Альцидаія
О Альцидалия! Ты очень хороша: Вѣщалъ сіе Климандръ — молчи моя душа! И ты въ моихъ глазахъ, пастухъ, пригожь и статенъ. А лутче и всево, что ты очамъ приятенъ. Но сколь прекрасна ты, толико ты строга: Свидѣтели мнѣ въ томъ и рощи и луга, И горы и долы и быстрыхъ водъ потоки; Твои поступки всѣ безмѣрно мнѣ жестоки: Какъ роза ты, краса подобна ей твоя: Воспомни, нѣкогда тебѣ коснулся я, Гораздо отдалась отъ паственнаго дола, Какъ роза ты меня тогда и уколола. А ты напредки такъ со мною не шути, И нѣжныя любви умѣренно хоти: Твои намѣднишни со мной Клитандръ издѣвки, Гораздо дерзостны для непорочной дѣвки. Такъ ради жъ ты чево толико мнѣ мила: Иль ты мя жалила какъ лютая пчела, Къ воспламененію моей бесплодно крови; Когда единый боль имѣю отъ любови? Имѣю боль и я, да нечемъ пособить. На что жъ прекрасная другъ друга намь любить? Чтобь быть довольными невиннымь обхожденьемъ. На улій зрѣніе не чтится услажденьемъ: На улій глядя я терплю я только боль, А патаки не ѣсть не вѣдомо доколь: Чѣмъ буду больше я на патаку взирати, И сладости сотовъ глазами разбирати; Тѣмъ буду болѣе грудь жаломъ устрашать: И въ страхѣ патаки мнѣ видно не вкушать. Ломаютъ вить соты, какъ патака поспѣеть: Тогда снимаютъ плодъ, когда сей плодъ созрѣетъ: Садовникъ не сорветъ незрѣлаго плода; А мнѣ шестьнатцать лѣтъ; такъ я еше млада. Такъ я до времени оставлю дарагую: Оставлю я тебя и полюблю другую. Нѣтъ, нѣтъ, меня любя, меня не погуби: Оставь ты ету мысль, меня одну люби! Я больше отъ тебя любови не желаю, Когда отчаннно тобою я пылаю; Я жити не могу въ нещастной жизни сей, И не хочу терпѣть суровости твоей. Коль я тебѣ пастухъ суровою кажуся — — — Теперь еще свѣтло я свѣтлости стыжуся. День цѣлый вить не годъ, такъ можно подождать Коль можешь крѣпкую надежду ты мнѣ дать, Прийти ли мнѣ къ тебѣ. Мои собаки лихи. Ихъ очень громокъ лай, мои собаки тихи: Какъ солнце спустится и снидетъ за лѣса, И не взойдетъ еще луна на небеса; Такъ я — — куда? — — за чѣмъ? — — за чѣмь.? — — о крайня дерзость! — — Прийду къ тебѣ, прийду — — начто? — — на стыдъ и мерзость. Любовныя дѣла старухи такъ зовутъ, Которы безъ любви неволѣю живутъ; Засохше дерево уже не зѣленѣеть, А роза никогда младая не блѣднѣетъ. Расходятся они и темной ночи ждутъ: Она ждетъ радостныхь и страшныхъ ей минутъ, А онъ исполненный пастушки красотою, Вѣнца желанью ждетъ и щастья съ темнотою.
Похожие по настроению
Песня
Александр Николаевич Радищев
Ужасный в сердце ад, Любовь меня терзает; Твой взгляд Для сердца лютый яд, Веселье исчезает, Надежда погасает, Твой взгляд, Ах, лютый яд. Несчастный, позабудь…. Ах, если только можно, Забудь, Что ты когда-нибудь Любил ее неложно; И сердцу коль возможно, Забудь Когда-нибудь. Нет, я ее люблю, Любить вовеки буду; Люблю, Терзанья все стерплю Ее не позабуду И верен ей пребуду; Терплю, А все люблю. Ах, может быть, пройдет Терзанье и мученье; Пройдет, Когда любви предмет, Узнав мое терпенье, Скончав мое мученье, Придет Любви предмет. Любви моей венец Хоть будет лишь презренье, Венец Сей жизни будь конец; Скончаю я терпенье, Прерву мое мученье; Конец Мой будь венец. Ах, как я счастлив был, Как счастлив я казался; Я мнил, В твоей душе я жил, Любовью наслаждался, Я ею величался И мнил, Что счастлив был. Все было как во сне, Мечта уж миновалась, Ты мне, То вижу не во сне, Жестокая, смеялась, В любови притворяла Ко мне, Как бы во сне. Моей кончиной злой Не будешь веселиться, Рукой Моей, перед тобой, Меч остр во грудь вонзится. Моей кровь претворится Рукой Тебе в яд злой.
Меланида
Александр Петрович Сумароков
Дни зимнія прошли, на паствѣ нѣтъ мороза, Выходитъ изъ пучка едва прекрасна роза, Едва зѣленостью покрылися лѣса, И обнаженныя одѣлись древеса, Едва очистились, по льдамъ, отъ грязи воды, Зефиры на луга, пастушки въ короводы. Со Меланидой взросъ Акантъ съ ней бывъ всегда, Да съ ней не говорилъ любовно никогда; Но вдругъ онъ нѣкогда нечаннно смутился, Не зная самъ тово: что ею онъ прельстился. Сбираясь многи дни къ побѣдѣ сей Еротъ: На крыльяхъ вѣтра онъ летѣлъ во короводъ. Къ тому способствуетъ ему весна и Флора, А паче Граціи и съ ними Терпсихора. И какъ въ очахъ огонь любовный заблисталъ, Пастушки своея Акантъ чужаться сталъ. На всѣ онъ спросы ей печально отвѣчаетъ: Вседневно ето въ немъ пастушка примѣчаетъ, И послѣ на нево сердиться начала. Какую я тебѣ причину подала, И чѣмъ передъ тобой я нынѣ провинилась, Что вся твоя душа ко мнѣ перемѣнилась? Несмѣлый ей Акантъ то таинство таитъ. Нѣтъ, нѣтъ, скажи, она упорно въ томъ стоитъ, Коль я тебѣ скажу; такъ будучи ли безспорна. Колико ты теперь во спросѣ семъ упорна? Не то ли? Нѣкогда, не помню въ день какой, Собачку я твою ударила рукой Какъ бросяся она ягненка испугала? Вить етимъ я тебя Акантъ не обругала, Могло ль бы то смутить досадою меня, И сталъ ли бъ отъ того крушиться я стеня! Или что зяблицу твою взяла во клѣткѣ. Которая была повѣшена на вѣткѣ? Владѣй ты зяблицей: и, то прощаю я; На что и клѣтка мнѣ и зяблица моя? Внимай ты таинство; да только не сердися: А паче и того, внимай и не зардися. Молчи! Ты хочешь мнѣ сказати о любви. Тобой пылаетъ огнь во всей моей крови. Не кажетъ пастуху за ето гнѣвна вида, Хотя и прочь пошла вздохнувша Меланида. Тихъ вѣчоръ наступилъ, вѣчорняя заря, Багрила небеса надъ рощами горя; Лучи пылающа свѣтила не сіяли, И овцы вшедшия въ загоны не блѣяли: Аканта жаръ любви къ красавицѣ ведетъ: Наполненъ онъ туда надеждою идетъ: Какъ рѣчка быстрая по камешкамъ крутится, И рѣзко бѣгучи играюща катится, Въ такой стремительной и свѣжей быстротѣ, Влюбившійся Акантъ спѣшитъ ко красотѣ. Нашель: она ево хотя не ненавидитъ, Но прежней живности въ пастушкѣ онъ не видить; На сердцѣ у нея любовь, на мысли стыдъ, Одно пріятно ей, другое духъ томитъ. Хотя любовница была и не привѣтна, Любовь ея къ нему со всѣмъ была примѣтна. Никакъ дражайшая ты грудь мою плѣня, И тайну вывѣдавъ сердита на меня? Не будешь никогда Акантъ ты мнѣ противенъ; Такъ что же здѣлано, что твой такъ духъ унывенъ? Ахъ, чѣмъ твою, ахъ, чѣмъ я дружбу заплачу! Не вѣдаю сама чево теперь хочу. Отказъ за всю твою любовь тебѣ нахаленъ: Досаду принесеть и будешь ты печаленъ: А естьли ласку я тебѣ употреблю, И выговорю то, что я тебя люблю; Ты будешь требовать — люблю, не требуй болѣ! Пастушка! Можетъ ли пріятно то быть поле, Въ которомъ мягкихъ травъ не видно никогда, И наводняетъ лугъ весь мутная вода? Сухая вить весна не можетъ быть успѣшна, Сухая и любовь не можетъ быть утѣшна. Въ какой я слабости Акантъ тебѣ кажусь! Не только рощи сей, сама себя стыжусь. Прекрасная уже день клонится ко нощи; Способствуетъ намъ мракъ и густота сей рощи. Пойдемъ туда — постой — что дѣлать будемъ тамъ? Тамъ будомъ дѣлать мы то что угодно намъ. Колико ты Акантъ и дерзокъ и безстыденъ! Но ахъ, ужо мой рокъ, мнѣ рокъ уже мой виденъ. Пойди дражайшая и простуди мнѣ кровь; Увы! — умѣръ мой стыдъ, горячая любовь! Предходитъ онъ: она идетъ ево слѣдами, Какъ ходятъ пастухи къ потоку за стадами. Сопротивляется и тамъ она еще, Хотя и вѣдая, что то уже вотще, Но скоро кончилось пастушкино прещенье, И слѣдуетъ ему обѣихъ восхищенье.
Цирцея
Александр Востоков
На сером камени, пустынном и высоком, Вершина коего касалася небес, Цирцея бледная в отчаянье глубоком Лила потоки горьких слез. Оттуда по волнам глаза ее блуждали; Казалось, что они Улисса там искали. Еще ей мнится зреть героя своего: Сия мечта в ней грудь стесненну облегчает, Она зовет к себе его, И глас ее стократ рыданье прерывает: ‘Виновник моего мученья! Ах! возвратись в страну сию; Не о любви тебя молю, Приди, хотя из сожаленья, Кончину ускорить мою! Хоть сердце бедное мое сраженно Есть жертва пагубной к тебе любви. Хотя обмануто тобой, презренно, Но пламень злой еще горит в крови. И — ах! ужели нежность преступленье, Чтобы толикое заслуживать презренье? Виновник моего мученья! Ах, возвратись в страну сию, Не о любви тебя молю: Приди, хотя из сожаленья, Кончину ускорить мою!’ Так в жалобах она скорбь сердца изливает; Но вскоре к своему искусству прибегает, Чтоб возвратить назад любви своей предмет; Все адски божества она к себе зовет: Коцит и мрачный Стикс, Цербера, Тизифону, Злых Фурий, грозных Парк, Гекату непреклонну. Кровавы жертвы уж трепещут на кострах, И вмиг их молния преобращает в прах! Тяжелые пары свет солнца затмевают, Боязненно свой бег планеты прерывают, Река со ужасом к вершинам вспять бежит, И сам Плутон в своих убежищах дрожит. Глас ее страшный Двигнул весь ад; Громы ужасны Глухо гремят; Облаки мрачны Ясный день тмят; Земля трепещет, Страхом полна; Яростно плещет Бурна волна; С ужасом мещет Взор свой луна. И тени адские, вняв яры заклинанья, Из бездны сумрака, бледнея, поднялись. Их протяженные, унылы завыванья Далеко в воздухе со стоном раздались, — И ветры с наглостью заклепы гор прорвали, И с плачем трепетным и страшным тем смешали Свой шум, и рев, и вой, и свист! Усилья тщетные!… Любовница несчастна, Ты над всесильною любовию невластна! Хоть землю можешь потрясти И ад в смятенье привести, Того не сделаешь ты яростью ужасной, Чего твой взор прекрасной Не мог произвести! Так, независим Купидон. Свои права он защищает, Не терпит принужденья он, По воле смертных наделяет, Предписывая всем закон, Законов сам ничьих не знает. Где трон стоял зимы седой, Туда Зефиров легкий рой С прекрасной Флорой возвратится. Эолу Алкион отдаст Свою над морем кратку власть, Но паки ею насладится; Но никогда, никак, ничем К себе опять не привлечем Любовь, которая однажды удалится!
Из цикла Женщины и поэты
Белла Ахатовна Ахмадулина
Так, значит, как вы делаете, друга? Пораньше встав, пока темно-светло, открыв тетрадь, перо берете в руки и пишете? Как, только и всего?Нет, у меня — все хуже, все иначе. Свечу истрачу, взор сошлю в окно, как второгодник, не решив задачи. Меж тем в окне уже светло-темно. Сначала — ночь отчаянья и бденья, потом (вдруг нет?) — неуловимый звук. Тут, впрочем, надо начинать с рожденья, а мне сегодня лень и недосуг. Теперь о тех, чьи детские портреты вперяют в нас неукротимый взгляд: как в рекруты забритые поэты, те стриженые девочки сидят. У, чудища, в которых все нечетко! Указка им — лишь наущенье звезд. Не верьте им, что кружева и челка. Под челкой — лоб. Под кружевами — хвост. И не хотят, а притворятся ловко. Простак любви влюбиться норовит. Грозна, как Дант, а смотрит, как плутовка. Тать мглы ночной, «мне страшно!» говорит. Муж несравненный! Удели ей ада. Терзай, покинь, всю жизнь себя кори. Ах, как ты глуп! Ей лишь того и надо: дай ей страдать — и хлебом не корми! Твоя измена ей сподручней ласки. Не позабудь, прижав ее к груди: все, что ты есть, она предаст огласке на столько лет, сколь есть их впереди. Кто жил на белом свете и мужского был пола, знает, как судьба прочна в нас по утрам: иссохло в горле слово, жить надо снова, ибо ночь прошла. А та, что спит, смыкая пуще веки, — что ей твой ад, когда она в раю? Летит, минуя там, в надзвездном верхе, твой труд, твой долг, твой грех, твою семью. А все ж — пора. Стыдясь, озябнув, мучась, надела прах вчерашнего пера и — прочь, одна, в бесхитростную участь, жить, где жила, где жить опять пора. Те, о которых речь, совсем иначе встречают день. В его начальной тьме, о, их глаза — как рысий фосфор, зрячи, и слышно: бьется сильный пульс в уме. Отважно смотрит! Влюблена в сегодня! Вчерашний день ей не в науку. Ты — здесь щи при чем. Ее душа свободна. Ей весело, что листья так желты. Ей важно, что тоскует звук о звуке. Что ты о ней — ей это все равно. О муке речь. Но в степень этой муки тебе вовек проникнуть не дано. Ты мучил женщин, ты был смел и волен, вчера шутил — не помнишь нынче, с кем. Отныне будешь, славный муж и воин, там, где Лаура, Беатриче, Керн. По октябрю, по болдинской аллее уходит вдаль, слезы не уронив, — нежнее женщин и мужчин вольнее, чтоб заплатить за тех и за других.
Алая и белая
Константин Бальмонт
1 Мы встретились молча. Закат умирал запоздалый. Весь мир был исполнен возникшей для нас тишиной. Две розы раскрылись и вспыхнули грезой усталой, — Одна — озаренная жизнью, с окраскою алой, Другая — горящая снежной немой белизной. И ветер промчался. Он сблизил их пышные чаши. Мы сладко любили на склоне предсмертного дня. Как сладко дышали сердца и созвучия наши! Что в мире рождалось воздушнее, сказочней, краше! Зачем, о, зачем же закрылась ты — прежде меня? 2 Я свернула светлые одежды, Я погасла вместе с краской дня. Для меня поблекли все надежды, Мне так сладко спать, закрывши вежды, — Для чего ты дышишь на меня! Дышишь сладким ядом аромата, Будишь в сердце прежние огни… Я, как ты, была жива когда-то, К радости для сердца нет возврата… Будь как я! Забудь! Умри! Усни!
Ей
Людмила Вилькина
Тяжёлый запах роз в моей темнице. Темница — комната. Придешь ли? Жду. Всё ало здесь, как в пламенном аду. Одна лежу в прозрачной власянице. Как подобает скованной Царице (А грех — предатель в жизненном саду) — Я телом лишь к ногам твоим паду, Моя душа в божественной деснице. Вот ты вошла, и шеи и груди Коснулась молча тонкими руками. Сестра моя, возлюбленная, жди… Мы падаем под жгучими волнами. Друг друга любим или славим страсть, Отрадно нам под знойным вихрем — пасть.
Аля
Марина Ивановна Цветаева
Ах, несмотря на гаданья друзей, Будущее — непроглядно. В платьице — твой вероломный Тезей, Маленькая Ариадна. Аля! — Маленькая тень На огромном горизонте. Тщетно говорю: не троньте. Будет день — Милый, грустный и большой, День, когда от жизни рядом Вся ты оторвешься взглядом И душой. День, когда с пером в руке Ты на ласку не ответишь. День, который ты отметишь В дневнике. День, когда летя вперед, — Своенравно! — Без запрета! — С ветром в комнату войдет — Больше ветра! Залу, спящую на вид, И волшебную, как сцена, Юность Шумана смутит И Шопена… Целый день — на скакуне, А ночами — черный кофе, Лорда Байрона в огне Тонкий профиль. Метче гибкого хлыста Остроумье наготове, Гневно сдвинутые брови И уста. Прелесть двух огромных глаз, — Их угроза — их опасность — Недоступность — гордость — страстность В первый раз… Благородным без границ Станет профиль — слишком белый, Слишком длинными ресниц Станут стрелы. Слишком грустными — углы Губ изогнутых и длинных, И движенья рук невинных — Слишком злы. — Ворожит мое перо! Аля! — Будет все, что было: Так же ново и старо, Так же мило. Будет — с сердцем не воюй, Грудь Дианы и Минервы! — Будет первый бал и первый Поцелуй. Будет «он» — ему сейчас Года три или четыре… — Аля! — Это будет в мире — В первый раз.
Алина
Николай Михайлович Карамзин
О дар, достойнейший небес, Источник радости и слез, Чувствительность! сколь ты прекрасна, Мила, — но в действиях несчастна!.. Внимайте, нежные сердца! В стране, украшенной дарами Природы, щедрого творца, Где Сона светлыми водами Кропит зеленые брега, Сады, цветущие луга, Алина милая родилась; Пленяла взоры красотой, А души ангельской душой; Пленяла — и сама пленилась. Одна любовь в любви закон, И сердце в выборе невластно: Что мило, то всегда прекрасно; Но нежный юноша Милон Достоин был Алины нежной; Как старец, в младости умен, Любезен всем, от всех почтен. С улыбкой гордой и надежной Себе подруги он искал; Увидел — вольности лишился: Алине сердцем покорился; Сказав: люблю! ответа ждал… Еще Алина слов искала; Боялась сердцу волю дать, Но всё молчанием сказала. — Друг друга вечно обожать Они клялись чистосердечно. Но что в минутной жизни вечно? Что клятва? — искренний обман! Что сердце? — ветреный тиран! Оно в желаньях своевольно И самым счастьем — недовольно. И самым счастьем! — Так Милон, Осыпанный любви цветами, Ее нежнейшими дарами, Вдруг стал задумчив. Часто он, Ласкаемый подругой милой, Имел вид томный и унылый И в землю потуплял глаза, Когда блестящая слеза Любви, чувствительности страстной Катилась по лицу прекрасной; Как в пламенных ее очах Стыдливость с нежностью сражалась, Грудь тихо, тайно волновалась, И розы тлели на устах. Чего ему недоставало? Он милой был боготворим! Прекрасная дышала им! Но верх блаженства есть начало Унылой томности в душах; Любовь, восторг, холодность смежны. Увы! почто ж сей пламень нежный Не вместе гаснет в двух сердцах? Любовь имеет взор орлиный: Глаза чувствительной Алины Могли ль премены не видать? Могло ль ей сердце не сказать: «Уже твой друг не любит страстно»? Она надеется (напрасно!) Любовь любовью обновить: Ее легко найти исканьем, Всегдашней ласкою, стараньем; Но чем же можно возвратить? Ничем! в немилом всё немило. Алина — то же, что была, И всех других пленять могла, Но чувство друга к ней простыло; Когда он с нею — скука с ним. Кто нами пламенно любим, Кто прежде сам любил нас страстно, Тому быть в тягость наконец Для сердца нежного ужасно! Милон не есть коварный льстец: Не хочет больше притворяться, Влюбленным без любви казаться — И дни проводит розно с той, Корая одна, без друга, Проводит их с своей тоской. Увы! несчастная супруга В молчании страдать должна… И скоро узнает она, Что ветреный Милон другою Любезной женщиной пленен; Что он сражается с собою И, сердцем в горесть погружен, Винит жестокость злой судьбины!* Удар последний для Алины! Ах! сердце друга потерять И счастию его мешать В другом любимом им предмете — Лютее всех мучений в свете! Мир хладный, жизнь противны ей; Она бежит от глаз людей… Но горесть лишь себе находит Во всем, везде, где б ни была!.. Алина в мрачный лес приходит (Несчастным тень лесов мила!) И видит храм уединенный, Остаток древности священный; Там ветр в развалинах свистит И мрамор желтым мхом покрыт; Там древность божеству молилась; Там после, в наши времена, Кровь двух любовников струилась: Известны свету имена Фальдони, нежныя Терезы;** Они жить вместе не могли И смерть разлуке предпочли. Алина, проливая слезы, Равняет жребий их с своим И мыслит: «Кто любя любим, Тот должен быть судьбой доволен, В темнице и в цепях он волен Об друге сладостно мечтать — В разлуке, в горестях питать Себя надеждою счастливой. Неблагодарные! зачем В жару любви нетерпеливой И в исступлении своем Вы небо смертью оскорбили? Ах! мне бы слезы ваши были Столь милы, как… любовь моя! Но счастьем полным насладиться, Изменой вдруг его лишиться И в тягость другу быть, как я… В подобном бедствии нас должно Лишь богу одному судить!… Когда мне здесь уже не можно Для счастия супруга жить, Могу еще, назло судьбине, Ему пожертвовать собой!» Вдруг обнаружились в Алине Все признаки болезни злой, И смерть приближилась к несчастной. Супруг у ног ее лежал; Неверный слезы проливал И снова, как любовник страстный, Клялся ей в нежности, в любви; (Но поздно!) говорил: «Живи, Живи, о милая! для друга! Я, может быть, виновен был!» — «Нет! — томным голосом супруга Ему сказала, — ты любил, Любил меня! и я сердечно, Мой друг, благодарю тебя! Но если здесь ничто не вечно, То как тебе винить себя? Цвет счастья, жизнь, ах! всё неверно! Любви блаженство столь безмерно, Что смертный был бы самый бог, Когда б продлить его он мог… Ничто, ничто моей кончины Уже не может отвратить! Последний взор твоей Алины Стремится нежность изъявить… Но дай ей умереть счастливо; Дай слово мне — спокойным быть, Снести потерю терпеливо И снова — для любови жить! Ах! если ты с другою будешь Дни в мирных радостях вести, Хотя Алину и забудешь, Довольно для меня!.. Прости! Есть мир другой, где нет измены, Нет скуки, в чувствах перемены, Там ты увидишься со мной И там, надеюсь, будешь мой!..» Навек закрылся взор Алины. Никто не мог понять причины Сего внезапного конца; Но вы, о нежные сердца, Ее, конечно, угадали! В несчастьи жизнь нам немила… Спросили медиков: узнали, Что яд Алина приняла… Супруг, как громом пораженный, Хотел идти за нею вслед; Но, гласом дружбы убежденный, Остался жить. Он слезы льет; И сею горестною жертвой Суд неба и людей смягчил; Живой Алине изменил, Но хочет верным быть ей мертвой! [ЛИНИЯ] *[Женщина, в которую Милон был влюблен, по словам госпожи Н., сама любила его, но имела твердость отказать ему от дому, для того, что он был женат.* * См. III часть «Писем русского путешественника». Церковь, в которой они застрелились, построена на развалинах древнего храма, как сказывают. Все, что здесь говорит или мыслит Алина, взято из ее журнала, в котором она почти с самого детства записывала свои мысли и который хотела сжечь, умирая, но не успела. За день до смерти несчастная ходила на то место, где Фальдони и Тереза умертвили себя.*]
Идиллия
Василий Андреевич Жуковский
Когда она была пастушкою простой, Цвела невинностью, невинностью блистала, Когда слыла в селе девичьей красотой И кудри светлые цветами убирала,- Тогда ей нравились и пенистый ручей, И луг, и сень лесов, и мир моей долины, Где я пленял ее свирелию моей, Где я так счастлив был присутствием Алины. Теперь… теперь прости, души моей покой! Алина гордая — столицы украшенье; Увы! окружена ласкателей толпой, За лесть их отдала любви боготворенье, За пышный злата блеск — душистые цветы; Свирели тихий звук Алину не прельщает; Алина предпочла блаженству суеты; Собою занята, меня в лицо не знает.
Старому приятелю
Владимир Бенедиктов
Стыдись! Ведь от роду тебе уже полвека: Тебе ли тешиться влюбленною мечтой И пожилого человека Достоинство ронять пред гордой красотой? Ты жалок, ты смешон, отчаянный вздыхатель, — И — знаешь, что еще? — уж не сердись, приятель: Ты вор; у юности ты крадешь сердца жар. Ты — старый арлекин, проказник седовласый, В лоскутьях нежности дряхлеющий фигляр, Ты дразнишь молодость предсмертною гримасой. Тогда как в стороне родной Хлопочут все об истребленье взяток И всё отрадною блеснуло новизной — Ты хочешь представлять минувшего остаток, И там, где общество суровых просит дум И дел, направленных к гражданскому порядку, Ты ловишь призраки; сорвавши с сердца взятку, Молчит подкупленный твой ум. Когда и юноши, при всем разгаре крови, В расчеты углубясь, так важно хмурят брови, Тебе ль свой тусклый взор на милых обращать, И, селадонствуя среди сердечных вспышек, С позором поступать в разряд седых мальчишек, И мадригалами красавиц угощать, И, в жизни возводя ошибку на ошибку, Весь век бродить, блуждать, и при его конце То пресную слезу, то кислую улыбку Уродливо носить на съеженном лице? Опомнись наконец и силою открытой Восстань на бред своей любви! Сам опрокинь его насмешкой ядовитой И твердою пятой рассудка раздави! Взглянув прозревшими глазами, Смой грех с своей души кровавыми слезами И пред избранницей своей Предстань не с сладеньким любовных песен томом, Но всеоружный стань, грянь молнией и громом И оправдайся перед ней! ‘Я осудил себя, — скажи ей, — пред зерцалом Суровой истины себя я осудил. Тебя я чувством запоздалым, Нелепым чувством оскорбил. Прости меня! Я сам собой наказан, Я сам себе пощады не давал! Узлом, которым я был связан, Себе я грудь избичевал — И сердце рву теперь, как ветхий лист бумаги С кривою жалобой подьячего-сутяги’.
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.