Алина

О дар, достойнейший небес, Источник радости и слез, Чувствительность! сколь ты прекрасна, Мила, — но в действиях несчастна!.. Внимайте, нежные сердца!

В стране, украшенной дарами Природы, щедрого творца, Где Сона светлыми водами Кропит зеленые брега, Сады, цветущие луга, Алина милая родилась; Пленяла взоры красотой, А души ангельской душой; Пленяла — и сама пленилась. Одна любовь в любви закон, И сердце в выборе невластно: Что мило, то всегда прекрасно; Но нежный юноша Милон Достоин был Алины нежной; Как старец, в младости умен, Любезен всем, от всех почтен. С улыбкой гордой и надежной Себе подруги он искал; Увидел — вольности лишился: Алине сердцем покорился; Сказав: люблю! ответа ждал… Еще Алина слов искала; Боялась сердцу волю дать, Но всё молчанием сказала. — Друг друга вечно обожать Они клялись чистосердечно. Но что в минутной жизни вечно? Что клятва? — искренний обман! Что сердце? — ветреный тиран! Оно в желаньях своевольно И самым счастьем — недовольно.

И самым счастьем! — Так Милон, Осыпанный любви цветами, Ее нежнейшими дарами, Вдруг стал задумчив. Часто он, Ласкаемый подругой милой, Имел вид томный и унылый И в землю потуплял глаза, Когда блестящая слеза Любви, чувствительности страстной Катилась по лицу прекрасной; Как в пламенных ее очах Стыдливость с нежностью сражалась, Грудь тихо, тайно волновалась, И розы тлели на устах. Чего ему недоставало? Он милой был боготворим! Прекрасная дышала им! Но верх блаженства есть начало Унылой томности в душах; Любовь, восторг, холодность смежны. Увы! почто ж сей пламень нежный Не вместе гаснет в двух сердцах?

Любовь имеет взор орлиный: Глаза чувствительной Алины Могли ль премены не видать? Могло ль ей сердце не сказать: «Уже твой друг не любит страстно»? Она надеется (напрасно!) Любовь любовью обновить: Ее легко найти исканьем, Всегдашней ласкою, стараньем; Но чем же можно возвратить? Ничем! в немилом всё немило. Алина — то же, что была, И всех других пленять могла, Но чувство друга к ней простыло; Когда он с нею — скука с ним. Кто нами пламенно любим, Кто прежде сам любил нас страстно, Тому быть в тягость наконец Для сердца нежного ужасно! Милон не есть коварный льстец: Не хочет больше притворяться, Влюбленным без любви казаться — И дни проводит розно с той, Корая одна, без друга, Проводит их с своей тоской. Увы! несчастная супруга В молчании страдать должна… И скоро узнает она, Что ветреный Милон другою Любезной женщиной пленен; Что он сражается с собою И, сердцем в горесть погружен, Винит жестокость злой судьбины!* Удар последний для Алины! Ах! сердце друга потерять И счастию его мешать В другом любимом им предмете — Лютее всех мучений в свете! Мир хладный, жизнь противны ей; Она бежит от глаз людей… Но горесть лишь себе находит Во всем, везде, где б ни была!.. Алина в мрачный лес приходит (Несчастным тень лесов мила!) И видит храм уединенный, Остаток древности священный; Там ветр в развалинах свистит И мрамор желтым мхом покрыт; Там древность божеству молилась; Там после, в наши времена, Кровь двух любовников струилась: Известны свету имена Фальдони, нежныя Терезы;** Они жить вместе не могли И смерть разлуке предпочли. Алина, проливая слезы, Равняет жребий их с своим И мыслит: «Кто любя любим, Тот должен быть судьбой доволен, В темнице и в цепях он волен Об друге сладостно мечтать — В разлуке, в горестях питать Себя надеждою счастливой. Неблагодарные! зачем В жару любви нетерпеливой И в исступлении своем Вы небо смертью оскорбили? Ах! мне бы слезы ваши были Столь милы, как… любовь моя! Но счастьем полным насладиться, Изменой вдруг его лишиться И в тягость другу быть, как я… В подобном бедствии нас должно Лишь богу одному судить!… Когда мне здесь уже не можно Для счастия супруга жить, Могу еще, назло судьбине, Ему пожертвовать собой!»

Вдруг обнаружились в Алине Все признаки болезни злой, И смерть приближилась к несчастной. Супруг у ног ее лежал; Неверный слезы проливал И снова, как любовник страстный, Клялся ей в нежности, в любви; (Но поздно!) говорил: «Живи, Живи, о милая! для друга! Я, может быть, виновен был!» — «Нет! — томным голосом супруга Ему сказала, — ты любил, Любил меня! и я сердечно, Мой друг, благодарю тебя! Но если здесь ничто не вечно, То как тебе винить себя? Цвет счастья, жизнь, ах! всё неверно! Любви блаженство столь безмерно, Что смертный был бы самый бог, Когда б продлить его он мог… Ничто, ничто моей кончины Уже не может отвратить! Последний взор твоей Алины Стремится нежность изъявить… Но дай ей умереть счастливо; Дай слово мне — спокойным быть, Снести потерю терпеливо И снова — для любови жить! Ах! если ты с другою будешь Дни в мирных радостях вести, Хотя Алину и забудешь, Довольно для меня!.. Прости! Есть мир другой, где нет измены, Нет скуки, в чувствах перемены, Там ты увидишься со мной И там, надеюсь, будешь мой!..» Навек закрылся взор Алины. Никто не мог понять причины Сего внезапного конца; Но вы, о нежные сердца, Ее, конечно, угадали! В несчастьи жизнь нам немила… Спросили медиков: узнали, Что яд Алина приняла… Супруг, как громом пораженный, Хотел идти за нею вслед; Но, гласом дружбы убежденный, Остался жить. Он слезы льет; И сею горестною жертвой Суд неба и людей смягчил; Живой Алине изменил, Но хочет верным быть ей мертвой! [ЛИНИЯ] [Женщина, в которую Милон был влюблен, по словам госпожи Н., сама любила его, но имела твердость отказать ему от дому, для того, что он был женат.

• • См. III часть «Писем русского путешественника». Церковь, в которой они застрелились, построена на развалинах древнего храма, как сказывают. Все, что здесь говорит или мыслит Алина, взято из ее журнала, в котором она почти с самого детства записывала свои мысли и который хотела сжечь, умирая, но не успела. За день до смерти несчастная ходила на то место, где Фальдони и Тереза умертвили себя.*]