Меланида
Дни зимнія прошли, на паствѣ нѣтъ мороза, Выходитъ изъ пучка едва прекрасна роза, Едва зѣленостью покрылися лѣса, И обнаженныя одѣлись древеса, Едва очистились, по льдамъ, отъ грязи воды, Зефиры на луга, пастушки въ короводы. Со Меланидой взросъ Акантъ съ ней бывъ всегда, Да съ ней не говорилъ любовно никогда; Но вдругъ онъ нѣкогда нечаннно смутился, Не зная самъ тово: что ею онъ прельстился. Сбираясь многи дни къ побѣдѣ сей Еротъ: На крыльяхъ вѣтра онъ летѣлъ во короводъ. Къ тому способствуетъ ему весна и Флора, А паче Граціи и съ ними Терпсихора. И какъ въ очахъ огонь любовный заблисталъ, Пастушки своея Акантъ чужаться сталъ. На всѣ онъ спросы ей печально отвѣчаетъ: Вседневно ето въ немъ пастушка примѣчаетъ, И послѣ на нево сердиться начала. Какую я тебѣ причину подала, И чѣмъ передъ тобой я нынѣ провинилась, Что вся твоя душа ко мнѣ перемѣнилась? Несмѣлый ей Акантъ то таинство таитъ. Нѣтъ, нѣтъ, скажи, она упорно въ томъ стоитъ, Коль я тебѣ скажу; такъ будучи ли безспорна. Колико ты теперь во спросѣ семъ упорна? Не то ли? Нѣкогда, не помню въ день какой, Собачку я твою ударила рукой Какъ бросяся она ягненка испугала? Вить етимъ я тебя Акантъ не обругала, Могло ль бы то смутить досадою меня, И сталъ ли бъ отъ того крушиться я стеня! Или что зяблицу твою взяла во клѣткѣ. Которая была повѣшена на вѣткѣ? Владѣй ты зяблицей: и, то прощаю я; На что и клѣтка мнѣ и зяблица моя? Внимай ты таинство; да только не сердися: А паче и того, внимай и не зардися. Молчи! Ты хочешь мнѣ сказати о любви. Тобой пылаетъ огнь во всей моей крови. Не кажетъ пастуху за ето гнѣвна вида, Хотя и прочь пошла вздохнувша Меланида. Тихъ вѣчоръ наступилъ, вѣчорняя заря, Багрила небеса надъ рощами горя; Лучи пылающа свѣтила не сіяли, И овцы вшедшия въ загоны не блѣяли: Аканта жаръ любви къ красавицѣ ведетъ: Наполненъ онъ туда надеждою идетъ: Какъ рѣчка быстрая по камешкамъ крутится, И рѣзко бѣгучи играюща катится, Въ такой стремительной и свѣжей быстротѣ, Влюбившійся Акантъ спѣшитъ ко красотѣ. Нашель: она ево хотя не ненавидитъ, Но прежней живности въ пастушкѣ онъ не видить; На сердцѣ у нея любовь, на мысли стыдъ, Одно пріятно ей, другое духъ томитъ. Хотя любовница была и не привѣтна, Любовь ея къ нему со всѣмъ была примѣтна. Никакъ дражайшая ты грудь мою плѣня, И тайну вывѣдавъ сердита на меня? Не будешь никогда Акантъ ты мнѣ противенъ; Такъ что же здѣлано, что твой такъ духъ унывенъ? Ахъ, чѣмъ твою, ахъ, чѣмъ я дружбу заплачу! Не вѣдаю сама чево теперь хочу. Отказъ за всю твою любовь тебѣ нахаленъ: Досаду принесеть и будешь ты печаленъ: А естьли ласку я тебѣ употреблю, И выговорю то, что я тебя люблю; Ты будешь требовать — люблю, не требуй болѣ! Пастушка! Можетъ ли пріятно то быть поле, Въ которомъ мягкихъ травъ не видно никогда, И наводняетъ лугъ весь мутная вода? Сухая вить весна не можетъ быть успѣшна, Сухая и любовь не можетъ быть утѣшна. Въ какой я слабости Акантъ тебѣ кажусь! Не только рощи сей, сама себя стыжусь. Прекрасная уже день клонится ко нощи; Способствуетъ намъ мракъ и густота сей рощи. Пойдемъ туда — постой — что дѣлать будемъ тамъ? Тамъ будомъ дѣлать мы то что угодно намъ. Колико ты Акантъ и дерзокъ и безстыденъ! Но ахъ, ужо мой рокъ, мнѣ рокъ уже мой виденъ. Пойди дражайшая и простуди мнѣ кровь; Увы! — умѣръ мой стыдъ, горячая любовь! Предходитъ онъ: она идетъ ево слѣдами, Какъ ходятъ пастухи къ потоку за стадами. Сопротивляется и тамъ она еще, Хотя и вѣдая, что то уже вотще, Но скоро кончилось пастушкино прещенье, И слѣдуетъ ему обѣихъ восхищенье.
Похожие по настроению
Песня
Александр Николаевич Радищев
Ужасный в сердце ад, Любовь меня терзает; Твой взгляд Для сердца лютый яд, Веселье исчезает, Надежда погасает, Твой взгляд, Ах, лютый яд. Несчастный, позабудь…. Ах, если только можно, Забудь, Что ты когда-нибудь Любил ее неложно; И сердцу коль возможно, Забудь Когда-нибудь. Нет, я ее люблю, Любить вовеки буду; Люблю, Терзанья все стерплю Ее не позабуду И верен ей пребуду; Терплю, А все люблю. Ах, может быть, пройдет Терзанье и мученье; Пройдет, Когда любви предмет, Узнав мое терпенье, Скончав мое мученье, Придет Любви предмет. Любви моей венец Хоть будет лишь презренье, Венец Сей жизни будь конец; Скончаю я терпенье, Прерву мое мученье; Конец Мой будь венец. Ах, как я счастлив был, Как счастлив я казался; Я мнил, В твоей душе я жил, Любовью наслаждался, Я ею величался И мнил, Что счастлив был. Все было как во сне, Мечта уж миновалась, Ты мне, То вижу не во сне, Жестокая, смеялась, В любови притворяла Ко мне, Как бы во сне. Моей кончиной злой Не будешь веселиться, Рукой Моей, перед тобой, Меч остр во грудь вонзится. Моей кровь претворится Рукой Тебе в яд злой.
Мелита
Александр Петрович Сумароков
Пастушки некогда купаться шли к реке, Которая текла от паства вдалеке. В час оный Агенор дух нежно утешает И нагу видети Мелиту поспешает. Снимают девушки и ленты, и цветы, И платье, кроюще природны красоты, Скидают обуви, все члены обнажают И прелести свои, открывся, умножают. Мелита в платии прекрасна на лугу, Еще прекраснее без платья на брегу. Влюбленный Агенор Мелитою пылает И более еще, чего желал, желает. Спускается в струи прозрачные она: Во жидких облаках блистает так луна. Сие купание пастушку охлаждает, А пастуха оно пыланьем побеждает. Выходят, охладясь, красавицы из вод И одеваются, спеша во коровод В растущие у стад березовые рощи. Уже склоняется день светлый к ясной нощи, Оделись и пошли приближиться к стадам. Идет и Агенор за ними по следам. Настало пение, игры, плясанье, шутки, Младые пастухи играли песни в дудки. Влюбленный Агенор к любезной подошел И говорил: «Тебя ль в сей час я здесь нашел Или сей светлый день немного стал ненастней, Пред сим часом еще твой образ был прекрасней!» — «Я та ж, которая пред сим часом была, Не столько, может быть, как давече, мила. Не знаю, отчего кажусь тебе другою!» — «Одета ты, а ту в струях я зрил нагою». — «Ты видел там меня? Ты столько дерзок был? Конечно, ты слова вчерашние забыл, Что ты меня, пастух, давно всем сердцем любишь». — «Нагая, ты любовь мою еще сугубишь. Прекрасна ты теперь и станом и лицем, А в те поры была прекрасна ты и всем». Мелита, слыша то, хотя и не сердилась, Однако пастуха, краснеяся, стыдилась. Он спрашивал: «На что стыдишься ты того, Чьему ты зрению прелестнее всего? Пусть к правилам стыда девица отвечает: «Меня к тебе любовь из правил исключает…» Мелита нудила слова сии пресечь: «Потише, Агенор! Услышат эту речь, Пастушки, пастухи со мною все здесь купно». — «Но сердце будет ли твое без них приступно?» — «Молчи или пойди, пойди отселе прочь, И говори о том… теперь вить день, не ночь». — «Но сложишь ли тогда с себя свою одежду?» Во торопливости дает она надежду. Отходит Агенор, и, ждущий темноты, Воображал себе прелестны наготы, Которы кровь его сильняе распалили И, нежностью томя, вce мысли веселили. Приближилася ночь, тот час недалеко, Но солнце для него гораздо высоко. Во нетерпении он солнцу возглашает: «Доколе океан тебя не утушает? Спустись во глубину, спокойствие храня, Престань томиться, Феб, и не томи меня! Медление твое тебе и мне презлобно, Ты целый день горел, — горел и я подобно». Настали сумерки, и меркнут небеса, Любовник дождался желанного часа, И погружается горяще солнце в бездну, Горящий Агенор спешит узрит любезну. Едва он резвыми ногами не бежит. Пришел, пастушка вся мятется и дрожит, И ободряется она и унывает, Разгорячается она и простывает. «Чтоб ты могла солгать, так ты не такова. Я знаю, сдержишь ты мне данные слова. Разденься!» — «Я тебе то в скорости сказала». — «Так вечной ты меня напастию связала, Так давешний меня, Мелита, разговор Возвел на самый верх превысочайших гор И сверг меня оттоль во рвы неисходимы, Коль очи мной твои не будут победимы». Пастушка жалится, переменяя вид, И гонит от себя, колико можно, стыд И, покушаяся одежды совлекати, Стремится, чтоб его словами уласкати. Другое пастуху не надобно ничто. Пастушка сердится, но исполняет то, И с Агенором тут пастушка ощущала И то, чего она ему не обещала.
Андромира
Александр Петрович Сумароков
Въ жару и въ нѣжности всего и паче мира, Любила пастуха прекрасна Андромира. Былъ Манлій сей пастухъ, любви достоинъ былъ: Сію прекрасную взаимственно любилъ. Такъ любитъ какъ она Зефира нѣжна Флора, Цефала нѣкогда любила такъ Аѵрора. И какъ угоденъ былъ пастушкѣ етой онъ, Діяною любимъ такъ былъ Ендиміонъ. И мало видѣлось такой любви примѣра: Не такъ ли таяла Адонисомъ Венера? Пастушка мыслитъ такъ: возлюбленный пастухъ, Тебѣ единому подвластенъ весь мой духъ, Къ тебѣ вздыханія всечасно воздымая. Веснѣ покорствуетъ среди такъ роза мая, И силою влечетъ желѣзо такъ магнитъ: Цѣль мыслей ты моихъ и всѣхъ желаній видъ: Ежеминутно мой ты пламень умножаешь, И радости единъ мои изображаешь: Ты милъ душѣ моей и мысли всѣ съ тобой: Въ восторгѣ я когда тя вижу предъ собой: Грущу, когда мой взоръ твой образъ покидаетъ: Погодой хладною такъ роза увядаетъ. А Манлій и о ней подобно воздыхалъ, Хоть онъ отъ ней еще словъ нѣжныхъ не слыхалъ: Пастухъ сей къ ней прншелъ таская грусти люты, Горя пастушкою въ тѣ самыя минуты, Въ которыя она въ горячности была. Какъ будто бы къ себѣ она ево звала. Пойдемъ проходимся гдѣ токъ струи крутится, И быстрая вода по камешкамъ катится, Гдѣ сладко соловей со зяблицей поетъ, Гдѣ люту волку брегъ жилища не даетъ. Въ погоду такову гуляніе пристойно; Сей вѣчеръ тихъ и теплъ: коль сердце беспокойно, Не пользуетъ уже ни кая тишина: Не свѣтелъ солнца свѣтъ и не ясна луна; Я чувствую всегда тоску необычайну. Открой пастушка мнѣ открой свою мнѣ тайну, И вѣрь ты въ етомъ мнѣ подобно какъ себѣ. Пойдемъ гулять, я тамъ открою то тебѣ: Пойдемъ — о какъ мой духъ въ сію минуту томенъ! Открою все тебѣ; да только буди скроменъ: А токи водныя не стратны Манлій мнѣ; Не долго имъ пробыть въ сей нашей сторонѣ; Лишь быстрыя струи въ минуту прокатятся, И больше никогда назадь не возвратятся. Пойдемъ, пойдемъ а ты во всемь уже мнѣ вѣрь. Пойдемъ — за чѣмъ идешь пастушка ты теперь? О какъ я мучуся тревожима борьбою! Пойдемъ, ахъ нѣтъ я прочь пойду, иду съ тобою! Идетъ отъ трепѣта перемѣняя видъ. Идетъ любовь открыть хотя мѣшаетъ стыдъ. Сама она свою ту наглость ненавидитъ; Но Манлій щастіе свое ужъ ясно видитъ: И какъ отъ молній лѣсъ, такъ онъ теперь горитъ Пришли къ журчанью водъ: пастушка говоритъ: Въ сію минуту вы о воды не журчите! Мнѣ мнится будто вы волнуя мнѣ кричите: Ступай пастушка ты обратно къ шалашу. Вѣщаетъ роща мнѣ: я ето возглашу, Что буду я внимать и разнесу по стаду. Противься своему сердечному ты яду! Пойдемъ назадъ! Въ другой я ето часъ скажу, Какое я себѣ мученье нахожу. До завтра простоитъ въ семъ мѣстѣ роща ета, И будетъ зѣлена до окончанья лѣта. Сказала; но назадъ она оттоль нейдетъ, Такъ Маилій таинству открытія не ждеть, И видя что она ко склонности готова, Дошелъ до всѣхъ утѣхъ, не говоря ни слова.
Амаранта
Александр Петрович Сумароков
Ликастъ о скромности Ераста твердо зналъ И тайную любовь ему вѣщати сталъ: Я бросилъ нынѣ лукъ, я бросилъ нынѣ уду: Ни рыбы ужъ ловить, ии птицъ стрѣлять не буду, Отъ Амаранты зрѣлъ я ласку ужъ давно; Но было ласку зря мнѣ сперва все равно, Суровъ ли былъ ея поступокъ иль привѣтливъ; Но вдругъ не знаю какъ, я больше сталъ примѣтливъ: Пастушкинъ на себя взоръ частый примѣчалъ, И услаждаяся глаза ея встрѣчалъ. Я чувствовалъ по томъ, что кровь моя горѣла: Какъ въ очи пристально ей зрѣлъ, она багрѣла, И опуская зракъ, лучъ сердца моево, ЗадумыВзалася, не знаю, отъ чево; По семъ по вѣчерамъ дней тихія погоды, Когда сходилися пастушки въ короводы, Я больше вображалъ себѣ ея красу, И чаще съ нею бывъ влюблялся отчасу. И пѣніе ея мнѣ нравилось и пляска, Взглядъ былъ ея все чивъ, и умножалась ласка. Она по всякой часъ мою питала страсть. Отъемля у меня надъ сердцемъ прежню власть Осталось только мнѣ открыти то рѣчами, О чемъ я ей вѣщалъ разъ тысячу очами. Но какъ ей нѣкогда любовь мою сказалъ, И съ воздыханіемъ то клятвой доказалъ: Она сказала мнѣ: я етому не вѣрю. Я клялся ей еще, что я не лицемѣрю. Она внимала то; я мнилъ себѣ маня… Имѣть себѣ въ отвѣтъ, что любитъ и меня; То зря, что слушала она тѣ рѣчи внятно:. Казалося, что ей внимати ихъ пріятно; Но вся утѣха мнѣ въ тотъ ею часъ была… Что клятвы выслушавъ колико мнѣ мила, Отвѣта мнѣ не давъ пошла и не простилась. Колико въ ону ночь душа моя мутилась! Смѣялся прежде я, раженнымъ сей судьбой. И все то я въ ту ночь увидѣлъ надъ собой, Зрѣлъ преждѣ я съ бреговъ, какъ море волновалось. Но вдругъ и подо мной оно возбунтовалось. Смѣшно мнѣ было зрѣть, коль кто въ любни тонулъ, Но самъ, тогда, я самъ стократно воздохнулъ. Какъ лѣтня свѣтлость дня вдругъ портится ненастьемъ, Любовь я зрѣлъ бѣдой казавшуюся щастьемъ. По утру покидалъ не спавъ я свой шалашъ. Всю ночь была въ умѣ она, и въ день она жъ. Какъ вы багряныя аѵроры всходъ играли, И изъ загоновъ въ лугъ скотину выбирали; Моя скотина мнѣ престала быть мила И праздная свирѣль не надобна была. Не видѣлъ ни чево пріятнаго я болѣ, И безъ порядка шла моя скотина въ поле. Въ несносной я тоскѣ заочно ей пѣняль. Поить, на брегъ рѣки, скотины не гонялъ: Своихъ и глазъ она мнѣ три дни не казала, По томъ приближилась и ето мнѣ сказала: Люби другую ты, кто бъ кровь твою зажгла, И многія бы дни владѣть тобой могла. Чтобъ долго зрѣніе и страсть твою питало, Пригожства моево къ тому еще не стало: Я часто на себя въ источники гляжу: Великой красоты въ себѣ не нахожу. Колико много дней весной на паствѣ ясныхъ, Толико на лугахъ сихъ, дѣвушекъ прекрасныхъ. Я ей отвѣтствовалъ томяся и стѣня: Прекрасна только ты едина для меня, И сердце ты мое на вѣки покорила, Вздохнула тутъ она и ето говорила: Сама не знала я, что я къ любви текла, И что не къ дружеству, но страсть мя къ ней влекли Когда о птички вы другъ друга цѣловали, И пѣсни на кустахъ веселы воспѣвали, Что сладостна любовь, повѣрила я вамъ; Изъ чистыхъ я луговъ приближилась ко рвамъ; И нынѣ ужъ мои не такъ свободны очи; Но нѣтъ забавна дня и нѣтъ покойной ночи, Уже разрушился мой прежній весь покой; Но радости себѣ не вижу ни какой; Какъ вы на древесахъ ее ни прославляли.; Иль вы вспѣвая то, то ложно представляли. Повѣрь, вѣщалъ я ей, драгая пѣснямъ симь, Повѣрь дражайшая, повѣрь словамъ моимъ Что въ истинной любви веселостей довольно, Не весело еще то сердце, кое вольно: Не вѣрь себѣ, что ты не столько хороша, Какъ весь тебя чтитъ лугъ и чтитъ моя душа. Краса твоя, меня котора нынѣ мучить, Клянуся что во вѣкъ Ликасту не наскучитъ. По сихъ словахъ душа веселья дождалась; Прельстившая меня пастушка мнѣ здалась.
Вечер
Иван Андреевич Крылов
Не спеши так, солнце красно, Скрыть за горы светлый взор! Не тускней ты, небо ясно! Не темней, высокий бор! Дайте мне налюбоваться На весенние цветы. Ах! не-больно ль с тем расстаться, В чем Анюты красоты, В чем ее душа блистает! Здесь ее со мною нет; И мое так сердце тает, Как в волнах весенний лед. Нет ее, и здесь туманом Расстилается тоска. Блекнут кудри василька, И на розане румяном Виден туск издалека. Тень одна ее зараз В сих цветах мне здесь отрадна. Ночь! не будь ты так досадна, Не скрывай ее от глаз. Здесь со мною милой нет, Но взгляни, как расцветает В розах сих ее портрет! Тот же в них огонь алеет, Та ж румяность в них видна: Так, в полнехотя она Давши поцелуй, краснеет. Ах! но розы ли одни С нею сходством поражают? Все цветы — здесь все они Мне ее изображают. На который ни взгляну — Погляжу ли на лилеи: Нежной Аннушкиной шеи Вижу в них я белизну. Погляжу ли, как гордится Ровным стебельком тюльпан: И тотчас вообразится Мне Анютин стройный стан. Погляжу ль… Но солнце скрылось, И свернулись все цветы; Их сияние затмилось. Ночь их скрыла красоты. Аннушка, мой друг любезный! Тускнет, тускнет свод небесный, Тускнет, — но в груди моей, Ангел мой! твой вид прелестный Разгорается сильней. Сердце вдвое крепче бьется, И по жилам холод льется,— Грудь стесненную мою В ней замерший вздох подъемлет,— Хладный пот с чела я лью.— Пламень вдруг меня объемлет,— Аннушка! — душа моя! Умираю — гасну я!
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.