Его семья
У Вовы двойка с минусом — Неслыханное дело!
Он у доски не двинулся. Не взял он в руки мела! Стоял он будто каменный: Он стоял как статуя.
— Ну как ты сдашь экзамены? Волнуется вожатая. —
Твою семью, отца и мать, На собранье упрекать Директор будет лично!
У нас хороших двадцать пять И три семьи отличных,
Но твоей семьей пока Директор недоволен: Она растить ученика Не помогает школе.
— Ну при чем моя семья?- Он говорит вздыхая.- Получаю двойки я — И вдруг семья плохая!
Упреки он бы перенес, Не показал бы виду, Но о семье идет вопрос — Семью не даст в обиду!
Будут маму упрекать: «У нас хороших двадцать пять И три семьи отличных, А вы одна — плохая мать!»- Директор скажет лично.
Печально Вова смотрит вдаль, Лег на сердце камень: Стало маму очень жаль… Нет, он сдаст экзамен!
Скажет маме: «Не грусти, На меня надейся! Нас должны перевести В хорошее семейство!»
Похожие по настроению
Материнская дума
Алексей Фатьянов
К непогоде ломит спину. У соседки разузнать: Может быть, пасьянс раскинуть Или просто погадать — На бубнового валета, На далекого сынка. Что-то снова писем нету, Почитай, уж три денька. Как-то он? Поди, несладко? Недоест и недоспит. Ведь землянка да палатка От невзгод не охранит. И окоп не дом, не отчий, Пусть не больно новый дом. Смерть, поди, там зубы точит, Ходит, бродит за бугром. Только ведь сынок нехрупкий, Рос, как на опаре кис. На стене его зарубки Под карниз подобрались. Он не даст себя в обиду, С честью носит свой погон. Это только разве с виду Не обидит мухи он… Так сама с собой украдкой Мать-старушка говорит. Бледно-желтая лампадка Под иконами горит. За окном дожди косые. Низко клонится лоза. Над большой землей — Россией, Грохоча, идет гроза.
Дети
Борис Корнилов
Припоминаю лес, кустарник, Незабываемый досель, Увеселенья дней базарных — Гармонию и карусель.Как ворот у рубахи вышит — Звездою, гладью и крестом, Как кони пляшут, кони пышут И злятся на лугу пустом.Мы бегали с бумажным змеем, И учит плавать нас река, Ещё бессильная рука, И ничего мы не умеем.Ещё страшны пути земные, Лицо холодное луны, Ещё для нас часы стенные Великой мудрости полны.Ещё веселье и забава, И сенокос, и бороньба, Но всё же в голову запало, Что вот — у каждого судьба.Что будет впереди, как в сказке, — Один индейцем, а другой — Пиратом в шёлковой повязке, С простреленной в бою ногой.Так мы растём. Но по-иному Другие годы говорят: Лет восемнадцати из дому Уходим, смелые, подряд.И вот уже под Петербургом Любуйся тучею сырой, Довольствуйся одним окурком Заместо ужина порой.Глотай туман зелёный с дымом И торопись ко сну скорей, И радуйся таким любимым Посылкам наших матерей.А дни идут. Уже не дети, Прошли три лета, три зимы, Уже по-новому на свете Воспринимаем вещи мы.Позабываем бор сосновый, Реку и золото осин, И скоро десятифунтовый У самого родится сын.Он подрастёт, горяч и звонок, Но где-то есть при свете дня, Кто говорит, что «мой ребёнок» Про бородатого меня.Я их письмом не побалую Про непонятное своё. Вот так и ходит вкруговую Моё большое бытиё.Измерен весь земной участок, И я, волнуясь и скорбя, Уверен, что и мне не часто Напишет сын мой про себя.
Семена
Демьян Бедный
Самовар свистал в три свиста. Торопяся и шаля, Три румяных гимназиста Уплетали кренделя. Чай со сливками любовно Им подсовывала мать «Вновь проспали! Девять ровно! Надо раньше поднимать! Всё поблажкам нет предела!» — Барин ласково гудел. Мать на младшего глядела: «Вася будто похудел… Нету летнего румянца!..» Состоя при барчуках, Тятька мой три школьных ранца Уж держал в своих руках, А за ним пугливо сзади Я топтался у дверей. Барин снова: «Бога ради, Мать, корми ты их скорей! Вот! — он к тятьке обернулся. — Сколько нам с детьми хлопот. Из деревни твой вернулся? Разве зимних нет работ? А, с книжонкою мальчишка?! Велики ль его года? Покажи-ка, что за книжка? Подойди ж, дурак, сюда!» Я стоял как деревянный. Тятька подал книгу вмиг. «М-да… Не-кра-сов… Выбор странный!.. Проку что с таких-то книг?! Ну, стишки!.. Ну, о народе!.. Мальчик твой по существу Мог бы лучше на заводе Обучаться мастерству!.. Или все мужичьи дети Рвутся выйти в господа?.. И опять же книги эти… Сколько скрыто в них вреда!.. Дай лишь доступ в наше время К их зловредным семенам!!» Тятька скреб смущенно темя: «Что уж, барин!.. Где уж нам!..» Я со страху и печали На ногах стоял едва, А в ушах моих звучали Сладкой музыкой слова: «Ноги босы, грязно тело, И едва прикрыта грудь… Не стыдися! Что за дело? Это многих славных путь. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Не без добрых душ на свете Кто-нибудь свезет в Москву, Будешь в университете — Сон свершится наяву! Там уж поприще широко: Знай работай, да не трусь… Вот за что тебя глубоко Я люблю, родная Русь!»
Памяти матери
Евгений Долматовский
[B]1[/B] Ну вот и всё. В последний раз Ночую в материнском доме. Просторно сделалось у нас, Вся комната как на ладони. Сегодня вывезли буфет И стулья роздали соседям, Скорей бы наступил рассвет: Заедет брат, и мы уедем. Пожалуй, в возрасте любом Есть ощущение сиротства. К двери я прислоняюсь лбом, На ней внизу — отметки роста. Вот надпись: «Жене десять лет»,- Отцовской сделана рукою. А вот чернил разлитых след… Здесь все родимое такое. За треснувшим стеклом — бульвар, Где мне знакомы все деревья, И весь земной огромный шар — Мое суровое кочевье. Стою, и сил душевных нет В последний раз захлопнуть двери, Семейный выцветший портрет Снять со стены, беде поверив. Остался человек один, Был мал, был молод, поседел он. Покайся, непослушный сын, Ты мать счастливою не сделал. Что ж, выключай свой первый свет, Теперь ты взрослый, это точно. Печальных не ищи примет В чужой квартире полуночной. В последний раз сегодня я Ночую здесь по праву сына. И комната, как боль моя, Светла, просторна и пустынна. [B]2[/B] Где б ни был я, где б ни бывал, Все думаю, бродя по свету, Что Гоголевский есть бульвар И комната, где мамы нету. Путей окольных не люблю, Но, чтобы эту боль развеять, Куда б ни шел, все норовлю Пройти у дома двадцать девять. Смотрю в глухой проем ворот И жду, когда случится чудо: Вот, сгорбясь от моих забот, Она покажется оттуда. Мы с мамой не были нежны, Вдвоем — строги и одиноки, Но мне сегодня так нужны Ее укоры и упреки. А жизнь идет — отлет, прилет, И ясный день, и непогода… Мне так ее недостает, Как альпинисту кислорода. Топчусь я у чужих дверей И мучаю друзей словами: Лелейте ваших матерей, Пока они на свете, с вами.
Нас семеро
Иван Козлов
Радушное дитя, Легко привыкшее дышать, Здоровьем, жизнию цветя, Как может смерть понять?Навстречу девочка мне шла. Лет восемь было ей, Ее головку облегла Струя густых кудрей;И дик был вид ее степной, И дик простой наряд, И радовал меня красой Малютки милой взгляд.«Всех сколько вас? — ей молвил я, — И братьев и сестер?» — «Всего нас семь», — и на меня, Дивясь, бросает взор.«А где ж они?» — «Нас семь всего. — В ответ малютка мне. — Нас двое жить пошли в село, И два на корабле,И на кладбище брат с сестрой Лежат из семерых, А за кладбищем я с родной, — Живем мы подле них».— «Как? двое жить в село пошли, Пустились двое плыть, — А всё вас семь! Дружок, скажи, Как это может быть?»— «Нас семь, нас семь, -она тотчас Опять сказала мне, — Здесь на кладбище двое нас, Под ивою в земле».— «Ты бегаешь вокруг нее, Ты, видно, что жива; Но вас лишь пять, дитя мое, Когда под ивой два».— «На их гробах земля в цветах, И десяти шагов Нет от дверей родной моей До милых нам гробов;Я часто здесь чулки вяжу, Платок мой здесь рублю, И подле их могил сижу И песни ям пою;И если позднею порой Светло горит заря, То, взяв мой сыр и хлеб с собой, Здесь ужинаю я.Малютка Дженни день и ночь Томилася больна, Но бог ей не забыл помочь, — И спряталась она;Когда ж ее мы погребли И расцвела земля, К ней на могилу мы пришли Резвиться — Джон и я;Но только дождалась зимой Коньков я и саней, Ушел и Джон, братишка мой, И лег он рядом с ней».— «Так сколько ж вас?» — был мой ответ. — «На небе двое, верь!» — «Вас только пять». — «О барин, нет, Сочти, — нас семь теперь».— «Да нет уж двух, — они в земле, А души в небесах!» Но был ли прок в моих словах? Всё девочка твердила мне: «О нет, нас семь, нас семь!»
Инцидент за супом
Марина Ивановна Цветаева
— «За дядю, за тетю, за маму, за папу»… — «Чтоб Кутику Боженька вылечил лапу»… — «Нельзя баловаться, нельзя, мой пригожий!»… (Уж хочется плакать от злости Сереже.) — «He плачь, и на трех он на лапах поскачет». Но поздно: Сереженька-первенец — плачет! Разохалась тетя, племянника ради Усидчивый дядя бросает тетради, Отец опечален: семейная драма! Волнуется там, перед зеркалом, мама… — «Hy, нянюшка, дальше! Чего же вы ждете?» — «За папу, за маму, за дядю, за тетю»…
Приметы
Самуил Яковлевич Маршак
Собираясь на экзамен, Валя говорила: — Если только палец мамин Окунуть в чернила, Если я перед доскою Как-нибудь украдкой Ухитрюсь одной рукою Взять себя за пятку, Если, сняв ботинок в школе, Повторю заклятье, А потом мешочек соли Приколю на платье, Если я в троллейбус новый Сяду на Садовой, А в троллейбусе вожатый Будет бородатый, Если я в пути не встречу Ни единой кошки Или вовремя замечу И сверну с дорожки, Не покажется священник В нашем переулке И дадут мне дома денег На кино и булки, Если я зашью монеты В фартук под оборки, — То, по всем моим приметам, Получу по всем предметам Круглые пятерки!.. Но едва успела Валя Кончить эту фразу, Болтовню ее прервали Три подруги сразу: — Хорошо, давай поспорим! Верь в свои приметы, Ну, а мы пока повторим Школьные предметы. [B]* * *[/B] Наконец настал экзамен. Мама уступила, И несчастный палец мамин Погружен в чернила, И не встретился священник По дороге в школу, И достала Валя денег, Чтоб пришить к подолу, И она в троллейбус новый Села на Садовой, И в вагоне был вожатый Очень бородатый, И пред классною доскою Удалось украдкой Ей свободною рукою Взять себя за пятку, — Но другие ученицы Сдали все предметы, А у Вали — единицы… Вот вам и приметы!
Старший брат
Саша Чёрный
Митя, любимец мамин, Конкурсный держит экзамен. Пальцы у него похудели, Глаза запрятались в щели… На столе — геометрия, На полу — тригонометрия, На кровати — алгебра, химия И прочая алхимия. Сел он носом к стене, Протирает пенсне И зубрит до одурения. Мама в ужасном волнении: «Митя! Ты высох, как мумия,— Это безумие… Съешь кусочек пирожка, Выпей стакан молочка!» Митя уходит в сад, Зубрит и ходит вперед и назад. Мама, вздохнув глубоко, Несет за ним молоко, Но Митя тверже гранита — Обернулся сердито И фыркнул, косясь на герань: «Мама! Отстань!..»
Семья
Тимофей Белозеров
Мыла Марусенька белые ноги, Звонко хрустела студёной водой. Прочь разбегались жуки-недотроги, Лён над обрывом Качал бородой. Мыла Марусенька белые ноги, Пальчиком трогала сонный чабрец. Возле телеги, на тихой дороге, Ждали Марусеньку Мать и отец.
Леля
Владимир Бенедиктов
На стол облокотясь и, чтоб прогнать тоску, Журнала нового по свежему листку Глазами томными рассеянно блуждая, Вся в трауре, вдова сидела молодая — И замечталась вдруг, а маленькая дочь От милой вдовушки не отходила прочь, То шелк своих кудрей ей на руку бросала, То с нежной лаской ей колени целовала, То, скорчась, у ее укладывалась ног И согревала их дыханьем. Вдруг — звонок В передней, — девочка в испуге задрожала, Вскочила, побледнев, и мигом побежала Узнать скорее: кто? — как бы самой судьбой Входящий прислан был. ‘Что, Леля, что с тобой?’ Но Леля унеслась и ничего не слышит, И вскоре смутная вернулась, еле дышит: ‘Ах! Почтальон! Письмо!’ — ‘Ну, что ж такое? Дрянь! Чего ж пугаться тут? Как глупо! В угол стань!’ И девочка в углу стоит и наблюдает, Как маменька письмо внимательно читает; Сперва она его чуть в руки лишь взяла — На розовых устах улыбка расцвела, А там, чем далее в особенность и в частность Приятных этих строк она вникает, — ясность Заметно, видимо с начала до конца, Торжественно растет в чертах ее лица, — А Леля между тем за этим проясненьем Следила пристально с недетским разуменьем, И мысль ей на чело как облако легла И тонкой складочкой между бровей прошла, И в глазках у нее пары туманной мысли В две крупные слезы скруглились и нависли. Бог знает, что тогда вообразилось ей! Вдруг — голос матери: ‘Поди сюда скорей. Что ж, Леля, слышишь ли? Ну вот! Что это значит, Опять нахмурилась! Вот дурочка-то! Плачет! Ну, поцелуй меня! О чем твоя печаль? Чем ты огорчена? Чем?’ — ‘Мне папашу жаль’. — ‘Бог взял его к себе. Он даст тебе другого, Быть может, папеньку, красавца, молодого, Военного; а тот, что умер, был уж стар. Ты помнишь — приезжал к нам тот усач, гусар? А? Помнишь — привозил еще тебе конфеты? Вот — пишет он ко мне: он хочет, чтоб одеты Мы были в новые, цветные платья; дом Нам купит каменный, и жить мы будем в нем, И принимать гостей, и танцевать. Ты рада?’ Но девочка в слезах прохныкала: ‘Не надо’, — ‘Ну, не капризничай! Покойного отца Нельзя уж воротить. Он дожил до конца. Он долго болен был, — за ним уж как прилежно Ухаживала я, о нем заботясь нежно! Притом мы в бедности томились сколько лет! Его любила я, ты это знаешь…’ — ‘Нет! Ты не любила’. — ‘Вздор! Неправда! Вот обяжешь Меня ты, если так при посторонних скажешь, Девчонка дерзкая! Ты не должна и сметь Судить о том, чего не можешь разуметь. Отец твой жизнию со мною был доволен Всегда’. — ‘А вот, мама, он был уж очень болен — До смерти за два дня, я помню, ночь была, — Он стонет, охает, я слышу, ты спала; На цыпочках к дверям подкралась и оттуда Из-за дверей кричу: ‘Тебе, папаша, худо?’ А он ответил мне: ‘Нет, ничего, я слаб, Не спится, холодно мне, Леля, я озяб. А ты зачем не спишь? Усни! Господь с тобою! Запри плотнее дверь! А то я беспокою Своими стонами вас всех. Вот — замолчу, Всё скоро кончится. Утихну. Не хочу Надоедать другим’. — Мне инда страшно стало, И сердце у меня так билось, так стучало!.. Мне было крепко жаль папаши. Вся дрожу И говорю: ‘Вот я мамашу разбужу, Она сейчас тебя согреет, приголубит’. А он сказал: ‘Оставь. — И так вздохнувши — ух! — Прибавил, чуть дыша и уж почти не вслух, Да я подслушала: — Она… меня… не любит’. Вот видишь! Разве то была неправда? Вряд! Ведь перед смертью все уж правду говорят’.