знаю - не вынырну! На мокрые доски молчалкою — плюх!..
Военный вызов ЗАУ
Алексей Крученых
Уу — а — ме — гон — э — бью! Ом — чу — гвут — он За — бью!.. Гва — гва… уге — пругу… па — у… — Та — бу — э — шит!!! Бэг — уун — а — ыз Миз — ку — а — бун — о — куз. СА — ССАКУУИ!!! ЗАРЬЯ!!! КАЧРЮК!!!
Мокредная мосень
Алексей Крученых
Сошлися черное шоссе с асфальтом неба И дождь забором встал Нет выхода из бревен ледяного плена — С-с-с-с-ш-ш-ш-ш — Сквозят дома Шипит и ширится стальной оскал! И молчаливо сходит всадник с неба — Надавит холод металлической души — И слякотной любовью запеленат С ним мир пускает Смертельной спазмы Пузыри!
Глаза вылезли из кругом
Алексей Крученых
Глаза вылезли из кругом красные веки Убежала боком ищейки щёки Промелькнул хвост ракеты выписывая вензель Как над каской Стучат Отоприте Топро-пор Белый выкидыш