Мама уехала
Вот ведь настали деньки! В доме такая тоска. Спутаешь половики И не дадут шлепка.
Стулья не на местах. Цветок на окне чуть живой. Не вовремя и не так Отец поливает его.
Запахов вкусных нет В доме в обеденный час. Из дому на обед Папа уводит нас.
Столовая нарпита Приезжими набита, Приезжими, прохожими, Дорожными одёжами.
Простывший суп свекольный И хлеба по куску, Биточек треугольный В коричневом соку.
Горюем с папой вместе, Горячий пьём компот, Как будто мы – в отъезде, А мама дома ждёт.
Похожие по настроению
Отъезд
Алексей Апухтин
Осенний ветер так уныло В полях свистал, Когда края отчизны милой Я покидал.Смотрели грустно сосны, ели И небеса. И как-то пасмурно шумели Кругом леса.И застилал туман чужую Черту земли, И кони на гору крутую Едва везли.
Говорит мама
Андрей Андреевич Вознесенский
Когда ты была во мне точкой (отец твой тогда настаивал), мы думали о тебе, дочка,— оставить или не оставить?Рассыпчатые твои косы, ясную твою память и сегодняшние твои вопросы: «оставить или не оставить?»
Памяти матери
Евгений Долматовский
[B]1[/B] Ну вот и всё. В последний раз Ночую в материнском доме. Просторно сделалось у нас, Вся комната как на ладони. Сегодня вывезли буфет И стулья роздали соседям, Скорей бы наступил рассвет: Заедет брат, и мы уедем. Пожалуй, в возрасте любом Есть ощущение сиротства. К двери я прислоняюсь лбом, На ней внизу — отметки роста. Вот надпись: «Жене десять лет»,- Отцовской сделана рукою. А вот чернил разлитых след… Здесь все родимое такое. За треснувшим стеклом — бульвар, Где мне знакомы все деревья, И весь земной огромный шар — Мое суровое кочевье. Стою, и сил душевных нет В последний раз захлопнуть двери, Семейный выцветший портрет Снять со стены, беде поверив. Остался человек один, Был мал, был молод, поседел он. Покайся, непослушный сын, Ты мать счастливою не сделал. Что ж, выключай свой первый свет, Теперь ты взрослый, это точно. Печальных не ищи примет В чужой квартире полуночной. В последний раз сегодня я Ночую здесь по праву сына. И комната, как боль моя, Светла, просторна и пустынна. [B]2[/B] Где б ни был я, где б ни бывал, Все думаю, бродя по свету, Что Гоголевский есть бульвар И комната, где мамы нету. Путей окольных не люблю, Но, чтобы эту боль развеять, Куда б ни шел, все норовлю Пройти у дома двадцать девять. Смотрю в глухой проем ворот И жду, когда случится чудо: Вот, сгорбясь от моих забот, Она покажется оттуда. Мы с мамой не были нежны, Вдвоем — строги и одиноки, Но мне сегодня так нужны Ее укоры и упреки. А жизнь идет — отлет, прилет, И ясный день, и непогода… Мне так ее недостает, Как альпинисту кислорода. Топчусь я у чужих дверей И мучаю друзей словами: Лелейте ваших матерей, Пока они на свете, с вами.
Один дома
Ирина Токмакова
Я один остаюсь, Я совсем не боюсь, За окошком темно. Это мне все равно. Свет повсюду включу. Посижу, помолчу. Занавешу окно. Папа с мамой — в кино. Я один остаюсь. Я совсем не боюсь. Может, в кухню схожу. За столом посижу. К чаю пряники есть. Но не хочется есть… Кто-то в стенку стучит. Телевизор молчит. Я в ответ постучу. Телевизор включу, Время быстро пройдет, К нам чужой не зайдет. Холодильник урчит. Кто-то в стенку стучит. Папа с мамой в кино Очень-очень давно…
Сельская сиротка
Иван Козлов
Рассталась я с тяжелым сном, Не встретясь с радостной мечтою; Я вместе с утренней зарею Была на холме луговом. Запела птичка там над свежими кустами; В душистой рощице привольно ей летать; Вдруг с кормом нежно к ней стремится… верно, мать — И залилася я слезами. Ах! мне не суждено, как птичке молодой, В тиши безвестной жить у матери родной. Дуб мирное гнездо от бури укрывает; Приветный ветерок его там колыхает; А я, бедняжка, что имею на земли? И колыбели я не знала; У храма сельского когда меня нашли, На камне голом я лежала. Покинутая здесь, далеко от своих, Не улыбалась я родимой ласке их. Скитаюся одна; везде чужие лицы; Слыву в деревне сиротой. Подружки лет моих, окружных сел девицы, Стыдятся звать меня сестрой. И люди добрые сиротку не пускают; На вечеринках их нет места мне одной; Со мною, бедной, не играют Вкруг яркого огня семенною игрой. Украдкой песням я приманчивым внимаю; И перед сладким сном, в ту пору, как детей Отец, благословя, прижмет к груди своей, Вечерний поцелуй я издали видаю. И тихо, тихо в храм святой Иду я с горькими слезами; Лишь он сиротке не чужой, Лишь он один передо мной Всегда с отверстыми дверями. И часто я ищу на камне роковом Следа сердечных слез, которые на нем, Быть может, мать моя роняла, Когда она меня в чужбине оставляла. Одна между кустов, в тени берез густых, Где спят покойники под свежею травою, Брожу я с тягостной тоскою; Мне плакать не о ком из них — И между мертвых и живых Везде, везде я сиротою. Уже пятнадцать раз весна В слезах сиротку здесь встречает; Цветок безрадостный, она От непогоды увядает. Родная, где же ты? Увидимся ль с тобой? Приди; я жду тебя всё так же сиротою — И всё на камне том, и всё у церкви той, Где я покинута тобою!
Расставание
Михаил Зенкевич
Стал прощаться, и в выцветших скорбных глазах, В напряжённости всех морщин Затаился у матери старческий страх, Что умрет она позже, чем сын. И губами прильнула жена, светла Необычным сиянием глаз, Словно тело и душу свою отдала В поцелуе в последний раз. Тяжело — обнимая, поддерживать мать, Обреченность ее пожалей. Тяжело пред разлукой жену целовать, Но ребенка всего тяжелей! Смотрит взглядом большим, ничего не поняв, Но тревожно прижался к груди И, ручонками цепко за шею обняв, Просит: «Папа, не уходи!» В этом детском призыве и в детской слезе Больше правды и доброты, Чем в рычании сотен речей и газет, Но его не послушаешь ты. И пойдешь, умирать по приказу готов, Распрощавшись с семьею своей, Как ушли миллионы таких же отцов И таких же мужей, сыновей. Если б цепкая петелька детских рук Удержала отцовский шаг,— Все фронты перестали б работать вдруг Мясорубками, нас не кроша. Прозвенело б заклятьем над пулей шальной: «Папа, папа, не уходи!» Разом пушки замолкли б,— все до одной, Больше б не было войн впереди!
Без мамы
Тимофей Белозеров
Стала уже солнечная рама, Лавки выше, а углы острей. Без тебя, заботливая мама, Сразу стало близко до дверей… Самолет сверкал под облаками, Жаворонок падал с высоты, И твоими смуглыми руками Пахли придорожные цветы. Шел к реке я в темную низину На чужие, дымные костры. Ветер дул мне то в лицо, то в спину, Гнал меня из детства до поры. Загонял в незапертые сени, В погреба — за кринкой молока, В пароходных трюмах на колени Становил под тяжестью мешка. Ветер, ветер!.. Выбитые рамы, Потолки в махорочном дыму… Оказаться на земле без мамы Я не пожелаю Никому.
Все было нежданно
Вадим Шершеневич
Все было нежданно. До бешенства вдруг. Сквозь сумрак по комнате бережно налитый, Сказала: — Завтра на юг, Я уезжаю на юг.И вот уже вечер громоздящихся мук, И слезы крупней, чем горошины… И в вокзал, словно в ящик почтовых разлук, Еще близкая мне, ты уж брошена!Отчего же другие, как и я не прохвосты, Не из глыбы, а тоже из сердца и Умеют разлучаться с любимыми просто, Словно будто со слезинкою из глаз?!Отчего ж мое сердце, как безлюдная хижина? А лицо, как невыглаженное белье? Неужели же первым мной с вечностью сближено Постоянство, Любовь, твое?!Изрыдаясь в грустях, на хвосте у павлина Изображаю мечтаний далекий поход, И хрустально-стеклянное вымя графина Третью ночь сосу напролет…И ресницы стучат в тишине, как копыта, По щекам, зеленеющим скукой, как луг, И душа выкипает, словно чайник забытый На спиртовке ровных разлук.
Леля
Владимир Бенедиктов
На стол облокотясь и, чтоб прогнать тоску, Журнала нового по свежему листку Глазами томными рассеянно блуждая, Вся в трауре, вдова сидела молодая — И замечталась вдруг, а маленькая дочь От милой вдовушки не отходила прочь, То шелк своих кудрей ей на руку бросала, То с нежной лаской ей колени целовала, То, скорчась, у ее укладывалась ног И согревала их дыханьем. Вдруг — звонок В передней, — девочка в испуге задрожала, Вскочила, побледнев, и мигом побежала Узнать скорее: кто? — как бы самой судьбой Входящий прислан был. ‘Что, Леля, что с тобой?’ Но Леля унеслась и ничего не слышит, И вскоре смутная вернулась, еле дышит: ‘Ах! Почтальон! Письмо!’ — ‘Ну, что ж такое? Дрянь! Чего ж пугаться тут? Как глупо! В угол стань!’ И девочка в углу стоит и наблюдает, Как маменька письмо внимательно читает; Сперва она его чуть в руки лишь взяла — На розовых устах улыбка расцвела, А там, чем далее в особенность и в частность Приятных этих строк она вникает, — ясность Заметно, видимо с начала до конца, Торжественно растет в чертах ее лица, — А Леля между тем за этим проясненьем Следила пристально с недетским разуменьем, И мысль ей на чело как облако легла И тонкой складочкой между бровей прошла, И в глазках у нее пары туманной мысли В две крупные слезы скруглились и нависли. Бог знает, что тогда вообразилось ей! Вдруг — голос матери: ‘Поди сюда скорей. Что ж, Леля, слышишь ли? Ну вот! Что это значит, Опять нахмурилась! Вот дурочка-то! Плачет! Ну, поцелуй меня! О чем твоя печаль? Чем ты огорчена? Чем?’ — ‘Мне папашу жаль’. — ‘Бог взял его к себе. Он даст тебе другого, Быть может, папеньку, красавца, молодого, Военного; а тот, что умер, был уж стар. Ты помнишь — приезжал к нам тот усач, гусар? А? Помнишь — привозил еще тебе конфеты? Вот — пишет он ко мне: он хочет, чтоб одеты Мы были в новые, цветные платья; дом Нам купит каменный, и жить мы будем в нем, И принимать гостей, и танцевать. Ты рада?’ Но девочка в слезах прохныкала: ‘Не надо’, — ‘Ну, не капризничай! Покойного отца Нельзя уж воротить. Он дожил до конца. Он долго болен был, — за ним уж как прилежно Ухаживала я, о нем заботясь нежно! Притом мы в бедности томились сколько лет! Его любила я, ты это знаешь…’ — ‘Нет! Ты не любила’. — ‘Вздор! Неправда! Вот обяжешь Меня ты, если так при посторонних скажешь, Девчонка дерзкая! Ты не должна и сметь Судить о том, чего не можешь разуметь. Отец твой жизнию со мною был доволен Всегда’. — ‘А вот, мама, он был уж очень болен — До смерти за два дня, я помню, ночь была, — Он стонет, охает, я слышу, ты спала; На цыпочках к дверям подкралась и оттуда Из-за дверей кричу: ‘Тебе, папаша, худо?’ А он ответил мне: ‘Нет, ничего, я слаб, Не спится, холодно мне, Леля, я озяб. А ты зачем не спишь? Усни! Господь с тобою! Запри плотнее дверь! А то я беспокою Своими стонами вас всех. Вот — замолчу, Всё скоро кончится. Утихну. Не хочу Надоедать другим’. — Мне инда страшно стало, И сердце у меня так билось, так стучало!.. Мне было крепко жаль папаши. Вся дрожу И говорю: ‘Вот я мамашу разбужу, Она сейчас тебя согреет, приголубит’. А он сказал: ‘Оставь. — И так вздохнувши — ух! — Прибавил, чуть дыша и уж почти не вслух, Да я подслушала: — Она… меня… не любит’. Вот видишь! Разве то была неправда? Вряд! Ведь перед смертью все уж правду говорят’.
Матери
Владислав Ходасевич
Мама! Хоть ты мне откликнись и выслушай: больно Жить в этом мире! Зачем ты меня родила? Мама! Быть может, всё сам погубил я навеки, — Да, но за что же вся жизнь — как вино, как огонь, как стрела? Стыдно мне, стыдно с тобой говорить о любви, Стыдно сказать, что я плачу о женщине, мама! Больно тревожить твою безутешную старость Мукой души ослепленной, мятежной и лживой! Страшно признаться, что нет никакого мне дела Ни до жизни, которой ты меня учила, Ни до молитв, ни до книг, ни до песен. Мама, я всё забыл! Всё куда-то исчезло, Всё растерялось, пока, палимый вином, Бродил я по улицам, пел, кричал и шатался. Хочешь одна узнать обо мне всю правду? Хочешь — признаюсь? Мне нужно совсем не много: Только бы снова изведать ее поцелуи (Тонкие губы с полосками рыжих румян!), Только бы снова воскликнуть: «Царевна! Царевна!» — И услышать в ответ: «Навсегда». Добрая мама! Надень-ка ты старый салопчик, Да помолись Ченстоховской О бедном сыне своем И о женщине с черным бантом!
Другие стихи этого автора
Всего: 363Снегопад
Валентин Берестов
День настал. И вдруг стемнело. Свет зажгли. Глядим в окно. Снег ложится белый-белый. Отчего же так темно?
Котенок
Валентин Берестов
Если кто-то с места сдвинется, На него котенок кинется. Если что-нибудь покатится, За него котенок схватится. Прыг-скок! Цап-царап! Не уйдешь из наших лап!
Гололедица
Валентин Берестов
Не идётся и не едется, Потому что гололедица. Но зато Отлично падается! Почему ж никто Не радуется?
Петушки
Валентин Берестов
Петушки распетушились, Но подраться не решились. Если очень петушиться, Можно пёрышек лишиться. Если пёрышек лишиться, Нечем будет петушиться.
Бычок
Валентин Берестов
Маленький бычок, Жёлтенький бочок, Ножками ступает, Головой мотает. — Где же стадо? Му-у-у! Скучно одному-у-у!
В магазине игрушек
Валентин Берестов
Друзей не покупают, Друзей не продают. Друзей находят люди, А также создают. И только у нас, В магазине игрушек, Огромнейший выбор Друзей и подружек.
Лошадка
Валентин Берестов
– Но! – сказали мы лошадке И помчались без оглядки. Вьётся грива на ветру. Вот и дом. — Лошадка, тпру!
Котофей
Валентин Берестов
В гости едет котофей, Погоняет лошадей. Он везёт с собой котят. Пусть их тоже угостят!
Весёлое лето
Валентин Берестов
Лето, лето к нам пришло! Стало сухо и тепло. По дорожке прямиком Ходят ножки босиком. Кружат пчелы, вьются птицы, А Маринка веселится. Увидала петуха: — Посмотрите! Ха-ха-ха! Удивительный петух: Сверху перья, снизу — пух! Увидала поросенка, Улыбается девчонка: — Кто от курицы бежит, На всю улицу визжит, Вместо хвостика крючок, Вместо носа пятачок, Пятачок дырявый, А крючок вертлявый? А Барбос, Рыжий пес, Рассмешил ее до слез. Он бежит не за котом, А за собственным хвостом. Хитрый хвостик вьется, В зубы не дается. Пес уныло ковыляет, Потому что он устал. Хвостик весело виляет: «Не достал! Не достал!» Ходят ножки босиком По дорожке прямиком. Стало сухо и тепло. Лето, лето к нам пришло!
Серёжа и гвозди
Валентин Берестов
Сотрясается весь дом. Бьет Сережа молотком. Покраснев от злости, Забивает гвозди. Гвозди гнутся, Гвозди мнутся, Гвозди извиваются, Над Сережей они Просто издеваются — В стенку не вбиваются. Хорошо, что руки целы. Нет, совсем другое дело — Гвозди в землю забивать! Тук! — и шляпки не видать. Не гнутся, Не ломаются, Обратно вынимаются.
Добро и зло
Валентин Берестов
Зло без добра не сделает и шага, Хотя бы потому, Что вечно выдавать себя за благо Приходится ему. Добру, пожалуй, больше повезло Не нужно выдавать себя за зло!
Был и я художником когда-то
Валентин Берестов
Был и я художником когда-то, Хоть поверить в это трудновато. Покупал, не чуя в них души, Кисти, краски и карандаши. Баночка с водою. Лист бумажный. Оживляю краску кистью влажной, И на лист ложится полоса, Отделив от моря небеса. Рисовал я тигров полосатых, Рисовал пиратов волосатых. Труб без дыма, пушек без огня Не было в то время у меня. Корабли дымят. Стреляют танки… Всё мутней, мутней водица в банке. Не могу припомнить я, когда Выплеснул ту воду навсегда.