Машенька
Кто, кто В этой комнате живёт? Кто, кто Вместе с солнышком встаёт?
Это Машенька проснулась, С боку на бок повернулась И, откинув одеяло, Вдруг сама на ножки встала.
Здесь не комната большая — Здесь огромная страна, Два дивана-великана. Вот зелёная поляна — Это коврик у окна.
Потянулась Машенька К зеркалу рукой, Удивилась Машенька: «Кто же там такой?»
Она дошла до стула, Немножко отдохнула, Постояла у стола И опять вперёд пошла.
Сорока-ворона Кашку варила, Кашку варила, Маше говорила: — Сначала кашку скушай, Потом сказку слушай!
Стала Маша подрастать. Надо дочку воспитать. Есть у Маши дочка — Ей скоро полгодочка.
Нарисуем огород, Там смородина растёт — Два куста смородины, Ягоды, как бусины. Чёрные — Володины, Красные — Марусины.
Целый день поёт щегол В клетке на окошке. Третий год ему пошёл, А он боится кошки.
А Маша не боится Ни кошки, ни щегла. Щеглу дала напиться, А кошку прогнала.
Встали девочки в кружок, Встали и примолкли. Дед-Мороз огни зажёг На высокой ёлке.
Наверху звезда, Бусы в два ряда. Пусть не гаснет ёлка, Пусть горит всегда!
Часы пробили восемь. Сейчас затихнет дом, Сейчас платок набросим На клетку со щеглом.
Есть у Маши дочка, Ей скоро полгодочка. Она лежит не плачет, Глаза от света прячет. Чтоб у нас она спала, Снимем лампу со стола.
Ходят тени по стене, Будто птицы в тишине Стаями летят. Кошка сердится во сне На своих котят.
Мы спать ложимся рано, Сейчас закроем шторы, Диваны-великаны Теперь стоят, как горы…
Баю-баюшки-баю, Баю Машеньку мою.
Похожие по настроению
Некому березу заломати
Александр Башлачев
Уберите медные трубы! Натяните струны стальные! А не то сломаете зубы Об широты наши смурные. Искры самых искренних песен Полетят как пепел на плесень. Вы все между ложкой и ложью, А мы все между волком и вошью. Время на другой параллели, Сквозняками рвется сквозь щели. Ледяные черные дыры — Окна параллельного мира. Через пень колоду сдавали Да окно решеткой крестили. Вы для нас подковы ковали Мы большую цену платили. Вы снимали с дерева стружку. Мы пускали корни по новой. Вы швыряли медную полушку Мимо нашей шапки терновой. А наши беды вам и не снились. Наши думы вам не икнулись. Вы б наверняка подавились. Мы же — ничего, облизнулись. Лишь печаль-тоска облаками Над седой лесною страною. Города цветут синяками Да деревни — сыпью чумною. Кругом — бездорожья траншеи. Что, к реке торопимся, братцы? Стопудовый камень на шее. Рановато, парни, купаться! Хороша студена водица, Да глубокий омут таится — Не напиться нам, не умыться, Не продрать колтун на ресницах. Вот тебе обратно тропинка И петляй в родную землянку. А крестины там иль поминки — Все одно там пьянка-гулянка. Если забредет кто нездешний — Поразится живности бедной, Нашей редкой силе сердешной Да дури нашей злой-заповедной. Выкатим кадушку капусты. Выпечем ватрушку без теста. Что, снаружи — все еще пусто? А внутри по-прежнему тесно… Вот тебе медовая брага — Ягодка-злодейка-отрава. Вот тебе, приятель, и Прага. Вот тебе, дружок, и Варшава. Вот и посмеемся простуженно, А об чем смеяться — не важно. Если по утрам очень скучно, То по вечерам очень страшно. Всемером ютимся на стуле. Всем миром — на нары-полати. Спи, дитя мое, люли-люли! Некому березу заломати.
Колыбельная
Александр Введенский
Я сейчас начну считать: Раз, два, три, четыре, пять. Только кончу я считать, Все давайте спать! спать! По дорогам ходит сон, — Раз, два, три, четыре, пять. Всем приказывает он: Спать. Спать. Спать. Спать. Сон по улице пойдет, А ему навстречу кот. Кот усами шевелит. Раз, два, три, четыре, пять. Спать. Спать. Спать. Спать. Навестить идет он кукол. Только в комнату вступил — Сразу кукол убаюкал И медведя усыпил. Раз, два, три, четыре, пять. Спать. Спать. Спать. Спать. И к тебе приходит сон, И, зевая, шепчет он: — Спят деревья. Спят кусты. Поскорей усни и ты. — Раз, два, три, четыре, пять. Спать. Спать. Спать. Спать. Сосчитаю я опять: Раз, два, три, четыре, пять. Спать.
Колыбельная
Аполлон Николаевич Майков
Спи, дитя мое, усни! Сладкий сон к себе мани: В няньки я к тебе взяла Ветер, солнце и орла Улетел орел домой; Солнце скрылось под водой; Ветер, после трех ночей, Мчится к матери своей. Ветра спрашивает мать: «Где изволил пропадать? Али звезды воевал? Али волны всё гонял?» «Не гонял я волн морских, Звезд не трогал золотых; Я дитя оберегал, Колыбелочку качал!»
Тихая колыбельная
Федор Сологуб
Много бегал мальчик мой. Ножки голые в пыли. Ножки милые помой. Моя ножки, задремли. Я спою тебе, спою: «Баю-баюшки-баю». Тихо стукнул в двери сон. Я шепнула: «Сон, войди». Волоса его, как лён, Ручки дремлют на груди, — И тихонько я пою: «Баю-баюшки-баю». «Сон, ты где был?» — «За горой». — «Что ты видел?» — «Лунный свет». — «С кем ты был?» — «С моей сестрой». — «А сестра пришла к нам?» — «Нет». Я тихонечко пою. «Баю-баюшки-баю». Дремлет бледная луна. Тихо в поле и в саду. Кто-то ходит у окна, Кто-то шепчет: «Я приду». Я тихохонько пою: «Баю-баюшки-баю». Кто-то шепчет у окна, Точно ветки шелестят: «Тяжело мне. Я больна. Помоги мне, милый брат». Тихо-тихо я пою: «Баю-баюшки-баю». «Я косила целый день. Я устала. Я больна». За окном шатнулась тень. Притаилась у окна. Я пою, пою, пою: «Баю-баюшки-баю».
Когда, бывало, в колыбели
Константин Аксаков
Когда, бывало, в колыбели Я плакал, малое дитя, То мне в утеху песни пели, Тогда баюкали меня.И под родимые напевы Я сном беспечным засыпал, А голос песни сельской девы, Слабея, тихо замолкал.И эти звуки заронились Глубоко в памяти моей, И в этих звуках сохранились Воспоминанья прежних дней.Когда я их услышу снова, То тихо встанет предо мной Картина времени былого С своей туманной красотой.
Колыбельная
Михаил Исаковский
Месяц над нашею крышею светит, Вечер стоит у двора. Маленьким птичкам и маленьким детям Спать наступила пора.Завтра проснешься — и ясное солнце Снова взойдет над тобой… Спи, мой воробышек, спи, мой сыночек, Спи, мой звоночек родной.Спи, моя крошка, мой птенчик пригожий,- Баюшки-баю-баю. Пусть никакая печаль не тревожит Детскую душу твою.Ты не увидишь ни горя, ни муки, Доли не встретишь лихой… Спи, мой воробышек, спи, мой сыночек. Спи, мой звоночек родной.Спи, мой малыш, вырастай на просторе,- Быстро промчатся года. Смелым орленком на ясные зори Ты улетишь из гнезда.Даст тебе силу, дорогу укажет Родина мудрой рукой… Спи, мой воробышек, спи, мой сыночек, Спи, мой звоночек родной.
М.Ф. Кокошкиной
Николай Гнедич
В альбомах и большим и маленьким девицам Обыкновенно льстят; я к лести не привык; Из детства обречен Парнасским я царицам, И сердце — мой язык. Мои для Машеньки желанья И кратки и ясны: Как детские, невинные мечтанья, Как непорочные, младенческие сны, Цвети твоя весна под взором Провиденья, И расцветай твоя прекрасная душа, Как ароматом цвет, невинностью дыша; Родным будь ангел утешенья, Отцу (могу ль тебе я лучшего желать), Отцу напоминай ты мать.
Про Катюшу
Саша Чёрный
На дворе мороз, В поле плачут волки, Снег крыльцо занес, Выбелил все елки… В комнате тепло, Печь горит алмазом, И луна в стекло Смотрит круглым глазом. Катя-Катенька-Катюшка Уложила спать игрушки: Куклу безволосую, Собачку безносую, Лошадку безногую И коровку безрогую — Всех в комок, В старый мамин чулок С дыркой, Чтоб можно было дышать. — Извольте спать! А я займусь стиркой… Ай, сколько пены! Забрызганы стены, Тазик пищит, Вода болтается, Катюша пыхтит, Табурет качается… Красные лапки Полощут тряпки, Над водой мыльной Выжимают сильно-пресильно — И в воду снова! Готово! От окна до самой печки, Словно белые овечки, На веревочках висят В ряд: Лошадкина жилетка, Мишкина салфетка, Собачьи чулочки, Куклины сорочки, Пеленка Куклиного ребенка, Коровьи штанишки И две бархатные мышки. Покончила Катя со стиркой, Сидит на полу растопыркой: Что бы еще предпринять? К кошке залезть под кровать, Забросить за печку заслонку Иль мишку подстричь под гребенку?
Гуляем
Владимир Владимирович Маяковский
Вот Ваня с няней. Няня гуляет с Ваней. Вот дома, а вот прохожие. Прохожие и дома, ни на кого не похожие. Вот будка красноармейца. У красноармейца ружье имеется. Они храбрые. Дело их — защищать и маленьких и больших. Это — Московский Совет, Сюда дяди приходят чуть свет. Сидит дядя, в бумагу глядя. Заботятся дяди эти о том, чтоб счастливо жили дети. Вот кот. Раз шесть моет лапкой на морде шерсть. Все с уважением относятся к коту за то, что кот любит чистоту. Это — собачка. Запачканы лапки и хвост запачкан. Собака бывает разная. Эта собака нехорошая, грязная. Это — церковь, божий храм, сюда старухи приходят по утрам. Сделали картинку, назвали — «бог» и ждут, чтоб этот бог помог. Глупые тоже — картинка им никак не поможет. Это — дом комсомольцев. Они — умные: никогда не молятся. когда подрастете, станете с усами, на бога не надейтесь, работайте сами. Это — буржуй. На пузо глядь. Его занятие — есть и гулять. От жиру — как мяч тугой. Любит, чтоб за него работал другой. Он ничего не умеет, и воробей его умнее. Это — рабочий. Рабочий — тот, кто работать охочий. Всё на свете сделано им. Подрастешь — будь таким. Телега, лошадь и мужик рядом. Этого мужика уважать надо. Ты краюху в рот берешь, а мужик для краюхи сеял рожь. Эта дама — чужая мама. Ничего не делая, сидит, от пудры белая. Она — бездельница. У этой дамы не язык, а мельница. А няня работает — водит ребят. Ребята няню очень теребят. У няни моей платок из ситца. К няне надо хорошо относиться.
Машенька
Ярослав Смеляков
Происходило это, как ни странно, не там, где бьет по берегу прибой, не в Дании старинной и туманной, а в заводском поселке под Москвой.Там жило, вероятно, тысяч десять, я не считал, но полагаю так. На карте мира, если карту взвесить, поселок этот — ерунда, пустяк.Но там была на месте влажной рощи, на нет сведенной тщанием людей, как и в столицах, собственная площадь и белый клуб, поставленный на ней.И в этом клубе, так уж было надо,— нам отставать от жизни не с руки,— кино крутилось, делались доклады и занимались всякие кружки.Они трудились, в общем, не бесславно, тянули все, кто как умел и мог. Но был средь них, как главный между равных, бесспорно, драматический кружок.Застенчива и хороша собою, как стеклышко весеннее светла, его премьершей и его душою у нас в то время Машенька была.На шаткой сцене зрительного зала на фоне намалеванных небес она, светясь от радости, играла чекисток, комсомолок и принцесс.Лукавый взгляд, и зыбкая походка, и голосок, волнительный насквозь… Мещаночка, девчонка, счетоводка,— нельзя понять, откуда что бралось?Ей помогало чувствовать событья, произносить высокие слова не мастерство, а детское наитье, что иногда сильнее мастерства.С естественной смущенностью и болью, от ощущенья жизни весела, она не то чтобы вживалась в роли, она ролями этими жила.А я в те дни, не требуя поблажки, вертясь, как черт, с блокнотом и пером, работал в заводской многотиражке ответственным ее секретарем.Естественно при этой обстановке, что я, отнюдь не жулик и нахал, по простоте на эти постановки огромные рецензии писал.Они воспринимались с интересом и попадали в цель наверняка лишь потому, что остальная пресса не замечала нашего кружка.Не раз, не раз — солгать я не посмею — сам режиссер дарил улыбку мне: Василь Васильич с бабочкой на шее, в качаловском блистающем пенсне.Я Машеньку и ныне вспоминаю на склоне лет, в другом краю страны. Любил ли я ее? Теперь не знаю,— мы были все в ту пору влюблены.Я вспоминаю не без нежной боли тот грузовик давно ушедших дней, в котором нас возили на гастроли по ближним клубам юности моей.И шум кулис, и дружный шепот в зале, и вызовы по многу раз подряд, и ужины, какие нам давали в ночных столовках — столько лет назад!Но вот однажды… Понимает каждый или поймет, когда настанет час, что в жизни все случается однажды, единожды и, в общем, только раз.Дают звонки. Уже четвертый сдуру. Партер гудит. Погашен в зале свет. Оркестрик наш закончил увертюру. Пора! Пора! А Машеньки все нет.Василь Васильич донельзя расстроен, он побледнел и даже спал с лица, как поседелый в грозных битвах воин, увидевший предательство юнца.Снимают грим кружковцы остальные. Ушел партер, и опустел балкон. Так в этот день безрадостный — впервые спектакль был позорно отменен.Назавтра утром с тихой ветвью мира, чтоб нам не оставаться в стороне, я был направлен к Маше на квартиру, Но дверь ее не открывалась мне.А к вечеру, рожденный в смраде где-то из шепота шекспировских старух, нам принесли в редакцию газеты немыслимый, но достоверный слух.И услыхала заводская пресса, упрятав в ящик срочные дела, что наша поселковая принцесса, как говорят на кухнях, понесла.Совет семьи ей даровал прощенье. Но запретил (чтоб все быстрей забыть) не то чтоб там опять играть на сцене, а даже близко к клубу подходить.Я вскорости пошел к ней на работу, мне нужен был жестокий разговор… Она прилежно щелкала на счетах в халатике, скрывающем позор.Не удалось мне грозное начало. Ты ожидал смятенности — изволь! Она меня ничуть не замечала — последняя разыгранная роль.Передо мной спокойно, достославно, внушительно сидела вдалеке не Машенька, а Марья Николавна с конторским карандашиком в руке.Уже почти готовая старуха, живущая степенно где-то там. Руины развалившегося духа, очаг погасший, опустелый храм.А через день, собравшись без изъятья и от завкома выслушав урок, возобновил вечерние занятья тот самый драматический кружок.Не вечно ж им страдать по женской доле и повторять красивые слова. Все ерунда! И Машенькины роли взяла одна прекрасная вдова.Софиты те же, мизансцены те же, все так же дружно рукоплещет зал. Я стал писать рецензии все реже, а вскорости и вовсе перестал.