Темнѣють небеса, спустилось солнце въ воды, Въ стадахъ не премѣнивъ приятныя погоды: Приходитъ на луга, на паство сладкій сонъ: А Юлія грустить, грустить и Алькмеонъ: Онъ думаетъ, она ему невѣрна стала, И что надежда вся пустымъ ево питала. Оставилъ онъ шалашь и ходитъ на лугу: Пришелъ во мглу древесъ стоящихъ на брегу. Но кое зрѣлище увидѣлъ онъ во мракѣ! Зрмтъ ту, о коея тогда онъ мыслитъ зракѣ. Явмлся свѣтъ ему во мрачныхъ тѣхъ часахъ, Какъ звѣзды въ ону ночь во тьмѣ на небесахъ. Хотя во ревности онъ той же пребываетъ; Однако ревность онъ на мигъ позабываетъ: А вспомня говоритъ возлюбленной своей: Ково невѣрная въ пустынѣ ждешь ты сей? Рѣка не для меня брегъ етотъ орошаетъ; Но сходбище съ тобой другому украшаетъ. Меня любя ты мнѣ упорна все была: Другому безъ упорствъ невинность отдала: Въ препятствіи ты мнѣ забавъ не премѣнялась; А за другимъ сама ты въ наглости гонялась: Меня забыла ты, о немъ лишъ только мнишь Напрасно, Алькмеонъ, ты Юлію винишь: За всю мою любовь сіе ли мнѣ заплата, Коль я передъ тобой ни въ чемъ не виновата? Когда о блатѣ мнѣ кто скажетъ: ето лугъ, Или что серьпъ коса, а борона то плугъ, Ворона папугай, овца свирепа львица, А Юлія еще по днесь еще дѣвица; Могу ль повѣрить я? — ты вѣрь или не вѣрь; Но чѣмъ родилась я, я таже и теперь. За чѣмъ же ночью ты въ сіи мѣста приходишь: Ково во густотѣ ты сихъ деревъ находишь? Семь дней тебя не зрѣвъ искала я тебя, Искавь по всякой день исканіе губя, И видѣла тебя идуща къ сей пустынѣ: Какъ прежде былъ ты милъ, такъ милъ ты мнѣ и нынѣ, О чемъ же съ Тирсисомъ ты тайно говоришь, Коль жаркою къ нему любовью не горишь? Я сватаю ево съ большой своей сестрою, И тайно гворя любовь чужую строю: Клянуся стадомъ я, что ето я не лгу. Обманамь таковымъ я вѣрить не могу, Коль реяности меня ты столько научила: Дѣвичество свое ты Тирсису вручила: Не мною скошена здѣсь Юліи трава; А мнѣ осталися одни твои слова: Не мнѣ попалася въ потокѣ рыбка въ уду, И съ нивы я твоей пшеницы жать не буду: Не для меня саженьъпрекрасный былъ твой садъ, Не мнѣ готовился твой сладкій виноградъ, Не для меня цвѣли твои прекрасны розы; А мнѣ осталися едины только лозы: Клянися ты луной и солнечнымъ лучемъ: Не можеть ты меня увѣрити ни чемъ, Что, съ Тирсисомъ ты бывъ, ты мнѣ не измѣнила, И сохраняемо по нынѣ ты хранила. Въ сію минуту въ томъ увѣрю я тебя, Тебѣ иль Тирсису вручаю я себя, Когда отважности моей ты сталъ содѣтель: А ты о рѣчка будь любви моей свидѣтелъ, И винности моей чинимой передъ нимъ! Исчезнутъ ревности, исчезнутъ такъ какъ дымъ, Пастушка пастуха цѣлуетъ, обнимаетъ, И къ сердцу своему цѣлуя прижимаетъ. Отверзты всѣ пути ко щастію ево, Во мракѣ, въ густотѣ, нѣтъ больше ни ково. За ревность Юлія ревниваго тазала, А дѣвка ли она, то дѣйствомъ доказала.
Похожие по настроению
Юрьеву
Александр Сергеевич Пушкин
Любимец ветреных Лаис, Прелестный баловень Киприды — Умей сносить, мой Адонис, Ее минутные обиды! Она дала красы младой Тебе в удел очарованье, И черный ус, и взгляд живой, Любви улыбку и молчанье. С тебя довольно, милый друг. Пускай, желаний пылких чуждый, Ты поцелуями подруг Не наслаждаешься, что нужды? В чаду веселий городских, На легких играх Терпсихоры К тебе красавиц молодых Летят задумчивые взоры. Увы! язык любви немой, Сей вздох души красноречивый, Быть должен сладок, милый мой, Беспечности самолюбивой. И счастлив ты своей судьбой А я, повеса вечно праздный, Потомок негров безобразный, Взращенный в дикой простоте, Любви не ведая страданий, Я нравлюсь юной красоте Бесстыдным бешенством желаний; С невольным пламенем ланит Украдкой нимфа молодая, Сама себя не понимая, На фавна иногда глядит.
Песня
Александр Николаевич Радищев
Ужасный в сердце ад, Любовь меня терзает; Твой взгляд Для сердца лютый яд, Веселье исчезает, Надежда погасает, Твой взгляд, Ах, лютый яд. Несчастный, позабудь…. Ах, если только можно, Забудь, Что ты когда-нибудь Любил ее неложно; И сердцу коль возможно, Забудь Когда-нибудь. Нет, я ее люблю, Любить вовеки буду; Люблю, Терзанья все стерплю Ее не позабуду И верен ей пребуду; Терплю, А все люблю. Ах, может быть, пройдет Терзанье и мученье; Пройдет, Когда любви предмет, Узнав мое терпенье, Скончав мое мученье, Придет Любви предмет. Любви моей венец Хоть будет лишь презренье, Венец Сей жизни будь конец; Скончаю я терпенье, Прерву мое мученье; Конец Мой будь венец. Ах, как я счастлив был, Как счастлив я казался; Я мнил, В твоей душе я жил, Любовью наслаждался, Я ею величался И мнил, Что счастлив был. Все было как во сне, Мечта уж миновалась, Ты мне, То вижу не во сне, Жестокая, смеялась, В любови притворяла Ко мне, Как бы во сне. Моей кончиной злой Не будешь веселиться, Рукой Моей, перед тобой, Меч остр во грудь вонзится. Моей кровь претворится Рукой Тебе в яд злой.
Лаура
Александр Петрович Сумароков
Былъ нѣкто: скромность онъ гораздо ненавидѣлъ, И брѣдиль онъ то все, что только онъ увидѣлъ; А отъ того ни съ кѣмъ ужиться онъ не могъ. Пастухъ онъ былъ: болталъ и збился послѣ съ ногъ, Луга своимъ овцамь почасту промѣняя. На всѣхъ болталъ лугахъ скотину пригоняя. Пришедъ на новый лугъ не всѣмъ еще знакомъ, Ужъ мыслить вымолвить худое что о комъ. Увидѣлъ нѣкогда любви онъ нѣжну томность; Вотъ способь оказать ему свою нескромность! Онъ щуку мнить поймавъ варитъ собѣ уху: Къ едва знакомому подходитъ пастуху: Расказывалъ ему: онъ видѣлъ то и ето, И другу онъ ево мрачитъ сей вѣстью лѣто. Пришлецъ сей тихія ручьи возволновалъ. Мѣльчайшая струя Дамоклу бурный валъ: Уже предъ нимь цвѣты приятства не имѣли: Зефиръ Бореемъ сталъ, дубровы зашумѣли. Чьево не возмутитъ такая сердца вѣсть! И что на свѣтѣ семъ сего тяжелѣ есть! Такъ небо ясное въ полудни помѣрькаетъ, Когда ко ужасу въ тьмѣ молиія сверькаеть, И пѣсней соловей сокрывся не поетъ: Вѣтръ вержетъ шалаши и нивы градъ біетъ. На вышшихъ бѣдствіе Дамоклово стѣпеняхъ; Ево любовница сидѣла на колѣняхъ, У пастуха свою грудь нѣжну оголя, Себя и пастуха подобно распаля. А дерзкая рука пастушку миловала, Когда любовника пастушка цѣловала. Дамоклъ мученіе несносно ощущалъ, И жалобы свои дубровѣ возвѣщалъ: И слышать не хотѣлъ о ревности я прежде: Въ такой ли съ Лаѵрою любился я надеждѣ! Другой имѣетъ то, что прежде я имѣлъ: Тобой невѣрная весь разумъ мой омлѣлъ: Жарчайше для меня Іюнни дни блистали: Не зрѣлъ я осени; и ужъ морозы стали; Не пожелтѣли здѣсь зѣленыя луга; А на лугахъ ужо насыпаны снѣга. Преддверья не было къ сей лютой мнѣ премѣнѣ: Не портилось ни что; и вижу все во тлѣнѣ. Отъ друга упросилъ, дабы кто то сказалъ, Нещастіе сіе ясняе доказалъ. Болтаетъ сей пришлецъ, языка онъ не вяжешъ. И въ паствѣ Лаѵрина любовника онъ кажетъ. Но кто любовникъ сей? Дамокла кажетъ онъ; Прошелъ престратнѣйшій прошелъ Дамокловъ сонъ, И болѣе душа ево не волновалась: Возникли радости и ревность миновалась. И какь онъ агницу потерянну нашелъ: Къ любовницѣ своей, обрадованъ, пошелъ: Сошли снѣга долой съ полей истаяваясь: Въ мѣчтѣ ползла змѣя, мѣчтою извиваясь. Онъ Лаѵрѣ расказалъ мѣчтаніе свое; Она ево журитъ за мнѣніе сіе: А онь отвѣтствуетъ: ково кто любитъ мало, Тово и ревностью ни что ни позамало; А я любезную всѣхъ паче мѣръ люблю, И сей любви доколь я живъ, не истреблю. Тобою мнѣ судьбы не изъясненно щедры: Вокореняются подобіемъ симъ кедры, Своихъ достигнувъ силъ по возрастѣ своемъ, Какъ ты дражайшая во сердцѣ въ вѣкъ моемъ. И я возлюбленный люблю тебя подобно, Однако вить любить безъ ревности удобно.
Альцидаія
Александр Петрович Сумароков
О Альцидалия! Ты очень хороша: Вѣщалъ сіе Климандръ — молчи моя душа! И ты въ моихъ глазахъ, пастухъ, пригожь и статенъ. А лутче и всево, что ты очамъ приятенъ. Но сколь прекрасна ты, толико ты строга: Свидѣтели мнѣ въ томъ и рощи и луга, И горы и долы и быстрыхъ водъ потоки; Твои поступки всѣ безмѣрно мнѣ жестоки: Какъ роза ты, краса подобна ей твоя: Воспомни, нѣкогда тебѣ коснулся я, Гораздо отдалась отъ паственнаго дола, Какъ роза ты меня тогда и уколола. А ты напредки такъ со мною не шути, И нѣжныя любви умѣренно хоти: Твои намѣднишни со мной Клитандръ издѣвки, Гораздо дерзостны для непорочной дѣвки. Такъ ради жъ ты чево толико мнѣ мила: Иль ты мя жалила какъ лютая пчела, Къ воспламененію моей бесплодно крови; Когда единый боль имѣю отъ любови? Имѣю боль и я, да нечемъ пособить. На что жъ прекрасная другъ друга намь любить? Чтобь быть довольными невиннымь обхожденьемъ. На улій зрѣніе не чтится услажденьемъ: На улій глядя я терплю я только боль, А патаки не ѣсть не вѣдомо доколь: Чѣмъ буду больше я на патаку взирати, И сладости сотовъ глазами разбирати; Тѣмъ буду болѣе грудь жаломъ устрашать: И въ страхѣ патаки мнѣ видно не вкушать. Ломаютъ вить соты, какъ патака поспѣеть: Тогда снимаютъ плодъ, когда сей плодъ созрѣетъ: Садовникъ не сорветъ незрѣлаго плода; А мнѣ шестьнатцать лѣтъ; такъ я еше млада. Такъ я до времени оставлю дарагую: Оставлю я тебя и полюблю другую. Нѣтъ, нѣтъ, меня любя, меня не погуби: Оставь ты ету мысль, меня одну люби! Я больше отъ тебя любови не желаю, Когда отчаннно тобою я пылаю; Я жити не могу въ нещастной жизни сей, И не хочу терпѣть суровости твоей. Коль я тебѣ пастухъ суровою кажуся — — — Теперь еще свѣтло я свѣтлости стыжуся. День цѣлый вить не годъ, такъ можно подождать Коль можешь крѣпкую надежду ты мнѣ дать, Прийти ли мнѣ къ тебѣ. Мои собаки лихи. Ихъ очень громокъ лай, мои собаки тихи: Какъ солнце спустится и снидетъ за лѣса, И не взойдетъ еще луна на небеса; Такъ я — — куда? — — за чѣмъ? — — за чѣмь.? — — о крайня дерзость! — — Прийду къ тебѣ, прийду — — начто? — — на стыдъ и мерзость. Любовныя дѣла старухи такъ зовутъ, Которы безъ любви неволѣю живутъ; Засохше дерево уже не зѣленѣеть, А роза никогда младая не блѣднѣетъ. Расходятся они и темной ночи ждутъ: Она ждетъ радостныхь и страшныхъ ей минутъ, А онъ исполненный пастушки красотою, Вѣнца желанью ждетъ и щастья съ темнотою.
Оправдание
Евгений Абрамович Боратынский
Решительно печальных строк моих Не хочешь ты ответом удостоить; Не тронулась ты нежным чувством их И презрела мне сердце успокоить! Не оживу я в памяти твоей, Не вымолю прощенья у жестокой! Виновен я: я был неверен ей; Нет жалости к тоске моей глубокой! Виновен я: я славил жен других… Так! но когда их слух предубежденный Я обольщал игрою струн моих, К тебе летел я думой умиленной, Тебя я пел под именами их. Виновен я: на балах городских, Среди толпы, весельем оживленной, При гуле струн, в безумном вальсе мча То Делию, то Дафну, то Лилету И всем троим готовый сгоряча Произнести по страстному обету; Касаяся душистых их кудрей Лицом моим; объемля жадной дланью Их стройный стан; — так! в памяти моей Уж не было подруги прежних дней, И предан был я новому мечтанью! Но к ним ли я любовию пылал? Нет, милая! когда в уединеньи Себя потом я тихо проверял, Их находя в моем воображеньи, Тебя одну я в сердце обретал! Приветливых, послушных без ужимок, Улыбчивых для шалости младой, Из-за угла Пафосских пилигримок Я сторожил вечернею порой; На миг один их своевольный пленник, Я только был шалун, а не изменник. Нет! более надменна, чем нежна, Ты все еще обид своих полна… Прости ж навек! но знай, что двух виновных, Не одного, найдутся имена В стихах моих, в преданиях любовных.
Ревность
Иван Козлов
Полночный час ударил на кладбище. Мелькая из-за туч, На мертвецов безмолвном пепелище Бродил дрожащий луч. Под пеленой скрывая образ милый, Откинув тайный страх, Стоит одна над свежею могилой Прекрасная в слезах. И мрачных дум тревогою мятежной Невольно смущена, Склонясь на дерн, с тоскою безнадежной Промолвила она: «Несчастный друг!.. прости, тень молодая, Что, жизнь твою губя, Что, тяжкий долг мой свято выполняя, Чуждалась я тебя. Увы! с тобой жить в радости сердечной Творец мне не судил! Свершилось всё!.. но ты, ты будешь вечно, Как прежде, сердцу мил!» Ракитник вдруг тогда зашевелился… Не призрак меж гробов — Вадим жене как божий гнев явился, Бледнее мертвецов, И вне себя, вдаваясь грозной силе Мятежного огня: «Любим тобой злодей? он да в могиле Счастливее меня..?» И месть любовь горячую затмила, В руках блеснул кинжал — И кровь ее могилу оросила, А он во тьме пропал.
В саду
Михаил Кузмин
Их руки были приближены, Деревья были подстрижены, Бабочки сумеречные летали. Слова все менее ясные, Слова все более страстные Губы запекшиеся шептали. *«Хотите знать Вы, люблю ли я, Люблю ли, бесценная Юлия? Сердцем давно Вы это узнали»,* Цветок я видел палевый У той, с кем танцевали Вы, Слепы к другим дамам в той же зале. *«Клянусь семейною древностью, Что Вы обмануты ревностью — Вас лишь люблю, забыв об Аманде!»* Легко сердце прелестницы, Отлоги ступени лестницы — К той же ведут они их веранде. Но чьи там вздохи задушены? Но кем их речи подслушаны? Кто там выходит из-за боскета? Муж Юлии то обманутый, В жилет атласный затянутый — Стекла блеснули его лорнета.
Алина
Николай Михайлович Карамзин
О дар, достойнейший небес, Источник радости и слез, Чувствительность! сколь ты прекрасна, Мила, — но в действиях несчастна!.. Внимайте, нежные сердца! В стране, украшенной дарами Природы, щедрого творца, Где Сона светлыми водами Кропит зеленые брега, Сады, цветущие луга, Алина милая родилась; Пленяла взоры красотой, А души ангельской душой; Пленяла — и сама пленилась. Одна любовь в любви закон, И сердце в выборе невластно: Что мило, то всегда прекрасно; Но нежный юноша Милон Достоин был Алины нежной; Как старец, в младости умен, Любезен всем, от всех почтен. С улыбкой гордой и надежной Себе подруги он искал; Увидел — вольности лишился: Алине сердцем покорился; Сказав: люблю! ответа ждал… Еще Алина слов искала; Боялась сердцу волю дать, Но всё молчанием сказала. — Друг друга вечно обожать Они клялись чистосердечно. Но что в минутной жизни вечно? Что клятва? — искренний обман! Что сердце? — ветреный тиран! Оно в желаньях своевольно И самым счастьем — недовольно. И самым счастьем! — Так Милон, Осыпанный любви цветами, Ее нежнейшими дарами, Вдруг стал задумчив. Часто он, Ласкаемый подругой милой, Имел вид томный и унылый И в землю потуплял глаза, Когда блестящая слеза Любви, чувствительности страстной Катилась по лицу прекрасной; Как в пламенных ее очах Стыдливость с нежностью сражалась, Грудь тихо, тайно волновалась, И розы тлели на устах. Чего ему недоставало? Он милой был боготворим! Прекрасная дышала им! Но верх блаженства есть начало Унылой томности в душах; Любовь, восторг, холодность смежны. Увы! почто ж сей пламень нежный Не вместе гаснет в двух сердцах? Любовь имеет взор орлиный: Глаза чувствительной Алины Могли ль премены не видать? Могло ль ей сердце не сказать: «Уже твой друг не любит страстно»? Она надеется (напрасно!) Любовь любовью обновить: Ее легко найти исканьем, Всегдашней ласкою, стараньем; Но чем же можно возвратить? Ничем! в немилом всё немило. Алина — то же, что была, И всех других пленять могла, Но чувство друга к ней простыло; Когда он с нею — скука с ним. Кто нами пламенно любим, Кто прежде сам любил нас страстно, Тому быть в тягость наконец Для сердца нежного ужасно! Милон не есть коварный льстец: Не хочет больше притворяться, Влюбленным без любви казаться — И дни проводит розно с той, Корая одна, без друга, Проводит их с своей тоской. Увы! несчастная супруга В молчании страдать должна… И скоро узнает она, Что ветреный Милон другою Любезной женщиной пленен; Что он сражается с собою И, сердцем в горесть погружен, Винит жестокость злой судьбины!* Удар последний для Алины! Ах! сердце друга потерять И счастию его мешать В другом любимом им предмете — Лютее всех мучений в свете! Мир хладный, жизнь противны ей; Она бежит от глаз людей… Но горесть лишь себе находит Во всем, везде, где б ни была!.. Алина в мрачный лес приходит (Несчастным тень лесов мила!) И видит храм уединенный, Остаток древности священный; Там ветр в развалинах свистит И мрамор желтым мхом покрыт; Там древность божеству молилась; Там после, в наши времена, Кровь двух любовников струилась: Известны свету имена Фальдони, нежныя Терезы;** Они жить вместе не могли И смерть разлуке предпочли. Алина, проливая слезы, Равняет жребий их с своим И мыслит: «Кто любя любим, Тот должен быть судьбой доволен, В темнице и в цепях он волен Об друге сладостно мечтать — В разлуке, в горестях питать Себя надеждою счастливой. Неблагодарные! зачем В жару любви нетерпеливой И в исступлении своем Вы небо смертью оскорбили? Ах! мне бы слезы ваши были Столь милы, как… любовь моя! Но счастьем полным насладиться, Изменой вдруг его лишиться И в тягость другу быть, как я… В подобном бедствии нас должно Лишь богу одному судить!… Когда мне здесь уже не можно Для счастия супруга жить, Могу еще, назло судьбине, Ему пожертвовать собой!» Вдруг обнаружились в Алине Все признаки болезни злой, И смерть приближилась к несчастной. Супруг у ног ее лежал; Неверный слезы проливал И снова, как любовник страстный, Клялся ей в нежности, в любви; (Но поздно!) говорил: «Живи, Живи, о милая! для друга! Я, может быть, виновен был!» — «Нет! — томным голосом супруга Ему сказала, — ты любил, Любил меня! и я сердечно, Мой друг, благодарю тебя! Но если здесь ничто не вечно, То как тебе винить себя? Цвет счастья, жизнь, ах! всё неверно! Любви блаженство столь безмерно, Что смертный был бы самый бог, Когда б продлить его он мог… Ничто, ничто моей кончины Уже не может отвратить! Последний взор твоей Алины Стремится нежность изъявить… Но дай ей умереть счастливо; Дай слово мне — спокойным быть, Снести потерю терпеливо И снова — для любови жить! Ах! если ты с другою будешь Дни в мирных радостях вести, Хотя Алину и забудешь, Довольно для меня!.. Прости! Есть мир другой, где нет измены, Нет скуки, в чувствах перемены, Там ты увидишься со мной И там, надеюсь, будешь мой!..» Навек закрылся взор Алины. Никто не мог понять причины Сего внезапного конца; Но вы, о нежные сердца, Ее, конечно, угадали! В несчастьи жизнь нам немила… Спросили медиков: узнали, Что яд Алина приняла… Супруг, как громом пораженный, Хотел идти за нею вслед; Но, гласом дружбы убежденный, Остался жить. Он слезы льет; И сею горестною жертвой Суд неба и людей смягчил; Живой Алине изменил, Но хочет верным быть ей мертвой! [ЛИНИЯ] *[Женщина, в которую Милон был влюблен, по словам госпожи Н., сама любила его, но имела твердость отказать ему от дому, для того, что он был женат.* * См. III часть «Писем русского путешественника». Церковь, в которой они застрелились, построена на развалинах древнего храма, как сказывают. Все, что здесь говорит или мыслит Алина, взято из ее журнала, в котором она почти с самого детства записывала свои мысли и который хотела сжечь, умирая, но не успела. За день до смерти несчастная ходила на то место, где Фальдони и Тереза умертвили себя.*]
Ревность
Роберт Иванович Рождественский
Игру нашли смешную, и не проходит дня — ревнуешь, ревнуешь, ревнуешь ты меня. К едва знакомым девушкам, к танцам под баян, к аллеям опустевшим, к морю, к друзьям. Ревнуешь к любому, к серьёзу, к пустякам. Ревнуешь к волейболу, ревнуешь к стихам. Я устаю от ревности, я сам себе смешон. Я ревностью, как крепостью, снова окружён… Глаза твои колются. В словах моих злость… Когда же это кончится?! Надоело! Брось! Я начинаю фразу в зыбкой тишине. Но почему-то страшно не тебе, а мне. Смолкаю запутанно и молча курю. Тревожно, испуганно на тебя смотрю. А вдруг ты перестанешь совсем ревновать! Оставишь, отстанешь, скажешь: наплевать! Рухнут стены крепости, — зови не зови, — станет меньше ревности и меньше любви… Этим всем замотан, у страха в плену, — я говорю: Чего там… Ладно уж… Ревнуй…
Идиллия
Василий Андреевич Жуковский
Когда она была пастушкою простой, Цвела невинностью, невинностью блистала, Когда слыла в селе девичьей красотой И кудри светлые цветами убирала,- Тогда ей нравились и пенистый ручей, И луг, и сень лесов, и мир моей долины, Где я пленял ее свирелию моей, Где я так счастлив был присутствием Алины. Теперь… теперь прости, души моей покой! Алина гордая — столицы украшенье; Увы! окружена ласкателей толпой, За лесть их отдала любви боготворенье, За пышный злата блеск — душистые цветы; Свирели тихий звук Алину не прельщает; Алина предпочла блаженству суеты; Собою занята, меня в лицо не знает.
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.