Стихи о кузине
Madchen mit dem roten Mundchen Heinrich Heine1 ОнаКак неуверенна — невинна Ее замедленная речь! И поцелуи у жасмина! И милая покатость плеч! Над взором ласковым и нежным Легко очерченная бровь, — И вот опять стихом небрежным Поэт приветствует любовь! 19 августа 1907 Лидино2 Старинные друзья :Заветный хлам витий Валерий БрюсовО, милые! Пурпурный мотылек, Над чашечкой невинной повилики, Лилейный стан и звонкий ручеек, — Как ласковы, как тонки ваши лики! В весенний день — кукушки дальней клики, Потом — луной овеянный восток, Цвет яблони и аромат клубники! Ваш мудрый мир как нежен и глубок! Благословен ты, рокот соловьиный! Как хорошо опять, еще, еще Внимать тебе с таинственной кузиной, Шептать стихи, волнуясь горячо, И в темноте, над дремлющей куртиной, Чуть различать склоненное плечо! 13 июля 1907 Лидино3 Воспоминание Сергею АуслендеруВсе помню: день, и час, и миг, И хрупкой чаши звон хрустальный, И темный сад, и лунный лик, И в нашем доме топот бальный. Мы подошли из темноты И в окна светлые следили: Четыре пестрые черты — Шеренги ровные кадрили: У освещенного окна Темнея тонким силуэтом, Ты, поцелуем смущена, Счастливым медлила ответом. И вдруг — ты помнишь? — блеск и гром, И крупный ливень, чаще, чаще, И мы таимся под окном, А поцелуи — глубже, слаще: А после — бегство в темноту, Я за тобой, хранитель зоркий; Мгновенный ветер на лету Взметнул кисейные оборки. Летим домой, быстрей, быстрей, И двери хлопают со звоном. В блестящей зале, средь гостей, Немножко странно и светло нам: Стоишь с улыбкой на устах, С приветом ласково-жеманным, И только капли в волосах Горят созвездием нежданным. 30-31 октября 1907 Петербург4 Кузина плачетКузина, полно: Все изменится! Пройдут года, как нежный миг, Янтарной тучкой боль пропенится И окропит цветник. И вот, в такой же вечер тающий, Когда на лицах рдяный свет, К тебе, задумчиво вздыхающей Вернется твой поэт. Поверь судьбе. Она не строгая, Она берет — и дарит вновь. Благодарю ее за многое, За милую любовь: Не плачь. Ужели не отдаст она Моим устам твои уста? Смотри, какая тень распластана От белого куста!
Похожие по настроению
Элегия (Престаньте вы глаза дражайшею прельщаться)
Александр Петрович Сумароков
Престаньте вы глаза дражайшею прельщаться; Уже проходитъ часъ мнѣ съ нею разставаться. Готовьтеся теперь горчайши слезы лить. Драгія мысли васъ мнѣ должно премѣнить; Приходитъ вашъ конецъ: въ нещастливой судьбинѣ Мнѣ тяжко будеть все, о чемъ ни мышлю нынѣ, Какъ буду разлучень, на что тогда взгляну, Я всемъ тебя я всемъ драгая вспомяну, Все будеть предо мной тебя изображати, И горести мои всечасно умножати. Увы сурова часть велитъ сказать прости! О время! О часы! Возможноль то снести! Весь полонъ ею духъ, я стражду неисцельно, Всѣмъ чувствіемъ люблю и мучуся смертельно. О гнѣвная судьба, иль вынь изъ серца страсть, Или ее оставь и дай иную часть! О безполезный гласъ! О тщетное желанье! О краткія любовь и вѣчное стенанье! Нѣтъ помощи нигдѣ, прибѣжища не знать, На слезы осужденъ и вѣчно воздыхать. На что я ни взгляну печальными глазами, Все жалко предо мной и все грозитъ слезами, Противъ желанія твердятся тѣ часы, Въ которыя она ввѣряла мнѣ красы, Когда свою любовь вздыхая утвѣрждала, И нѣжно утомясь безчетно цаловала, И къ будущей тоскѣ, когда прейдетъ сей сонъ; Мнѣ нѣкогда еще умножила мой стонъ: Когда ты, мнѣ сказавъ разстанешся со мною, И будешъ поланень любезною иною, Я буду по тебѣ всегда грустить стеня, А ты ее любя не вспомнишъ про меня, И для ради ея противъ мя все исполнить, Съ презорствомъ говоря, когда меня воспомнишъ. Презорство ли въ умѣ! Иныя ли любви! Ты въ памяти моей, гдѣ, свѣтъ мой, ни живи. Не плачь о томъ не плачь, чтобъ былъ иною плѣненъ, Вздыхай что нѣть съ тобой! Не буду я премѣненъ: Вздыхай. Что мы съ тобой лишилися утѣхъ, И въ слезы обращенъ съ играніемъ нашъ смѣхъ, Вздыхай лишася думъ, въ которыхъ упражнялись, И тѣхъ дражайшихъ дней въ которы мы видались! Пускай судьбина мнѣ что хочетъ приключитъ. Мя только смерть одна съ тобою разлучитъ, Грущу: пускай умру, увянувъ въ лутчемъ цвѣтѣ; Коль нѣтъ тебя, ни что не надобно на свѣтѣ. Но что драгая ты, во что меня ввела! На что ты, ахъ! меня на что въ свой плѣнъ брала? Когда бы я не сталъ тебѣ, мой свѣтъ, угоденъ, Я бъ жилъ въ спокойствіи и былъ всегда свободенъ, А днесь не будетъ въ вѣкъ минуты мнѣ такой, Въ которую бъ я могъ почувствовать покой. Нещастная любовь! Мученіе презлое! Лютѣйшая напасть! Оставьте насъ въ покоѣ; О гнѣвная судьба! Немилосердый рокъ! Ахъ! Дайте отдохнуть и преложите срокъ! Отчаянье, тоска, и нестерпимо бремя, Отстаньте днесь отъ насъ хотя на мало время! Хошь на не многи дни, престаньте мучить насъ! Еще довольно ихъ останется для васъ. Нещастье не грози, разлукою такъ строго; Любовникамь одна минута стоитъ много. Мѣста свидѣтели вздыханій, ахъ! моихъ, Жилище красоты, гдѣ свѣть очей драгихъ, Питалъ мой алчный взоръ, гдѣ не было печали, И дни спокойныя въ весельи пролетали! Мнѣ вашихъ красныхъ рощь, долинъ прирѣчныхъ горъ, Во вѣки не забыть. Куда ни вскину взоръ, Какъ ехо вопіетъ во гласѣ самомъ слезномъ, Но рощамь о своемъ Нарциссѣ прелюбезномъ, Такъ странствуя и я въ пустыняхъ и горахъ, Не видя ни чево приятнаго въ глазахъ, Когда я васъ лишась стѣсненнымъ духомъ вспомню, Противную страну стенаніемъ наполню. Брега журчащихъ струй гдѣ склонность я приялъ, Гдѣ въ самый перьвый разъ ее поцаловалъ! Вы будете всякъ часъ въ умѣ моемъ твердиться, И въ мысляхъ съ токомъ слезъ всегда чрезъ городъ литься. Лишаюсь милыхъ губъ и поцалуевъ ихъ. И ахъ! Лишаюся я всѣхъ утѣхъ моихъ, Литаюся увы! Всево единымь словомъ. Покроетсяль земля своимъ ночнымъ покровомъ, Иль солнце жаркій лучъ на небо вознесетъ, Мнѣ все твердитъ одно что ужъ любезной нѣтъ; Мѣста и времена мнѣ будутъ премѣняться, Но съ нею ужъ нигдѣ мнѣ больше не видаться. Забава будетъ вся вздыханіе и стонъ: И сколько разъ она отниметь сладкій сонъ, Какъ узрю то во лжи что въ правдѣ мнѣ бывало. Проснусь и возстеню, что то уже пропало. Прости страна и градь гдѣ я такъ щастливь былъ; И мѣсто гдѣ ее незапно полюбилъ, Простите берега гдѣ тайности открылись, И вы прошедши дни, въ которы мы любились. А ты любезная мя такъ же не забудь, И въ вѣрности своей подобна мнѣ пребудь! Воспоминай союзъ всегда хранимый нами! Какъ взглянешъ на мѣста омытыя слезами, Въ которыхъ я тебя узрю въ послѣдній разъ, Гдѣ ты упустишъ мя на многи дни изъ глазъ, Вздохни воспомянувъ какъ мы съ тобой прощались; Съ какой болѣзнію другъ съ другомъ разставались. И къ услажденію сей горести моей, Пусти, пусти хотя двѣ слезки изъ очей! И естьли буду милъ тебѣ и по разлукѣ; Такъ помни что и я въ такой же стражду мукѣ, Помоществуй и ты мнѣ бремя то нести! Прости дражайшая, въ послѣдніе прости.
Сестре. При посылке стихов
Алексей Кольцов
Сестра! Вот были чудных снов, Вот звуки самодельной лиры, Мои мечты, мои кумиры, Моя душа, моя любовь! Сестра! земная жизнь — мгновенье, Судьбы ж кто знает назначенье? Быть может, раньше я других Не окажусь в семье живых. Пройдёт год-два, — за суетою, За лживой радостью мирскою Забудешь ты меня; но вмиг Когда-нибудь прочтёшь мой стих, Вспомянешь брата — и вздохнёшь, И сладких слёз поток прольёшь.
Шиповник цветет
Анна Андреевна Ахматова
Из сожженной тетради Вместо праздничного поздравленья Этот ветер, жесткий и сухой, Принесет вам только запах тленья, Привкус дыма и стихотворенья, Что моей написаны рукой. 1. Сожженная тетрадь Уже красуется на книжной полке Твоя благополучная сестра, А над тобою звездных стай осколки И под тобою угольки костра. Как ты молила, как ты жить хотела, Как ты боялась едкого огня! Но вдруг твое затрепетало тело, А голос, улетая, клял меня. И сразу все зашелестели сосны И отразились в недрах лунных вод. А вкруг костра священнейшие весны Уже вели надгробный хоровод. 2. Наяву И время прочь, и пространство прочь, Я все разглядела сквозь белую ночь: И нарцисс в хрустале у тебя на столе, И сигары синий дымок, И то зеркало, где, как в чистой воде, Ты сейчас отразиться мог. И время прочь, и пространство прочь… Но и ты мне не можешь помочь. 3. Во сне Черную и прочную разлуку Я несу с тобою наравне. Что ж ты плачешь? Дай мне лучше руку, Обещай опять прийти во сне. Мне с тобою как горе с горою… Мне с тобой на свете встречи нет. Только б ты полночною порою Через звезды мне прислал привет. 4 И увидел месяц лукавый, Притаившийся у ворот, Как свою посмертную славу Я меняла на вечер тот. Теперь меня позабудут, И книги сгниют в шкафу. Ахматовской звать не будут Ни улицу, ни строфу. 5 Дорогою ценой и нежданной Я узнала, что помнишь и ждешь. А быть может, и место найдешь Ты — могилы моей безымянной. 6. Первая песенка Таинственной невстречи Пустынны торжества, Несказанные речи, Безмолвные слова. Нескрещенные взгляды Не знают, где им лечь. И только слезы рады, Что можно долго течь. Шиповник Подмосковья, Увы! при чем-то тут… И это всё любовью Бессмертной назовут. 7. Другая песенка *Несказанные речи Я больше не твержу. Но в память той невстречи Шиповник посажу.* Как сияло там и пело Нашей встречи чудо, Я вернуться не хотела Никуда оттуда. Горькой было мне усладой Счастье вместо долга, Говорила с кем не надо, Говорила долго. Пусть влюбленных страсти душат, Требуя ответа, Мы же, милый, только души У предела света. 8. Сон *Сладко ль видеть неземные сны? А. Блок* Был вещим этот сон или не вещим… Марс воссиял среди небесных звезд, Он алым стал, искрящимся, зловещим,— А мне в ту ночь приснился твоей приезд. Он был во всем… И в баховской Чаконе, И в розах, что напрасно расцвели, И в деревенском колокольном звоне Над чернотой распаханной земли. И в осени, что подошла вплотную И вдруг, раздумав, спряталась опять. О август мой, как мог ты весть такую Мне в годовщину страшную отдать! Чем отплачу за царственный подарок? Куда идти и с кем торжествовать? И вот пишу, как прежде без помарок, Мои стихи в сожженную тетрадь. 9 По той дороге, где Донской Вел рать великую когда-то, Где ветер помнит супостата, Где месяц желтый и рогатый,— Я шла, как в глубине морской… Шиповник так благоухал, Что даже превратился в слово, И встретить я была готова Моей судьбы девятый вал. 10 Ты выдумал меня. Такой на свете нет, Такой на свете быть не может. Ни врач не исцелит, не утолит поэт,— Тень призрака тебя и день и ночь тревожит. Мы встретились с тобой в невероятный год, Когда уже иссякли мира силы, Все было в трауре, все никло от невзгод, И были свежи лишь могилы. Без фонарей как смоль был черен невский вал, Глухонемая ночь вокруг стеной стояла… Так вот когда тебя мой голос вызывал! Что делала — сама еще не понимала. И ты пришел ко мне, как бы звездой ведом, По осени трагической ступая, В тот навсегда опустошенный дом, Откуда унеслась стихов казненных стая. 11. В разбитом зеркале Непоправимые слова Я слушала в тот вечер звездный, И закружилась голова, Как над пылающею бездной. И гибель выла у дверей, И ухал черный сад, как филин, И город, смертно обессилен, Был Трои в этот час древней. Тот час был нестерпимо ярок И, кажется, звенел до слез. Ты отдал мне не тот подарок, Который издалека вез. Казался он пустой забавой В тот вечер огненный тебе. А он был мировою славой И грозным вызовом Судьбе. И он всех бед моих предтеча,— Не будем вспоминать о нем!.. Несостоявшаяся встреча Еще рыдает за углом. 12 *Ты опять со мной, подруга осень! Ин. Анненский* Пусть кто-то еще отдыхает на юге И нежится в райском саду. Здесь северно очень — и осень в подруги Я выбрала в этом году. Живу, как в чужом, мне приснившемся доме, Где, может быть, я умерла, И, кажется, тайно глядится Суоми В пустые свои зеркала. Иду между черных приземистых елок, Там вереск на ветер похож, И светится месяца тусклый осколок, Как финский зазубренный нож. Сюда принесла я блаженную память Последней невстречи с тобой — Холодное, чистое, легкое пламя Победы моей над судьбой. 13 *Вижу я, лебедь тешится моя. Пушкин А. С.* Ты напрасно мне под ноги мечешь И величье, и славу, и власть. Знаешь сам, что не этим излечишь Песнопения светлую страсть. Разве этим развеешь обиду? Или золотом лечат тоску? Может быть, я и сдамся для виду. Не притронусь я дулом к виску. Смерть стоит всё равно у порога, Ты гони ее или зови. А за нею темнеет дорога, По которой ползла я в крови, А за нею десятилетья Скуки, страха и той пустоты, О которой могла бы пропеть я, Да боюсь, что расплачешься ты. Что ж, прощай. Я живу не в пустыне. Ночь со мной и всегдашняя Русь. Так спаси же меня от гордыни, В остальном я сама разберусь. 14 *Против воли я твой, царица, берег покинул. «Энеида», песнь 6 Ромео не было, Эней, конечно, был. А. Ахматова* Не пугайся,— я еще похожей Нас теперь изобразить могу. Призрак ты — иль человек прохожий, Тень твою зачем-то берегу. Был недолго ты моим Энеем,— Я тогда отделалась костром. Друг о друге мы молчать умеем. И забыл ты мой проклятый дом. Ты забыл те, в ужасе и в муке, Сквозь огонь протянутые руки И надежды окаянной весть. Ты не знаешь, что тебе простили… Создан Рим, плывут стада флотилий, И победу славословит лесть. 15. Через много лет *Последнее слово Men che dramma Di sangue m’e rimaso, che non tremi Purg. XXX* Ты стихи мои требуешь прямо… Как-нибудь проживешь и без них. Пусть в крови не осталось ни грамма, Не впитавшего горечи их. Мы сжигаем несбыточной жизни Золотые и пышные дни, И о встрече в небесной отчизне Нам ночные не шепчут огни. Но от наших великолепий Холодочка струится волна. Словно мы на таинственном склепе Чьи-то, вздрогнув, прочли имена. Не придумать разлуки бездонней, Лучше б сразу тогда — наповал… И, ты знаешь, что нас разлученней В этом мире никто не бывал. 16 И это станет для людей Как времена Веспасиана, А было это — только рана И муки облачко над ней.
Дальняя родственница
Евгений Александрович Евтушенко
ПоэмаЕсть родственницы дальние — почти для нас несуществующие, что ли, но вдруг нагрянут, словно призрак боли, которым мы безбольность предпочли. Я как-то был на званом выпивоне, а поточней сказать — на выбивоне болезнетворных мыслей из голов под нежное внушенье: «Будь здоров!» В гостях был некий лондонский продюсер, по мнению общественному, — Дуся, который шпилек в душу не вонзал, а родственно и чавкал и «врезал». И вдруг — звонок… Едва очки просунув, в дверях застряло — нечто — всё из сумок в руках, и на горбу, и на груди — под родственное: «Что ж стоишь, входи!» У гостьи — у очкастенькой старушки с плеча свисали на бечёвке сушки, наверно, не вошедшие никак ни в сумку, ни в брезентовый рюкзак. Исторгли сумки, рухнув, мёрзлый звон. «Мне б до утра, а сумки — на балкон». Ворча: «Ох, наша сумчатая Русь…» — хозяйка с неохотой дверь прикрыла. «Знакомьтесь, моя тётя — Марь Кириллна. Или, как я привыкла, — тёть Марусь». Хозяйке было чуть не по себе. Она шепнула, локоть мой сжимая: «Да не родная тётка, а седьмая, как говорят, вода на киселе». Шёл разговор в глобальных облаках о феллинизмах и о копполизмах, а тёть Марусь вошла тиха, как призрак, в своих крестьянских вежливых носках. С косичками серебряным узлом присела чинно, не касаясь рюмки, и сумками оттянутые руки украдкой растирала под столом. Глядела с любопытством, а не вчуже, и вовсе не старушечье — девчушье синело из-под треснувших очков с лукавым простодушьем васильков. Её в старуху сумки превратили — колдуньи на клеёнке, дерматине, как будто в современной сказке злой, но — сумки с плеч, и старость всю — долой. Продюсера за лацканы беря, мосфильмовец уже гудел могуче: «Что ваш Феллини или Бертолуччи? Отчаянье сплошное… Где борьба?» Заёрзал переводчик, засопел: «Отчаянье — ну как оно на инглиш?» А гостья вдруг подвинулась поближе и подсказала шёпотом: «Despair!..» Компания была потрясена при этом неожиданном открытье, как будто вся Советская страна заговорила разом на санскрите. «Ну и вода пошла на киселе…» — подумал я, а гостья пояснила: «Английский я преподаю в Орле. Переводила Юджина О’Нила…» «Вот вы из сердца, так сказать, Руси, — мосфильмовец взрычал, — вам, для примера, какая польза с этого «диспера»?» Хозяйка прервала: «Ты закуси…» Но, соблюдая сдержанную честь, сказала гостья, брови сдвинув строже: «Ну что же, я отчаивалась тоже. А вот учу… Надеюсь, польза есть…» «Вы что-то к нам так редко, тёть Марусь…» — хозяйка исправляться стала лихо, а гостья усмехнулась: «Я — трусиха… Приду, а на звонок нажать боюсь». У гостя что-то на пол пролилось, но переводчик был благоразумен, и нежно объяснил он: «This old woman from famous city of risak’s orlov’s» *. «Вас, очевидно, память подвела… — вздохнула гостья сдержанно и здраво. — Названье это — от конюшен графа Орлова… не от города Орла…» Хозяйка гостю подала пирог свой, сияя: «This is russian pirojok!» ** — и взгляд несостоявшейся Перовской из-под бровей старушки всех прожёг, как будто бы на высший свет московский взглянул народовольческий кружок. И разночинцы в молодых бородках и с васильками на косоворотках сурово встали за её спиной безмолвно вопрошающей виной. Старушка стала девочкой-подростком, как будто изнутри её вот-вот, страницы сжав, закапанные воском, Некрасова курсисточка прочтёт. О, господи, а в очереди сумрачной сумел бы я узнать среди ругни в старушке этой, неповинно сумчатой, учительницу — мать всея Руси? Пусть примут все архангелы в святые, трубя над нами в судных облаках, тебя, интеллигенция России, с трагическими сумками в руках. Мне каждая авоська руки жжёт. Провинций нет. Рассыпан бог по лицам. Есть личности, подобные столицам. Провинция — всё то, что жрёт и лжёт. И будто бы в крыле моём дробинка, ты жжёшь меня, российская глубинка, и, впившись в мои перья глубоко, не дашь взлететь преступно высоко… …Я выбежал на улицу. Я был растерян перед бьющим в душу снегом, как будто перед воющим набегом каких-то непонятных белых сил. Пурга рвала пространство всё на лоскуты и усмехалось небо свысока, и никакого не было орловского, чтобы на нём уехать, рысака. Как погляжу старушке той в глаза я — разночинец атомного века? Вместит какая в мире дискотека всех призраков России голоса? И я шептал в смертельном одичании: «Отчаялся и я — всё занесло, но, может, лучше честное отчаянье, чем лженадежды — трусов ремесло? Я сбит с копыт, и всё в глазах качается, и друга нет, и не найти отца. Имею право наконец отчаяться, имею право не надеяться?» Но что-то васильковое синело, когда я шёл и сквозь пургу хрипел забытым дальним родственником неба: «Despair. — И снег выплевывал: Despair…» Я с неба, непроглядного такого не слышал слова божьего мужского, а женское живое слово божье: «Ну что же, я отчаивалась тоже…» И вдруг пронзило раз и навсегда: отчаянье — не главная беда. Есть вещи поотчаяньей отчаянья — душа, что неспособна на оттаянье, и значит, не душа, а просто склад всех лженадежд, в которых только яд. Все милые улыбочки надеты на лженадежды, прячущие суть. Отчаянье — застенчивость надежды, когда она боится обмануть надеющихся, что когда-нибудь…Так вот какие были пироги испечены старушкой той непростенькой, когда она забытой дальней родственницей внезапно появилась из пурги. Как страшно, если, призрачно устроясь, привыкли мы считать навеселе забытой дальней родственницей — совесть, и честь — седьмой водой на киселе. Как страшно, если ночью засугробленной, от нас непоправимо далека, забытой дальней родственницей Родина дотронуться боится до звонка… «Из знаменитого города орловских рысаков» (англ.). ** «Это русский пирожок» (англ.).
Кузина Лида
Игорь Северянин
Лида, ты — беззвучная Липковская. Лида, ты — хорошенькая девушка. Стройная, высокая, изящная, ты — сплошная хрупь, ты вся — улыбь. Только отчего же ты недолгая? Только отчего твое во льду ушко? Только для чего так много жемчуга? Милая, скорей его рассыпь! Русая и белая кузиночка, не идут тебе, поверь мне ландыши; Не идут тебе, поверь мне, лилии, — слишком ты для белаго — бела: Маки, розы нагло — оскорбительны, а лианы вьются, как змееныши; — Трудно обукетить лиф твой девичий, чтобы ты сама собой была. : Папоротник в блестках изумрудовых, снег фиольно-белый и оискренный, Пихтовые иглы эластичные — вот тебе единственный убор, Девушке со старческой улыбкою, замкнутой, но, точно солнце, искренней, Незаметно как-то умирающей, — как по ягоды идущей в бор:
Летним вечером
Илья Эренбург
Я приду к родимой, кинусь в ноги, Заору: "Бабы плачут в огороде Не к добру. Ты мне волосы обрезала, В соли омывала, Нежная! Любезная! Ты меня поймала! Пред тобой, пред барыней, Я дорожки мету. Как комарик, я Всё звеню на лету — Я влюблен! Влюблен! Тлею! Млею! Повздыхаю! Полетаю! Околею!"
Ей
Людмила Вилькина
Тяжёлый запах роз в моей темнице. Темница — комната. Придешь ли? Жду. Всё ало здесь, как в пламенном аду. Одна лежу в прозрачной власянице. Как подобает скованной Царице (А грех — предатель в жизненном саду) — Я телом лишь к ногам твоим паду, Моя душа в божественной деснице. Вот ты вошла, и шеи и груди Коснулась молча тонкими руками. Сестра моя, возлюбленная, жди… Мы падаем под жгучими волнами. Друг друга любим или славим страсть, Отрадно нам под знойным вихрем — пасть.
Но не тебе
Мирра Лохвицкая
В любви, как в ревности, не ведая предела,— Ты прав,— безжалостной бываю я порой, Но не с тобой, мой друг! С тобою я б хотела Быть ласковой и нежною сестрой. Сестрою ли?.. О, яд несбыточных мечтаний, Ты в кровь мою вошел и отравил ее! Из мрака и лучей, из странных сочетаний — Сплелося чувство странное мое. Не упрекай меня, за счастие мгновенья Другим, быть может, я страданья принесу, Но не тебе, мой друг!— тебе восторг забвенья И сладких слез небесную росу.
К музе
Петр Ершов
Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце прежних дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Опять я твой! Опять тебя зову я! Покой виновный мой забудь, И светлый день прощенья торжествуя, Благослови мой новый путь!Я помню дни, когда вдали от света Беспечно жизнь моя текла, Явилась ты с улыбкою привета И огнь небес мне в грудь влила. И вспыхнул он в младенческом мечтаньи, В неясных грезах, в чудных снах, И полных чувств живое излиянье — Речь мерная дрожала на устах. Рассеянно, с улыбкою спокойной, Я слушал прозы склад простой, Но весело, внимая тени стройной, Я хлопал в такт ребяческой рукой. Пришла пора, и юноша счастливый Узнал, что крылося в сердечной глубине; Я лиру взял рукой нетерпеливой, И первый звук ответил чудно мне. О, кто опишет наслажденье При первом чувстве силы в нас! Забилось сердце в восхищеньи И слезы брызнули из глаз! «Он твой — весь этот мир прекрасный! Бери его и в звуках отражай»! Ты сильный царь! С улыбкою всевластной Сердцами всех повелевай!»Внимая гордому сознанью, Послушный звук со струн летел, И речь лилась цветущей тканью, И вдохновеньем взор горел. Я жил надеждами богатый… Как вдруг, точа весь яд земли, Явились горькие утраты И в траур струны облекли. Напрасно в дни моей печали Срывал я с них веселый звук: Они про гибель мне звучали, И лира падала из рук. Прощайте ж, гордые мечтанья!.. И я цевницу положил Со стоном сжатого страданья На свежий дерн родных могил. Минули дни сердечной муки; Вздохнул я вольно в тишине. Но прежних дней живые звуки Мечтались мне в неясном сне.И вдруг — в венце высокого смиренья, Блистая тихою, пленительной красой, Как светлый ангел утешенья, Она явилась предо мной! Простой покров земной печали Ее воздушный стан смыкал; Уста любовию дышали И взор блаженство источал. И был тот взор — одно мгновенье, Блеснувший луч, мелькнувший сон; Но сколько в душу наслажденья, Но сколько жизни пролил он! ……………….. Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце новых дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Сойди ж ко мне! Обвей твоим дыханьем! Согрей меня небесной теплотой! Взволнуй мне грудь святым очарованьем! Я снова твой! Я снова твой! Я вновь беру забытую цевницу, Венком из роз, ликуя, обовью, И буду петь мою денницу, Мою звезду, любовь мою! Об ней одной с зарей востока В душе молитву засвечу, И, засыпая сном глубоко, Ее я имя прошепчу. И верю я, невинные желанья Мои исполнятся вполне: Когда-нибудь в ночном мечтаньи Мой ангел вновь предстанет мне. А может быть (сказать робею), Мой жаркий стих к ней долетит, И звук души, внушенный ею, В ее душе заговорит. И грудь поднимется высоко, И мглой покроются глаза, И на щеке, как перл востока, Блеснет нежданная слеза!..
Лиличка!
Владимир Владимирович Маяковский
Вместо письма Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде. Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил. Сегодня сидишь вот, сердце в железе. День еще — выгонишь, может быть, изругав. В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав. Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссеча́сь. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Все равно любовь моя — тяжкая гиря ведь — висит на тебе, куда ни бежала б. Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб. Если быка трудом уморят — он уйдет, разляжется в холодных водах. Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. Захочет покоя уставший слон — царственный ляжет в опожаренном песке. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем. Если б так поэта измучила, он любимую на деньги б и славу выменял, а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени. И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и су́етных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек... Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг.
Другие стихи этого автора
Всего: 275Доволен я своей судьбой…
Владислав Ходасевич
Доволен я своей судьбой. Всё – явь, мне ничего не снится. Лесок сосновый, молодой; Бежит бесенок предо мной; То хрустнет веточкой сухой, То хлюпнет в лужице копытце. Смолой попахивает лес, Русак перебежал поляну. Оглядывается мой бес. «Не бойся, глупый, не отстану: Вот так на дружеской ноге Придем и к бабушке Яге. Она наварит нам кашицы, Подаст испить своей водицы, Положит спать на сеновал. И долго, долго жить мы будем, И скоро, скоро позабудем, Когда и кто к кому пристал И кто кого сюда зазвал».
Душа поет, поет, поет…
Владислав Ходасевич
Душа поет, поет, поет, В душе такой расцвет, Какому, верно, в этот год И оправданья нет. В церквах — гроба, по всей стране И мор, и меч, и глад, — Но словно солнце есть во мне: Так я чему-то рад. Должно быть, это мой позор, Но что же, если вот — Душа, всему наперекор, Поет, поет, поет?
Голос Дженни
Владислав Ходасевич
А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах. ПушкинМой любимый, где ж ты коротаешь Сиротливый век свой на земле? Новое ли поле засеваешь? В море ли уплыл на корабле? Но вдали от нашего селенья, Друг мой бедный, где бы ни был ты, Знаю тайные твои томленья, Знаю сокровенные мечты. Полно! Для желанного свиданья, Чтобы Дженни вновь была жива, Горестные нужны заклинанья, Слишком безутешные слова. Чтоб явился призрак, еле зримый, Как звезды упавшей беглый след, Может быть, и в сердце, мой любимый, У тебя такого слова нет! О, не кличь бессильной, скорбной тени, Без того мне вечность тяжела! Что такое вечность? Это Дженни Видит сон родимого села. Помнишь ли, как просто мы любили, Как мы были счастливы вдвоем? Ах, Эдмонд, мне снятся и в могиле Наша нива, речка, роща, дом! Помнишь — вечер у скамьи садовой Наших деток легкие следы? Нет меня — дели с подругой новой День и ночь, веселье и труды! Средь живых ищи живого счастья, Сей и жни в наследственных полях. Я тебя земной любила страстью, Я тебе земных желаю благ. Февраль 1912
Луна
Владислав Ходасевич
Роберт Льюис Стивенсон. Перевод В. Ходасевича Лицо у луны как часов циферблат Им вор озарен, залезающий в сад, И поле, и гавань, и серый гранит, И город, и птичка, что в гнездышке спит. Пискливая мышь, и мяукающий кот, И пес, подвывающий там, у ворот, И нетопырь, спящий весь день у стены, — Как все они любят сиянье луны! Кому же милее дневное житье, — Ложатся в постель, чтоб не видеть ее: Смежают ресницы дитя и цветок, Покуда зарей не заблещет восток.
Мы
Владислав Ходасевич
Не мудростью умышленных речей Камням повелевал певец Орфей. Что прелесть мудрости камням земным? Он мудрой прелестью был сладок им. Не поучал Орфей, но чаровал — И камень дикий на дыбы вставал И шел — блаженно лечь у белых ног. Из груди мшистой рвался первый вздох. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Когда взрыдали тигры и слоны О прелестях Орфеевой жены — Из каменной и из звериной тьмы Тогда впервые вылупились — мы.
Гляжу на грубые ремесла…
Владислав Ходасевич
Гляжу на грубые ремесла, Но знаю твердо: мы в раю… Простой рыбак бросает весла И ржавый якорь на скамью. Потом с товарищем толкает Ладью тяжелую с песков И против солнца уплывает Далеко на вечерний лов. И там, куда смотреть нам больно, Где плещут волны в небосклон, Высокий парус трехугольный Легко развертывает он. Тогда встает в дали далекой Розовоперое крыло. Ты скажешь: ангел там высокий Ступил на воды тяжело. И непоспешными стопами Другие подошли к нему, Шатая плавными крылами Морскую дымчатую тьму. Клубятся облака густые, Дозором ангелы встают, — И кто поверит, что простые Там сети и ладьи плывут?
Новый год
Владислав Ходасевич
«С Новым годом!» Как ясна улыбка! «С Новым счастьем!» — «Милый, мы вдвоем!» У окна в аквариуме рыбка Тихо блещет золотым пером. Светлым утром, у окна в гостиной, Милый образ, милый голос твой… Поцелуй душистый и невинный… Новый год! Счастливый! Золотой! Кто меня счастливее сегодня? Кто скромнее шутит о судьбе? Что прекрасней сказки новогодней, Одинокой сказки — о тебе?
Памяти кота Мурра
Владислав Ходасевич
В забавах был так мудр и в мудростизабавен – Друг утешительный и вдохновитель мой! Теперь он в тех садах, за огненной рекой, Где с воробьем Катулл и с ласточкой Державин. О, хороши сады за огненной рекой, Где черни подлой нет, где в благодатной лени Вкушают вечности заслуженный покой Поэтов и зверей возлюбленные тени! Когда ж и я туда? Ускорить не хочу Мой срок, положенный земному лихолетью, Но к тем, кто выловлен таинственною сетью, Всё чаще я мечтой приверженной лечу.
Время легкий бисер нижет…
Владислав Ходасевич
Время легкий бисер нижет: Час за часом, день ко дню… Не с тобой ли сын мой прижит? Не тебя ли хороню? Время жалоб не услышит! Руки вскину к синеве,- А уже рисунок вышит На исколотой канве. 12 декабря 1907 Москва
Оставил дрожки у заставы…
Владислав Ходасевич
Оставил дрожки у заставы, Побрел пешком. Ну вот, смотри теперь: дубравы Стоят кругом. Недавно ведь мечтал: туда бы, В свои поля! Теперь несносны рощи, бабы И вся земля. Уж и возвышенным и низким По горло сыт, И только к теням застигийским Душа летит. Уж и мечта и жизнь — обуза Не по плечам. Умолкни, Парка. Полно, Муза! Довольно вам! 26 марта 1924 Рим
Петербург
Владислав Ходасевич
Напастям жалким и однообразным Там предавались до потери сил. Один лишь я полуживым соблазном Средь озабоченных ходил. Смотрели на меня – и забывали Клокочущие чайники свои; На печках валенки сгорали; Все слушали стихи мои. А мне тогда в тьме гробовой, российский. Являлась вестница в цветах. И лад открылся музикийский Мне в сногсшибательных ветрах. И я безумел от видений, Когда чрез ледяной канал, Скользя с обломанных ступеней, Треску зловонную таскал, И, каждый стих гоня сквозь прозу, Вывихивая каждую строку, Привил-таки классическую розу К советскому дичку.
Рай
Владислав Ходасевич
Вот, открыл я магазин игрушек: Ленты, куклы, маски, мишура… Я заморских плюшевых зверушек Завожу в витрине с раннего утра. И с утра толпятся у окошка Старички, старушки, детвора… Весело — и грустно мне немножко: День за днем, сегодня — как вчера, Заяц лапкой бьет по барабану, Бойко пляшут мыши впятером. Этот мир любить не перестану, Хорошо мне в сумраке земном! Хлопья снега вьются за витриной В жгучем свете желтых фонарей… Зимний вечер, длинный, длинный, длинный! Милый отблеск вечности моей! Ночь настанет — магазин закрою, Сосчитаю деньги (я ведь не спешу!) И, накрыв игрушки лёгкой кисеею, Все огни спокойно погашу. Долгий день припомнив, спать улягусь мирно, В колпаке заветном, — а в последнем сне Сквозь узорный полог, в высоте сапфирной Ангел златокрылый пусть приснится мне.