Ах, несмотря на гаданья друзей, Будущее — непроглядно. В платьице — твой вероломный Тезей, Маленькая Ариадна.
Аля! — Маленькая тень На огромном горизонте. Тщетно говорю: не троньте. Будет день —
Милый, грустный и большой, День, когда от жизни рядом Вся ты оторвешься взглядом И душой.
День, когда с пером в руке Ты на ласку не ответишь. День, который ты отметишь В дневнике.
День, когда летя вперед, — Своенравно! — Без запрета! — С ветром в комнату войдет — Больше ветра!
Залу, спящую на вид, И волшебную, как сцена, Юность Шумана смутит И Шопена…
Целый день — на скакуне, А ночами — черный кофе, Лорда Байрона в огне Тонкий профиль.
Метче гибкого хлыста Остроумье наготове, Гневно сдвинутые брови И уста.
Прелесть двух огромных глаз, — Их угроза — их опасность — Недоступность — гордость — страстность В первый раз…
Благородным без границ Станет профиль — слишком белый, Слишком длинными ресниц Станут стрелы.
Слишком грустными — углы Губ изогнутых и длинных, И движенья рук невинных — Слишком злы.
— Ворожит мое перо! Аля! — Будет все, что было: Так же ново и старо, Так же мило.
Будет — с сердцем не воюй, Грудь Дианы и Минервы! — Будет первый бал и первый Поцелуй.
Будет «он» — ему сейчас Года три или четыре… — Аля! — Это будет в мире — В первый раз.
Похожие по настроению
Альцидаія
Александр Петрович Сумароков
О Альцидалия! Ты очень хороша: Вѣщалъ сіе Климандръ — молчи моя душа! И ты въ моихъ глазахъ, пастухъ, пригожь и статенъ. А лутче и всево, что ты очамъ приятенъ. Но сколь прекрасна ты, толико ты строга: Свидѣтели мнѣ въ томъ и рощи и луга, И горы и долы и быстрыхъ водъ потоки; Твои поступки всѣ безмѣрно мнѣ жестоки: Какъ роза ты, краса подобна ей твоя: Воспомни, нѣкогда тебѣ коснулся я, Гораздо отдалась отъ паственнаго дола, Какъ роза ты меня тогда и уколола. А ты напредки такъ со мною не шути, И нѣжныя любви умѣренно хоти: Твои намѣднишни со мной Клитандръ издѣвки, Гораздо дерзостны для непорочной дѣвки. Такъ ради жъ ты чево толико мнѣ мила: Иль ты мя жалила какъ лютая пчела, Къ воспламененію моей бесплодно крови; Когда единый боль имѣю отъ любови? Имѣю боль и я, да нечемъ пособить. На что жъ прекрасная другъ друга намь любить? Чтобь быть довольными невиннымь обхожденьемъ. На улій зрѣніе не чтится услажденьемъ: На улій глядя я терплю я только боль, А патаки не ѣсть не вѣдомо доколь: Чѣмъ буду больше я на патаку взирати, И сладости сотовъ глазами разбирати; Тѣмъ буду болѣе грудь жаломъ устрашать: И въ страхѣ патаки мнѣ видно не вкушать. Ломаютъ вить соты, какъ патака поспѣеть: Тогда снимаютъ плодъ, когда сей плодъ созрѣетъ: Садовникъ не сорветъ незрѣлаго плода; А мнѣ шестьнатцать лѣтъ; такъ я еше млада. Такъ я до времени оставлю дарагую: Оставлю я тебя и полюблю другую. Нѣтъ, нѣтъ, меня любя, меня не погуби: Оставь ты ету мысль, меня одну люби! Я больше отъ тебя любови не желаю, Когда отчаннно тобою я пылаю; Я жити не могу въ нещастной жизни сей, И не хочу терпѣть суровости твоей. Коль я тебѣ пастухъ суровою кажуся — — — Теперь еще свѣтло я свѣтлости стыжуся. День цѣлый вить не годъ, такъ можно подождать Коль можешь крѣпкую надежду ты мнѣ дать, Прийти ли мнѣ къ тебѣ. Мои собаки лихи. Ихъ очень громокъ лай, мои собаки тихи: Какъ солнце спустится и снидетъ за лѣса, И не взойдетъ еще луна на небеса; Такъ я — — куда? — — за чѣмъ? — — за чѣмь.? — — о крайня дерзость! — — Прийду къ тебѣ, прийду — — начто? — — на стыдъ и мерзость. Любовныя дѣла старухи такъ зовутъ, Которы безъ любви неволѣю живутъ; Засохше дерево уже не зѣленѣеть, А роза никогда младая не блѣднѣетъ. Расходятся они и темной ночи ждутъ: Она ждетъ радостныхь и страшныхъ ей минутъ, А онъ исполненный пастушки красотою, Вѣнца желанью ждетъ и щастья съ темнотою.
Асе
Андрей Белый
Те же — приречные мрежи, Серые сосны и пни; Те же песчаники; те же — Сирые, тихие дни;Те же немеют с отвеса Крыши поникнувших хат; Синие линии леса Немо темнеют в закат.А над немым перелеском, Где разредились кусты, Там проясняешься блеском Неугасимым — Ты!Струями ярких рубинов Жарко бежишь по крови: Кроет крыло серафимов Пламенно очи мои.Бегом развернутых крылий Стала крылатая кровь. Давние, давние были Приоткрываются вновь.В давнем грядущие встречи; В будущем — давность мечты; Неизреченные речи, Неизъяснимая — Ты!
Алиса
Анна Андреевна Ахматова
I Все тоскует о забытом О своем весеннем сне, Как Пьеретта о разбитом Золотистом кувшине… Все осколочки собрала, Не умела их сложить… «Если б ты, Алиса, знала, Как мне скучно, скучно жить! Я за ужином зеваю, Забываю есть и пить, Ты поверишь, забываю Даже брови подводить. О Алиса! Дай мне средство, Чтоб вернуть его опять; Хочешь, все мое наследство, Дом и платья можешь взять. Он приснился мне в короне, Я боюсь моих ночей!» У Алисы в медальоне Темный локон — знаешь, чей?! II «Как поздно! Устала, зеваю…» «Миньона, спокойно лежи, Я рыжий парик завиваю, Для стройной моей госпожи. Он будет весь в лентах зеленых, А сбоку жемчужный аграф; Читала записку: «У клена Я жду вас, таинственный граф!» Сумеет под кружевом маски Лукавая смех заглушить, Велела мне даже подвязки Сегодня она надушить». Луч утра на черное платье Скользнул, из окошка упав… «Он мне открывает объятья Под кленом, таинственный граф».
Четверть века, Марина, тому…
Белла Ахатовна Ахмадулина
Четверть века, Марина, тому, как Елабуга ластится раем к отдохнувшему лбу твоему, но и рай ему мал и неравен. Неужели к всеведенью мук, что тебе удалось как удача, я добавлю бесформенный звук дважды мною пропетого плача? Две бессмыслицы - мертв и мертва, две пустынности, два ударенья - царскосельских садов дерева, переделкинских рощиц деревья. И усильем двух этих кончин так исчерпана будущность слова. Не осталось ни уст, ни причин, чтобы нам затевать его снова. Впрочем, в этой утрате суда есть свобода и есть безмятежность: перед кем пламенеть от стыда, оскорбляя страниц белоснежность? Как любила! Возможно ли злей? Без прощения, без обещанья имена их любовью твоей были сосланы в даль обожанья. Среди всех твоих бед и плетей только два тебе есть утешенья: что не знала двух этих смертей и воспела два этих рожденья.
К Алине
Евгений Абрамович Боратынский
Тебя я некогда любил, И ты любить не запрещала; Но я дитя в то время был, Ты в утро дней едва вступала. Тогда любим я был тобой, И в дни невинности беспечной Алине с детской простотой Я клятву дал уж в страсти вечной. Тебя ль, Алина, вижу вновь? Твой голос стал еще приятней; Сильнее взор волнует кровь; Улыбка, ласки сердцу внятней; Блестящих на груди лилей Все прелести соединились, И чувства прежние живей В душе моей возобновились. Алина! чрез двенадцать лет Всё тот же сердцем, ныне снова Я повторяю свой обет. Ужель не скажешь ты полслова? Прелестный друг! чему ни быть, Обет сей будет свято чтимым. Ах! я могу еще любить, Хотя не льщусь уж быть любимым.
Яля
Игорь Северянин
В вуальной апельсинной шали Идет в вечерние поля. Я выхожу навстречу к Яле, Как в бурю лодка без руля. Идет насмешливо, но робко. Так угловато, но легко. Зигзагами ведет нас тропка, Ах, близко или далеко? Я не влюблен в нее нисколько, Как, впрочем, и она в меня. Мы лишь слегка флёртуем только — День изо дня. День изо дня. Читаются стихи крылато: Я — ей, и мне в ответ — она. А небо морем все объято, Волной захлестнута луна.
Але (Ты будешь невинной, тонкой…)
Марина Ивановна Цветаева
[B]1[/B] Ты будешь невинной, тонкой, Прелестной — и всем чужой. Пленительной амазонкой, Стремительной госпожой. И косы свои, пожалуй, Ты будешь носить, как шлем, Ты будешь царицей бала — И всех молодых поэм. И многих пронзит, царица, Насмешливый твой клинок, И всё, что мне — только снится, Ты будешь иметь у ног. Всё будет тебе покорно, И все при тебе — тихи. Ты будешь, как я — бесспорно — И лучше писать стихи… Но будешь ли ты — кто знает — Смертельно виски сжимать, Как их вот сейчас сжимает Твоя молодая мать. [BR] [B]2[/B] Да, я тебя уже ревную, Такою ревностью, такой! Да, я тебя уже волную Своей тоской. Моя несчастная природа В тебе до ужаса ясна: В твои без месяца два года — Ты так грустна. Все куклы мира, все лошадки Ты без раздумия отдашь — За листик из моей тетрадки И карандаш. Ты с няньками в какой-то ссоре — Всё делать хочется самой. И вдруг отчаянье, что «море Ушло домой». Не передашь тебя — как гордо Я о тебе ни повествуй! — Когда ты просишь: «Мама, морду Мне поцелуй». Ты знаешь, всё во мне смеётся, Когда кому-нибудь опять Никак тебя не удаётся Поцеловать. Я — змей, похитивший царевну, — Дракон! — Всем женихам — жених! — О свет очей моих! — О ревность Ночей моих!
Ала (ливонская повесть)
Николай Языков
Ливонская повесть (посвящена М. Н. Дириной) В стране любимой небесами, Где величавая река Между цветущими брегами Играет ясными струями; Там, где Албертова рука Лишила княжеского права Неосторожного Всеслава; Где после Грозный Иоанн, Пылая местью кровожадной, Казнил за Магнуса граждан Неутомимо беспощадно; Где добрый гений старины Над чистым зеркалом Двины Хранит доселе как святыню Остатки каменной стены И кавалерскую твердыню. В дому отцовском, в тишине, Как цвет Эдема расцветала Очаровательная Ала. Меж тем в соседней стороне, Устами Паткуля, к войне Свобода храбрых вызывала; И удалого короля Им угнетенная земля С валов балтийских принимала. Когда, прославившись мечем, Он шел с полуночным царем Изведать силы боевые, Не зная, дерзкой, как бодра Железной волею Петра Преображенная Россия. Родитель Алы доходил К пределу жизненной дороги; Он долго родине служил. Видал кровавые тревоги, Бывал решителем побед; Потом оставил шумный свет, И, безмятежно догорая, Прекрасен был, как вечер мая, Закат его почтенных лет. Но вдруг — и кто не молодеет? Своим годам кто помнит счет, Чей дух не крепнет, не смелеет. Чья длань железа не берет, И взор весельем не сверкает, И грудь восторгом не полна, Когда знамены развевает За честь и родину война? Он вновь надел одежду брани, Стальную саблю наточил — Казалось, старца оживил Священный жар его желаний! Он позвал дочь и говорил: «Уже лишен я прежних сил Неумолимыми годами; Прошла пора, как твой отец Был знаменитейший боец Между ливонскими бойцами, Свершал геройские дела; Все старость жадная взяла. Не все взяла! Еще волнует Мою хладеющую кровь К добру и вольности любовь! Еще отрадно сердце чует Их благодетельный призыв, Ему, как юноша, внимаю И снова смел, и снова жив Служить родительскому краю. Проснитесь бранные поля, Пируйте мужество и мщенье! Что нам судьбы определенье? Опять ли силы короля Подавят милую свободу? Или торжественно она Отдаст ливонскому народу Ее златые времена? Победа — смерть ли — будь что будет! Лишь бы не стыд! Пускай же нас К мечтам, хотя в последний раз, Глас родины, как неба глас, От сна позорного пробудит!» Сказал, и взоры старика Мятежным пламенем сверкали, И быстро падала рука На рукоять военной стали: Так в туче реется огонь, Когда с готовыми громами Она плывет под небесами, Так, слыша битву, ярый конь Кипит и топает ногами. Так незастенчивый для вас Давно я начал мой рассказ, Давно мечтою вдохновенной Его я создал в голове, Ему длина тетради в две, Предмет — девица, шум военный, Любовь и редкости людей; Наш Петр, гигант между царей, Один великий, несравненный, И Карл, венчанный дуралей — Неугомонный, неизменный, С бродяжной славою своей. Высоким даром управляя По вдохновенью, по уму Я ничему и никому На поле муз не подражая Певец лихих и страшных дел Я буду пламенен и смел, Как наша юность удалая, И песнь торжественно живая Свободна будет и ясна, Как безмятежная луна! Как чистый пурпур небосклона, Стройна, как пальма Диванона, И как душа моя скромна! Вчера, как грохот колокольный Спокойный воздух оглашал В священный час, небогомольный Я долг церковный забывал! Мечты сменялися мечтами, Я музу радостную звал С ее прекрасными дарами — И не послушалась она! А я — невольно молчаливый Смирил душевные порывы И сел печально у окна. Придет пора и недалеко! Я для Парнаса оживу, Я песнью нежной и высокой Утешу русскую молву; Вам с умилительным поклоном Представлю важную тетрадь Стихов, внушенных Аполлоном, И стану сердцем ликовать!
Идиллия
Василий Андреевич Жуковский
Когда она была пастушкою простой, Цвела невинностью, невинностью блистала, Когда слыла в селе девичьей красотой И кудри светлые цветами убирала,- Тогда ей нравились и пенистый ручей, И луг, и сень лесов, и мир моей долины, Где я пленял ее свирелию моей, Где я так счастлив был присутствием Алины. Теперь… теперь прости, души моей покой! Алина гордая — столицы украшенье; Увы! окружена ласкателей толпой, За лесть их отдала любви боготворенье, За пышный злата блеск — душистые цветы; Свирели тихий звук Алину не прельщает; Алина предпочла блаженству суеты; Собою занята, меня в лицо не знает.
К Алине
Владимир Бенедиктов
Алина, вижу: ты прекрасна; Я хладен к прелестям твоим; Но верь мне — назвала напрасно Мое ты сердце ледяным! Будь лед в груди моей: доныне Я был бы пленник красоты; Не трудно таять хладной льдине И от ничтожной теплоты, Тогда б, палимый чудным жаром, О солнце неги, пред тобой Мой лед курился влажным паром И капал вечною слезой! Войди мне в грудь глубоким взглядом — И сердце, чуждое любви, Суровым облитое хладом, Скорей железным назови! Оно тяжелым испытаньем Сквозь пыл страстей проведено; Оно проковано страданьем; Оно в бедах закалено. И грудь — потухшее горнило — Отягощяема им, По жизни носится уныло С железным бременем своим. Вот вешний пыл сошел в долины — Проснулся б лед — железо спит; Вот луч полудня — взор Алины: И тот мне сердца не живит! Но слушай: временно сей холод Почиет на сердце моем; Судьба — кузнец свой тяжкий молот Еще испробует на нем, Еще в жару оно потонет, И под ударами застонет, И брызнет кровью и огнем: Тогда приди взглянуть на друга, Мои мученья пережди — И после, в легкий час досуга, Скажи мне, что в моей груди!
Другие стихи этого автора
Всего: 1219Бабушке
Марина Ивановна Цветаева
Продолговатый и твердый овал, Черного платья раструбы… Юная бабушка! Кто целовал Ваши надменные губы? Руки, которые в залах дворца Вальсы Шопена играли… По сторонам ледяного лица Локоны, в виде спирали. Темный, прямой и взыскательный взгляд. Взгляд, к обороне готовый. Юные женщины так не глядят. Юная бабушка, кто вы? Сколько возможностей вы унесли, И невозможностей — сколько? — В ненасытимую прорву земли, Двадцатилетняя полька! День был невинен, и ветер был свеж. Темные звезды погасли. — Бабушка! — Этот жестокий мятеж В сердце моем — не от вас ли?..
Дружить со мной нельзя
Марина Ивановна Цветаева
Дружить со мной нельзя, любить меня – не можно! Прекрасные глаза, глядите осторожно! Баркасу должно плыть, а мельнице – вертеться. Тебе ль остановить кружащееся сердце? Порукою тетрадь – не выйдешь господином! Пристало ли вздыхать над действом комедийным? Любовный крест тяжел – и мы его не тронем. Вчерашний день прошел – и мы его схороним.
Имя твое, птица в руке
Марина Ивановна Цветаева
Имя твое — птица в руке, Имя твое — льдинка на языке. Одно-единственное движенье губ. Имя твое — пять букв. Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту. Камень, кинутый в тихий пруд, Всхлипнет так, как тебя зовут. В легком щелканье ночных копыт Громкое имя твое гремит. И назовет его нам в висок Звонко щелкающий курок. Имя твое — ах, нельзя! — Имя твое — поцелуй в глаза, В нежную стужу недвижных век. Имя твое — поцелуй в снег. Ключевой, ледяной, голубой глоток… С именем твоим — сон глубок.
Есть в стане моем — офицерская прямость
Марина Ивановна Цветаева
Есть в стане моём — офицерская прямость, Есть в рёбрах моих — офицерская честь. На всякую му́ку иду не упрямясь: Терпенье солдатское есть! Как будто когда-то прикладом и сталью Мне выправили этот шаг. Недаром, недаром черкесская талья И тесный реме́нный кушак. А зорю заслышу — Отец ты мой родный! — Хоть райские — штурмом — врата! Как будто нарочно для сумки походной — Раскинутых плеч широта. Всё может — какой инвалид ошалелый Над люлькой мне песенку спел… И что-то от этого дня — уцелело: Я слово беру — на прицел! И так моё сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром Скрежещет — корми-не корми! — Как будто сама я была офицером В Октябрьские смертные дни.
Овраг
Марина Ивановна Цветаева
[B]1[/B] Дно — оврага. Ночь — корягой Шарящая. Встряски хвой. Клятв — не надо. Ляг — и лягу. Ты бродягой стал со мной. С койки затхлой Ночь по каплям Пить — закашляешься. Всласть Пей! Без пятен — Мрак! Бесплатен — Бог: как к пропасти припасть. (Час — который?) Ночь — сквозь штору Знать — немного знать. Узнай Ночь — как воры, Ночь — как горы. (Каждая из нас — Синай Ночью...) [BR] [B]2[/B] Никогда не узнаешь, что́ жгу, что́ трачу — Сердец перебой — На груди твоей нежной, пустой, горячей, Гордец дорогой. Никогда не узнаешь, каких не—наших Бурь — следы сцеловал! Не гора, не овраг, не стена, не насыпь: Души перевал. О, не вслушивайся! Болевого бреда Ртуть... Ручьёвая речь... Прав, что слепо берешь. От такой победы Руки могут — от плеч! О, не вглядывайся! Под листвой падучей Сами — листьями мчим! Прав, что слепо берешь. Это только тучи Мчат за ливнем косым. Ляг — и лягу. И благо. О, всё на благо! Как тела на войне — В лад и в ряд. (Говорят, что на дне оврага, Может — неба на дне!) В этом бешеном беге дерев бессонных Кто-то на́смерть разбит. Что победа твоя — пораженье сонмов, Знаешь, юный Давид?
Пепелище
Марина Ивановна Цветаева
Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву… Поигравший с богемской гранью! Так зола засыпает зданья. Так метель заметает вехи… От Эдема — скажите, чехи! — Что осталося? — Пепелище. — Так Чума веселит кладбище!_ [B]* * *[/B] Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву — Объявивший — последний срок нам: Так вода подступает к окнам. Так зола засыпает зданья… Над мостами и площадями Плачет, плачет двухвостый львище… — Так Чума веселит кладбище! [B]* * *[/B] Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву — Задушивший без содроганья — Так зола засыпает зданья: — Отзовитесь, живые души! Стала Прага — Помпеи глуше: Шага, звука — напрасно ищем… — Так Чума веселит кладбище!
Один офицер
Марина Ивановна Цветаева
Чешский лесок — Самый лесной. Год — девятьсот Тридцать восьмой. День и месяц? — вершины, эхом: — День, как немцы входили к чехам! Лес — красноват, День — сине-сер. Двадцать солдат, Один офицер. Крутолобый и круглолицый Офицер стережет границу. Лес мой, кругом, Куст мой, кругом, Дом мой, кругом, Мой — этот дом. Леса не сдам, Дома не сдам, Края не сдам, Пяди не сдам! Лиственный мрак. Сердца испуг: Прусский ли шаг? Сердца ли стук? Лес мой, прощай! Век мой, прощай! Край мой, прощай! Мой — этот край! Пусть целый край К вражьим ногам! Я — под ногой — Камня не сдам! Топот сапог. — Немцы! — листок. Грохот желёз. — Немцы! — весь лес. — Немцы! — раскат Гор и пещер. Бросил солдат Один — офицер. Из лесочку — живым манером На громаду — да с револьвером! Выстрела треск. Треснул — весь лес! Лес: рукоплеск! Весь — рукоплеск! Пока пулями в немца хлещет Целый лес ему рукоплещет! Кленом, сосной, Хвоей, листвой, Всею сплошной Чащей лесной — Понесена Добрая весть, Что — спасена Чешская честь! Значит — страна Так не сдана, Значит — война Всё же — была! — Край мой, виват! — Выкуси, герр! …Двадцать солдат. Один офицер.
Март
Марина Ивановна Цветаева
Атлас — что колода карт: В лоск перетасован! Поздравляет — каждый март: — С краем, с паем с новым! Тяжек мартовский оброк: Земли — цепи горны — Ну и карточный игрок! Ну и стол игорный! Полны руки козырей: В ордена одетых Безголовых королей, Продувных — валетов. — Мне и кости, мне и жир! Так играют — тигры! Будет помнить целый мир Мартовские игры. В свои козыри — игра С картой европейской. (Чтоб Градчанская гора — Да скалой Тарпейской!) Злое дело не нашло Пули: дули пражской. Прага — что! и Вена — что! На Москву — отважься! Отольются — чешский дождь, Пражская обида. — Вспомни, вспомни, вспомни, вождь. — Мартовские Иды!
Есть на карте место
Марина Ивановна Цветаева
Есть на карте — место: Взглянешь — кровь в лицо! Бьется в муке крестной Каждое сельцо. Поделил — секирой Пограничный шест. Есть на теле мира Язва: всё проест! От крыльца — до статных Гор — до орльих гнезд — В тысячи квадратных Невозвратных верст — Язва. Лег на отдых — Чех: живым зарыт. Есть в груди народов Рана: наш убит! Только край тот назван Братский — дождь из глаз! Жир, аферу празднуй! Славно удалась. Жир, Иуду — чествуй! Мы ж — в ком сердце — есть: Есть на карте место Пусто: наша честь.
Барабан
Марина Ивановна Цветаева
По богемским городам Что бормочет барабан? — Сдан — сдан — сдан Край — без славы, край — без бою. Лбы — под серою золою Дум-дум-дум… — Бум! Бум! Бум! По богемским городам — Или то не барабан (Горы ропщут? Камни шепчут?) А в сердцах смиренных чешских- Гне — ва Гром: — Где Мой Дом? По усопшим городам Возвещает барабан: — Вран! Вран! Вран Завелся в Градчанском замке! В ледяном окне — как в рамке (Бум! бум! бум!) Гунн! Гунн! Гунн!
Германии
Марина Ивановна Цветаева
О, дева всех румянее Среди зеленых гор — Германия! Германия! Германия! Позор! Полкарты прикарманила, Астральная душа! Встарь — сказками туманила, Днесь — танками пошла. Пред чешскою крестьянкою — Не опускаешь вежд, Прокатываясь танками По ржи ее надежд? Пред горестью безмерною Сей маленькой страны, Что чувствуете, Германы: Германии сыны?? О мания! О мумия Величия! Сгоришь, Германия! Безумие, Безумие Творишь! С объятьями удавьими Расправится силач! За здравие, Моравия! Словакия, словачь! В хрустальное подземие Уйдя — готовь удар: Богемия! Богемия! Богемия! Наздар!
В сумерках
Марина Ивановна Цветаева
*На картину «Au Crepouscule» Paul Chabas в Люксембургском музее* Клане Макаренко Сумерки. Медленно в воду вошла Девочка цвета луны. Тихо. Не мучат уснувшей волны Мерные всплески весла. Вся — как наяда. Глаза зелены, Стеблем меж вод расцвела. Сумеркам — верность, им, нежным, хвала: Дети от солнца больны. Дети — безумцы. Они влюблены В воду, в рояль, в зеркала… Мама с балкона домой позвала Девочку цвета луны.