Ястреб
Я вне закона, ястреб гордый, вверху кружу. На ваши поднятые морды я вниз гляжу. Я вне закона, ястреб сизый, вверху парю. Вам, на меня глядящим снизу, я говорю:— Меня поставив вне закона, вы не учли: Сильнее вашего закона закон Земли. Закон Земли, закон Природы, закон Весов. Орлу и щуке пойте оды, прославьте сов! Хвалите рысь и росомаху, хорей, волков… А вы нас всех, единым махом,— в состав врагов, несущих смерть, забывших жалость, творящих зло… Но разве легкое досталось нам ремесло? Зачем бы льву скакать в погоне, и грызть, и бить? Траву и листья есть спокойней, чем лань ловить. Стальные когти хищной птицы и нос крючком, Чтоб манной кашкой мне кормиться и молочком? Чтобы клевать зерно с панели, как голубям? Иль для иной какой-то цели, не ясной вам? Так что же, бейте, где придется, вы нас, ловцов, Все против вас же обернется в конце концов! Для рыб, для птиц любой породы, для всех зверей Не ваш закон — закон Природы, увы, мудрей! Так говорю вам, ястреб-птица, вверху кружа. И кровь растерзанной синицы во мне свежа.
Похожие по настроению
Журавли
Александр Николаевич Радищев
Осень листы ощипала с дерев, Иней седой на траву упадал, Стадо тогда журавлей собралося, Чтоб прелететь в теплу, дальну страну, За море жить. Один бедный журавль, Нем и уныл, пригорюнясь сидел: Ногу стрелой перешиб ему ловчий. Радостный крик журавлей он не множит; Бодрые братья смеялись над ним. «Я не виновен, что я охромел, Нашему царству, как вы, помогал. Вам надо мной хохотать бы не должно, Ни презирать, видя бедство мое. Как мне лететь? Отымает возможность, Мужество, силу претяжка болезнь. Волны, несчастному, будут мне гробом. Ах, для чего не пресек моей жизни Ярый ловец!» — Между тем веет ветр, Стадо взвилося и скорым полетом За море вмиг прелететь поспешает. Бедный больной назади остается; Часто на листьях, пловущих в водах, Он отдыхает, горюет и стонет; Грусть и болезнь в нем все сердце снедают, Мешкав он много, летя помаленьку, Землю узрел, вожделенну душою, Ясное небо и тихую пристань. Тут всемогущий болезнь излечил, Дал жить в блаженстве в награду трудов,- Многи ж насмешники в воду упали. О вы, стенящие под тяжкою рукою Злосчастия и бед! Исполнены тоскою, Клянете жизнь и свет; Любители добра, ужель надежды нет? Мужайтесь, бодрствуйте и смело протекайте Сей краткой жизни путь. На он-пол поспешайте: Там лучшая страна, там мир вовек живет, Там юность вечная, блаженство там вас ждет.
Мыслителю
Алексей Жемчужников
Орел взмахнет могучими крылами И, вольный, отрешившись от земли, О немощных, влачащихся в пыли, Не думает, паря под небесами…Но, от мертвящей лжи освободясь И окрыленный мыслью животворной, Когда для сферы светлой и просторной Ты, возлетев, покинешь мрак и грязь;Когда почувствуешь, как после смрадной И долго угнетавшей тесноты Трепещет грудь от радости, и ты Вдыхаешь воздух чистый и прохладный,-О, ты начнешь невольно вспоминать О доле смертных, темной и ничтожной! Взирая сверху, будет невозможно Тебе, счастливому, не пожелать,Чтоб братьев, пресмыкающихся долу, Свет истины скорей освободил!.. Когда ж они, без воли и без сил, Не будут твоему внимать глаголу,-С высот своих ты властно им кричи! Окованных невежественным страхом, Заставь ты их расстаться с тьмой и с прахом И смелому полету научи!..
Раненый орел
Андрей Дементьев
Я к друзьям приехал в гости. Горы, воздух… Синий край. И над быстрой речкой мостик Что твоя дорога в рай. Здесь у речки Утром ранним Мы увидели орла. Кем-то был он подло ранен: В пятнах крови Полкрыла. Не за то ль орёл наказан, Что так верен небесам? Он смотрел зелёным глазом, Полным ненависти к нам. Мы с орлом вернулись к дому, Оказав владыке честь… Всё он понял по-другому, Отказался пить и есть. Мы снесли его к подножью, В голубую круговерть. В небо он взлететь не может, Может рядом умереть. Но, взглянув на нас без гнева, Он поднялся тяжело И пошел пешком на небо, Волоча свое крыло. Шёл орёл осиротело, Клювом мясо рвал с крыла, Будто выклевать хотел он Боль, что тоже в небо шла. Только там он может выжить Иль погибнуть в синеве… Он успел на память вышить Строчку красную в траве.
Не говори, что здесь свобода
Федор Сологуб
Не говори, что здесь свобода, И не хули моих вериг, — И над тобою, мать-природа, Мои законы Я воздвиг. Я начертал мои законы На каждом камне и стволе. Звени, ручей, лобзая склоны, Влачись по низменной земле. Ласкайся к змею золотому, Прозрачный пар, стремися ввысь, Но к лону тёмному, земному В свой срок послушно воротись. Простора нет для своеволья, — В свой срок и птицам, и цветам Я, жизнь им давший и раздолья, В земле успокоенье дам.
Серая птичка
Константин Бальмонт
О, серая птичка, с глазами печальными, черными, И с грудкою алой, точно в крови, — Не бейся о клетку, с углами ее, с прутьями железными, узорными, В клетке — живи Ты бьешься, ты бьешься Ужели еще ты не знаешь всемирной законности? Кто сеть расставляет, тот в клетке умеет держать. О, серая птичка, не бейся, подчинись непреклонности, Научись — даже в клетке, звенеть и дышать.
Последней стаи журавлей
Константин Романов
Последней стаи журавлей Под небом крики прозвучали. Сад облетел. Из-за ветвей Сквозят безжизненные дали.Давно скосили за рекой Широкий луг, и сжаты нивы. Роняя листья, над водой Грустят задумчивые ивы.В красе нетронутой своей Лишь озимь зеленеет пышно, Дразня подобьем вешних дней… — Зима, зима ползет неслышно!—Как знать. Невидимым крылом Уж веет смерть и надо мною… О, если б с радостным челом Отдаться в руки ей без бою;И с тихой, кроткою мольбой, Безропотно, с улыбкой ясной Угаснуть осенью безгласной Пред неизбежною зимой!
Птичья песня
Николай Николаевич Асеев
Борису Пастернаку Какую тебе мне лесть сплесть кривее, чем клюв у клеста? И как похвалить тебя, если дождем ты листы исхлестал? Мы вместе плясали на хатах безудержный танец щегла… И всех человеческих каторг нам вместе дорога легла. И мне моя жизнь не по нраву: в сороку, в синицу, в дрозда,- но впутаться в птичью ораву и — навеки вон из гнезда! Ты выщелкал щекоты счастья, ты иволгой вымелькал степь, меняя пернатое платье на грубую муку в холсте. А я из-за гор, из-за сосен, пригнувшись,- прицелился в ночь, и — слышишь ли?- эхо доносит на нас свой повторный донос. Ударь же звончей из-за лесу, изведавши все западни, чтоб снова рассвет тот белесый окрасился в красные дни!
Орёл
Николай Степанович Гумилев
Орёл летел все выше и вперед К Престолу Сил сквозь звездные преддверья, И был прекрасен царственный полет, И лоснились коричневые перья. Где жил он прежде? Может быть в плену, В оковах королевского зверинца, Кричал, встречая девушку-весну, Влюбленную в задумчивого принца. Иль, может быть, в берлоге колдуна, Когда глядел он в узкое оконце, Его зачаровала вышина И властно превратила сердце в солнце. Не все ль равно?! Играя и маня, Лазурное вскрывалось совершенство, И он летел три ночи и три дня И умер, задохнувшись от блаженства. Он умер, да! Но он не мог упасть, Войдя в круги планетного движенья. Бездонная внизу зияла пасть, Но были слабы силы притяженья. Лучами был пронизан небосвод, Божественно-холодными лучами, Не зная тленья, он летел вперед, Смотрел на звезды мертвыми очами. Не раз в бездонность рушились миры, Не раз труба архангела трубила, Но не была добычей для игры Его великолепная могила.
Журавль
Велимир Хлебников
На площади в влагу входящего угла, Где златом сияющая игла Покрыла кладбище царей Там мальчик в ужасе шептал: ей-ей! Смотри закачались в хмеле трубы — те! Бледнели в ужасе заики губы И взор прикован к высоте. Что? мальчик бредит наяву? Я мальчика зову. Но он молчит и вдруг бежит: — какие страшные скачки! Я медленно достаю очки. И точно: трубы подымали свои шеи Как на стене тень пальцев ворожеи. Так делаются подвижными дотоле неподвижные на болоте выпи Когда опасность миновала. Среди камышей и озерной кипи Птица-растение главою закивала. Но что же? скачет вдоль реки в каком-то вихре Железный, кисти руки подобный крюк. Стоя над волнами, когда они стихли, Он походил на подарок на память костяку рук! Часть к части, он стремится к вещам с неведомой еще силой Так узник на свидание стремится навстречу милой! Железные и хитроумные чертоги, в каком-то яростном пожаре, Как пламень возникающий из жара, На место становясь, давали чуду ноги. Трубы, стоявшие века, Летят, Движеньям подражая червяка игривей в шалости котят. Тогда части поездов с надписью «для некурящих» и «для служилых» Остов одели в сплетенные друг с другом жилы Железные пути срываются с дорог Движением созревших осенью стручков. И вот и вот плывет по волнам, как порог Как Неясыть иль грозный Детинец от берегов отпавшийся Тучков! О Род Людской! Ты был как мякоть В которой созрели иные семена! Чертя подошвой грозной слякоть Плывут восстанием на тя, иные племена! Из желез И меди над городом восстал, грозя, костяк Перед которым человечество и все иное лишь пустяк, Не более одной желёз. Прямо летящие, в изгибе ль, Трубы возвещают человечеству погибель. Трубы незримых духов се! поют: Змее с смертельным поцелуем была людская грудь уют. Злей не был и кощей Чем будет, может быть, восстание вещей. Зачем же вещи мы балуем? Вспенив поверхность вод Плывет наперекорь волне железно стройный плот. Сзади его раскрылась бездна черна, Разверсся в осень плод И обнажились, выпав, зерна. Угловая башня, не оставив глашатая полдня — длинную пушку, Птицы образует душку. На ней в белой рубашке дитя Сидит безумнее, летя. И прижимает к груди подушку. Крюк лазает по остову С проворством какаду. И вот рабочий, над Лосьим островом, Кричит безумный «упаду». Жукообразные повозки, Которых замысел по волнам молний сил гребет, В красные и желтые раскрашенные полоски, Птице дают становой хребет. На крыше небоскребов Колыхались травы устремленных рук. Некоторые из них были отягощением чудовища зоба В дожде летящих в небе дуг. Летят как листья в непогоду Трубы сохраняя дым и числа года. Мост который гиератическим стихом Висел над шумным городом, Обяв простор в свои кова, Замкнув два влаги рукава, Вот медленно трогается в путь С медленной походкой вельможи, которого обшита золотом грудь, Подражая движению льдины, И им образована птицы грудина. И им точно правит какой-то кочегар, И может быть то был спасшийся из воды в рубахе красной и лаптях волгарь, С облипшими ко лбу волосами И с богомольными вдоль щек из глаз росами. И образует птицы кисть Крюк, остаток от того времени, когда четверолапым зверем только ведал жисть. И вдруг бешеный ход дал крюку возница, Точно когда кочегар геростратическим желанием вызвать крушенье поезда соблазнится. Много — сколько мелких глаз в глазе стрекозы — оконные Дома образуют род ужасной селезенки. Зеленно грязный цвет ее исконный. И где-то внутри их просыпаясь дитя оттирает глазенки. Мотри! Мотри! дитя, Глаза, протри! У чудовища ног есть волос буйнее меха козы. Чугунные решетки — листья в месяц осени, Покидая место, чудовища меху дают ось они. Железные пути, в диком росте, Чудовища ногам дают легкие трубчатообразные кости. Сплетаясь змеями в крутой плетень, И длинную на город роняют тень. Полеты труб были так беспощадно явки Покрытые точками точно пиявки, Как новобранцы к месту явки Летели труб изогнутых пиявки, Так шея созидалась из многочисленных труб. И вот в союз с вещами летит поспешно труп. Строгие и сумрачные девы Летят, влача одежды, длинные как ветра сил напевы. Какая-то птица шагая по небу ногами могильного холма С восьмиконечными крестами Раскрыла далекий клюв И половинками его замкнула свет И в свете том яснеют толпы мертвецов В союз спешащие вступить с вещами. Могучий созидался остов. Вещи выполняли какой-то давнишний замысел, Следуя старинным предначертаниям. Они торопились, как заговорщики, Возвести на престол: кто изнемог в скитаниях, Кто обещал: «Я лалы городов вам дам и сел, Лишь выполните, что я вам возвещал». К нему слетались мертвецы из кладбищ И плотью одевали остов железный. Ванюша Цветочкин, то Незабудкин бишь Старушка уверяла: «он летит болезный». Изменники живых, Трупы злорадно улыбались, И их ряды, как ряды строевых, Над площадью желчно колебались. Полувеликан, полужуравель Он людом грозно правил, Он распростер свое крыло, как буря волокна Путь в глотку зверя предуказан был человечку, Как воздушинке путь в печку. Над готовым погибнуть полем. Узники бились головами в окна, Моля у нового бога воли. Свершился переворот. Жизнь уступила власть Союзу трупа и вещи. О человек! Какой коварный дух Тебе шептал убийца и советчик сразу, Дух жизни в вещи влей! Ты расплескал безумно разум. И вот ты снова данник журавлей. Беды обступали тебя снова темным лесом, Когда журавль подражал в занятиях повесам, Дома в стиле ренессанс и рококо, Только ягель покрывший болото. Он пляшет в небо высоко. В пляске пьяного сколота. Кто не умирал от смеха, видя, Какие выкидывает в пляске журавель коленца. Но здесь смех приобретал оттенок безумия, Когда видели исчезающим в клюве младенца. Матери выводили Черноволосых и белокурых ребят И, умирая, во взоре ждали. О дне от счастия лицо и концы уст зыбят. Другие, упав на руки, рыдали Старосты отбирали по жеребьевке детей — Так важно рассудили старшины И, набросав их, как золотистые плоды в глубь сетей, К журавлю подымали в вышины. Сквозь сетки ячейки Опускалась головка, колыхая шелком волос. Журавль, к людским пристрастись обедням, Младенцем закусывал последним. Учителя и пророки Учили молиться, о необоримом говоря роке. И крыльями протяжно хлопал И порой людишек скучно лопал. Он хохот клик вложил В победное «давлю». И, напрягая дуги, жил, Люди молились журавлю. Журавль пляшет звончее и гольче еще Он людские крылом разметает полчища, Он клюв одел остатками людского мяса. Он скачет и пляшет в припадке дикого пляса. Так пляшет дикарь под телом побежденного врага. О, эта в небо закинутая в веселии нога. Но однажды он поднялся и улетел в даль. Больше его не видали.
Песня Рябого
Владимир Семенович Высоцкий
На реке ль, на озере Работал на бульдозере, Весь в комбинезоне и в пыли, Вкалывал я до зари, Считал, что черви — козыри, Из грунта выколачивал рубли. Не судьба меня манила И не золотая жила, А широкая моя кость И природная моя злость. Мне ты не подставь щеки: Не ангелы мы — сплавщики, Недоступны заповеди нам… Будь ты хоть сам Бог Аллах, Зато я знаю толк в стволах И весело хожу по штабелям. Не судьба меня манила И не золотая жила, А широкая моя кость И природная моя злость.
Другие стихи этого автора
Всего: 107А горы сверкают своей белизной
Владимир Солоухин
Зима разгулялась над городом южным, По улице ветер летит ледяной. Промозгло и мутно, туманно и вьюжно… А горы сверкают своей белизной. Весной исчезают метели и стужа, Ложится на город немыслимый зной. Листва пропылилась. Как жарко, как душно… А горы сверкают своей белизной. Вот юноша, полон нетронутой силы, Ликует, не слышит земли под собой,- Наверно, девчонка его полюбила… А горы сверкают своей белизной. Мужчина сквозь город бредет через силу, Похоже, что пьяный, а может, больной. Он отдал ей все, а она изменила… А горы сверкают своей белизной. По теплой воде, по ручью дождевому Топочет мальчонка, такой озорной! Все дальше и дальше топочет от дому… А горы сверкают своей белизной.
Аргумент
Владимир Солоухин
О том, что мы сюда не прилетели С какой-нибудь таинственной звезды, Нам доказать доподлинно успели Ученых книг тяжелые пуды. Вопросы ставить, право, мало толку — На все готов осмысленный ответ. Все учтено, разложено по полкам, И не учтен лишь главный аргумент. Откуда в сердце сладкая тревога При виде звезд, рассыпанных в ночи? Куда нас манит звездная дорога И что внушают звездные лучи? Какая власть настойчиво течет к нам? Какую тайну знают огоньки? Зачем тоска, что вовсе безотчетна, И какова природа той тоски?
Безмолвна неба синева
Владимир Солоухин
Безмолвна неба синева, Деревья в мареве уснули. Сгорела вешняя трава В высоком пламени июля. Еще совсем недавно тут Туман клубился на рассвете, Но высох весь глубокий пруд, По дну пруда гуляет ветер. В степи поодаль есть родник, Течет в траве он струйкой ясной, Весь зной степной к нему приник И пьет, и пьет, но все напрасно: Ключа студеная вода Бежит, как и весной бежала. Неужто он сильней пруда: Пруд был велик, а этот жалок? Но подожди судить. Кто знает? Он только с виду мал и тих. Те воды, что его питают, Ты видел их? Ты мерил их?
Береза
Владимир Солоухин
В лесу еловом все неброско, Приглушены его тона. И вдруг белым-бела березка В угрюмом ельнике одна. Известно, смерть на людях проще. Видал и сам я час назад, Как начинался в дальней роще Веселый, дружный листопад. А здесь она роняет листья Вдали от близких и подруг. Как от огня, в чащобе мглистой Светло на сто шагов вокруг. И непонятно темным елям, Собравшимся еще тесней: Что с ней? Ведь вместе зеленели Совсем недавно. Что же с ней? И вот задумчивы, серьезны, Как бы потупив в землю взгляд, Над угасающей березой Они в молчании стоят.
Боги
Владимир Солоухин
По дороге лесной, по широкому лугу С дальнобойким ружьем осторожно иду. Шарит ствол по кустам, озирает округу, И пощаду в себе воплотив и беду. Путь от жизни до смерти мгновенья короче: Я ведь ловкий стрелок и без промаха бью. Для порхающих птиц и парящих и прочих Чем же я не похож на пророка Илью? Вот разгневаюсь я — гром и молния грянет. И настигнет стрела, и прощай синева… Вот я добрый опять (как бы солнце проглянет). Улетай себе, птица, оставайся жива. Только птицы хитры, улетают заране, Мол, на бога надейся, но лучше в кусты… И проходит гроза, никого не поранив. «Злой ты бог. Из доверия выбился ты!» Впрочем, вот для разрядки достаточный повод: На березе скворцы у скворечни своей; Белогрудая ласточка села на провод, Восхищенно глядит, хоть в упор ее бей. Так за что ж ее бить, за доверие, значит? Для того, чтоб она нелюдимой была, Та, что даже детишек от взгляда не прячет И гнездо у тебя над окошком свила? Ты ее не убьешь и пойдешь по дороге, Онемеет в стволе окаянный свинец… Пуще глаза, о, с громом и молнией, боги, Берегите доверие душ и сердец!
Бродячий актер Мануэл Агурто
Владимир Солоухин
В театре этом зрители уснули, А роли все известны наизусть. Здесь столько лиц и масок промелькнули, Что своего найти я не берусь. Меняются костюмы, букли, моды, На чувствах грим меняется опять. Мой выход в роли, вызубренной твердо, А мне другую хочется играть! Спектакль идет со странным перекосом, Хотя суфлеры в ярости рычат. Одни — все время задают вопросы, Другие на вопросы те — молчат. Ни торжества, ни страсти и ни ссоры, Тошна игры заигранная суть. Лишь иногда, тайком от режиссера, Своей удастся репликой блеснуть. Иди на сцену в утренней долине, Где журавли проносятся трубя, Где режиссера нету и в помине И только небо смотрит на тебя!
Букет
Владимир Солоухин
Я их как собирал? Колокольчик чтоб был к колокольчику, Василек к васильку И ромашка к ромашке была. Мне казалось, что будет красивей букет, Если только одни васильки, Или только одни колокольчики, Или только ромашки одни Соберутся головка к головке. Можно стебли подрезать и в воду поставить в стакан. Постепенно я понял, Что разных цветов сочетанье (Ярко-желтого с белым, Василькового с белым и желтым, Голубого с лиловым, Лилового с чуть розоватым) Может сделаться праздником летних полуденных красок, Может сделаться радостью. Надо немного условий: Просто капельку вкуса Или, может быть, капельку зренья — И букет обеспечен. Хватает в июне цветов! Так я их собирал. Но (Во всем виновата незрелость) Я наивно считал, Что простые, невзрачные травы (Это кажется нам, будто травы бывают невзрачны) Недостойны приблизиться К чистым, отборным и ясным, Собираемым мною в букет, удостоенным чести цветам. Обходил я пырей, Обходил я глухую крапиву, «Лисий хвост» обходил, и овсюг, и осот полевой, И пушицу, И колючий, Полыхающий пламенем ярым, Безобразный, бездарный татарник. Им, конечно, хотелось. А я говорил с укоризной: «Ну, куда вы? Вот ты, щавеля лопоухого стебель, Полюбуйсь на себя, ну куда ты годишься? Разве сор подметать? Ну, допустим, тебя я сорву…» И затем, Чтоб совсем уж растение это унизить, Я сорвал И приставил метельчатый стебель к букету, Чтобы вместе со мной все цветы на лугу посмеялись Сочетанью ужасному розовой «раковой шейки» И нелепой метелки. Но… Не смеялся никто. Даже больше того (что цветы!), я и сам не смеялся. Я увидел, как ожил, как вдруг засветился букет, Как ему не хватало Некрасивого, в сущности, длинного, грубого стебля. Я крапиву сорвал, Я приставил к букету крапиву! И — о чудо!— зеленая, мощная сочность крапивы Озарила цветы. А ее грубоватая сила Оттенила всю нежность соседки ее незабудки, Показала всю слабость малиновой тихой гвоздички, Подчеркнула всю тонкость, всю розовость «раковой шейки». Стебли ржи я срывал, чтоб торчали они из букета! И татарник срывал, чтоб симметрию к черту разрушить! И былинник срывал, чтобы мощи косматой добавить! И поставил в кувшин, И водой окатил из колодца, Чтобы влага дрожала, как после дождя проливного, Так впервые я создал Настоящий, Правдивый букет.
Бывает так
Владимир Солоухин
Бывает так: в неяркий день грибной Зайдешь в лесные дебри ненароком — И встанет лес иглистою стеной И загородит нужную дорогу. Я не привык сторонкой обходить Ни гордых круч, ни злого буерака. Коль начал жить, так прямо надо жить, Коль в лес пошел, так не пугайся мрака. Все мхи да топь, куда ни поверни; Где дом родной, как следует не знаю. И вот идешь, переступая пни Да ельник грудью прямо разрывая. Потом раздвинешь ветви, и в лицо Ударит солнце, теплое, земное. Поляна пахнет медом и пыльцой, Вода в ручье сосновой пахнет хвоей. Я тем, что долго путал, не кичусь, Не рад, что ноги выпачканы глиной. Но вышел я из путаницы чувств К тебе!.. В цвету любви моей долина!
В лесу
Владимир Солоухин
В лесу, посреди поляны, Развесист, коряжист, груб, Слывший за великана Тихо старился дуб.Небо собой закрыл он Над молодой березкой. Словно в темнице, сыро Было под кроной жесткой.Душной грозовой ночью Ударил в притихший лес, Как сталь топора отточен, Молнии синий блеск.Короткий, сухой и меткий, Был он как точный выстрел. И почернели ветки, И полетели листья.Дуб встрепенулся поздно, Охнул, упал и замер. Утром плакали сосны Солнечными слезами.Только березка тонкая Стряхнула росинки с веток, Расхохоталась звонко И потянулась к свету.
В своих сужденьях беспристрастны
Владимир Солоухин
В своих сужденьях беспристрастны Друзья, чье дело — сторона, Мне говорят: она прекрасна, Но, знаешь, очень холодна.Они тебя не разгадали, Тебя не поняли они. В твоих глазах, в студеной дали Я видел тайные огни.Еще мечты и чувства стройны И холодна твоя ладонь, Но дремлет страсть в тебе, спокойной, Как дремлет в дереве огонь.
Вдоль берегов Болгарии прошли мы
Владимир Солоухин
Вдоль берегов Болгарии прошли мы… Я все стоял на палубе, когда Плыла, плыла и проплывала мимо Ее холмов прибрежная гряда. Волнистая — повыше и пониже, Красивая — не надо ей прикрас. Еще чуть-чуть — дома, людей увижу, Еще чуть-чуть… И не хватает глаз!.. Гряда холмов туманится, синея, Какие там за нею города? Какие там селения за нею, Которых я не видел никогда? Так вот они, неведомые страны… Но там живут, и это знаю я, Мои друзья — Георгий и Лиляна, Митко и Блага — верные друзья. Да что друзья! Мне так отрадно верить, Что я чужим совсем бы не был тут. В любом селе, когда б сойти на берег, И хлеб и соль и братом назовут. Ах, капитан, торжественно и строго Произнеси командные слова. Привстанем здесь пред дальнею дорогой, В чужой Босфор легко ли уплывать! Корабль идет, и сердце заболело. И чайки так крикливы надо мной, Что будто не болгарские пределы, А родина осталась за кормой. Вдоль берегов Болгарии прошли мы, Я все стоял на палубе, пока Туманились, уже неразличимы, Быть может, берег, может, облака…
Верну я
Владимир Солоухин
Ревную, ревную, ревную. Одеться бы, что ли, в броню. Верну я, верну я, верну я Все, что нахватал и храню. Костры, полнолунья, прибои, И морем обрызганный торс, И платье твое голубое, И запах волны от волос. Весь твой, с потаенной улыбкой, Почти как у школьницы вид. Двухлетнюю странную зыбкость. (Под ложечкой холодит!) Ты нежность свою расточала? Возьми ее полный мешок! Качало, качало, качало Под тихий довольный смешок. От мая и до листопада Качель уносила, легка, От Суздаля до Ленинграда, От Ладоги до Машука. Прогретые солнцем причалы, Прогулки с усталостью ног… Возьми, убирайся. Сначала Начнется извечный урок. Все, все возвращается, чтобы На звезды не выть до зари, Возьми неразборчивый шепот И зубы с плеча убери. Я все возвращаю, ревную, Сполна, до последнего дня. Лишь мира уже не верну я, Такого, как был до меня.