Голуби, соколы, лебеди
Голуби, соколы, лебеди — редкие в доме друзья, вот что за тайной беседою нынче проведала я. Проворковали мне голуби, тронув ладони мои: — Только в любви наша молодость, молодость только в любви… Сокол окраину облака срезал точеным крылом: — Место оставь и для подвига в сердце упорном своем… Лебедь, летя с лебедицей, дали мои огласил: — Чашу с живою водицей ты по земле пронеси… Чаша моя переполнена, хватит ли силы поднять? Лебеди, соколы, голуби, не оставляйте меня.
Похожие по настроению
Приветствую вас, дни труда и вдохновенья
Алексей Апухтин
Приветствую вас, дни труда и вдохновенья! Опять блестя минувшей красотой, Являются мне жизни впечатленья И в ярких образах толпятся предо мной. Но, суетой вседневною объята, Моя душа порой глуха на этот зов И тщетно молит к прежнему возврата, И вырваться не может из оков… Так лебедь, занесенный в край безводный И с жизнью свыкшийся иной, Порою хочет, гордый и свободный, Лететь к стране своей родной… Но взор его потух, отяжелели крылья, И если удалось ему на миг взлететь,- То только чтоб свое почувствовать бессилье И песнь последнюю пропеть!
Взгляни на небо
Андрей Дементьев
— Взгляни на небо… Журавли летят… Хорошая примета, говорят. Мы снизу наблюдали их полёт. Они устало крыльями махали. — Где были вы? На Мальте иль в Сахаре? Вы слышите, как вас земля зовёт? Но странно журавли себя вели: Нарушив ряд, они сбивались в стаю, Кружились над землей, не улетая И снова удалялись от земли. Быть может, что-то волновало их? А может быть, им отдохнуть хотелось? Но на земле вожак не отвечал за них. Ему для неба требовалась смелость. И потому он показал пример — Клин заострил, опять войдя в доверье, И треугольник синеву обмерил, Как пашню обмеряет землемер. Уже давно не видно журавлей. Но журавли летят в душе твоей. В душе моей все журавли парят. Хорошая примета, говорят…
Крылья жизни
Дмитрий Веневитинов
На легких крылышках Летают ласточки; Но легче крылышки У жизни ветреной. Не знает в юности Она усталости И радость резвую Берет доверчиво К себе на крылия. Летит, любуется Прекрасной ношею… Но скоро тягостна Ей гостья милая; Устали крылышки, И радость резвую Она стряхает с них. Печаль ей кажется Не столь тяжелою, И, прихотливая, Печаль туманную Берет на крылия И вдаль пускается С подругой новою. Но крылья легкие Все болей, более Под ношей клонятся. И вскоре падает С них гостья новая, И жизнь усталая Одна, без бремени, Летит покойнее, Лишь только в крылиях, Едва заметные, От ношей брошенных Следы осталися – И отпечатались Лишь только в перышках Два цвета бледные: Немного светлого От резвой радости, Немного темного От гостьи сумрачной.
Если б легкой птицы
Иван Суриков
Если б легкой птицы Крылья я имела, В частый бы кустарник Я не полетела.Если б я имела Голос соловьиный, Я бы не носилась С песней над долиной.Я бы не летала На рассвете в поле Косарям усталым Петь о лучшей доле.Я бы не кружилась Вечером над хаткой, Чтоб ребенка песней Убаюкать сладкой.Нет! Я полетела б С песней в город дальний: Есть там дом обширный, Всех домов печальней.У стены высокой Ходят часовые: В окна смотрят люди Бледные, худые.Им никто не скажет Ласкового слова, — Только ветер песни Им поет сурово.От окна к другому Там бы я летала, Узников приветной Песней утешала.Я б им навевала Золотые грезы И из глаз потухших Вызывала слезы.Чтобы эти слезы Щеки их смочили, Полную печали Душу облегчили.
Журавли
Маргарита Агашина
Зима, как говорится, злится! Но где-то там, ещё вдали, летят серебряные птицы, седые птицы — журавли. Они летят дорогой длинной, путём, не знающим конца. Упрямым клином журавлиным они врезаются в сердца. И кличем, полным вешней новью, и каждой жилочкой в крыле, и той безудержной любовью, которой тесно на земле! Они прошли такие дали, они летели столько дней! Они, наверное, так устали, что и не думают о ней. Они встречали снег и слякоть, туманов липнущую сеть. Они поют — чтоб не заплакать. Они летят — чтоб долететь. И вдруг один вздохнул устало и начал падать тяжело. Но где-то рядом трепетало родное серое крыло. И он схватил последним взглядом цепочку вытянутых тел (а то крыло всё билось рядом!) и — не упал. И — долетел. …Они летят по всей России, седые птицы — журавли. Их треугольники косые весь белый свет пересекли. И перед первым снегопадом в тугую синь взовьются вновь. Они всю жизнь летают рядом, а это — больше, чем любовь.
Летят перелетные птицы
Михаил Исаковский
Летят перелетные птицы В осенней дали голубой, Летят они в жаркие страны, А я остаюся с тобой. А я остаюся с тобою, Родная навеки страна! Не нужен мне берег турецкий, И Африка мне не нужна. Немало я стран перевидел, Шагая с винтовкой в руке. И не было горше печали, Чем жить от тебя вдалеке. Немало я дум передумал С друзьями в далеком краю. И не было большего долга, Чем выполнить волю твою. Пускай утопал я в болотах, Пускай замерзал я на льду, Но если ты скажешь мне снова, Я снова все это пройду. Желанья свои и надежды Связал я навеки с тобой — С твоею суровой и ясной, С твоею завидной судьбой. Летят перелетные птицы Ушедшее лето искать. Летят они в жаркие страны, А я не хочу улетать, А я остаюся с тобою, Родная моя сторона! Не нужно мне солнце чужое, Чужая земля не нужна.
Ласточка
Николай Гнедич
Ласточка, ласточка, как я люблю твои вешние песни! Милый твой вид я люблю, как весна и живой и веселый! Пой, весны провозвестница, пой и кружись надо мною; Может быть, сладкие песни и мне напоешь ты на душу.Птица, любезная людям! ты любишь сама человека; Ты лишь одна из пернатых свободных гостишь в его доме; Днями чистейшей любви под его наслаждаешься кровлей; Дружбе его и свой маленький дом и семейство вверяешь, И, зимы лишь бежа, оставляешь дом человека. С первым паденьем листов улетаешь ты, милая гостья! Но куда? за какие моря, за какие пределы Странствуешь ты, чтоб искать обновления жизни прекрасной, Песней искать и любви, без которых жить ты не можешь? Кто по пустыням воздушным, досель не отгаданный нами, Путь для тебя указует, чтоб снова пред нами являться? С первым дыханьем весны ты являешься снова, как с неба, Песнями нас привечать с воскресеньем бессмертной природы. Хату и пышный чертог избираешь ты, вольная птица, Домом себе; но ни хаты жилец, ни чертога владыка Дерзкой рукою не может гнезда твоего прикоснуться, Если он счастия дома с тобой потерять не страшится. Счастье приносишь ты в дом, где приют нетревожный находишь, Божия птица, как набожный пахарь тебя называет: Он как священную птицу тебя почитает и любит (Так песнопевцев народы в века благочестия чтили). Кто ж, нечестивый, посмеет гнезда твоего прикоснуться — Дом ты его покидаешь, как бы говоря человеку: «Будь покровителем мне, но свободы моей не касайся!»Птица любови и мира, всех птиц ненавидишь ты хищных. Первая, криком тревожным — домашним ты птицам смиренным Весть подаешь о налете погибельном коршуна злого, Криком встречаешь его и до облак преследуешь криком, Часто крылатого хищника умысл кровавый ничтожа.Чистая птица, на прахе земном ты ног не покоишь, Разве на миг, чтоб пищу восхитить, садишься на землю. Целую жизнь, и поя и гуляя, ты плаваешь в небе, Так же легко и свободно, как мощный дельфин в океане. Часто с высот поднебесных ты смотришь на бедную землю; Горы, леса, города и все гордые здания смертных Кажутся взорам твоим не выше долин и потоков, — Так для взоров поэта земля и всё, что земное, В шар единый сливается, свыше лучом озаренный.Пой, легкокрылая ласточка, пой и кружись надо мною! Может быть, песнь не последнюю ты мне на душу напела.
Как за речкою
Римма Дышаленкова
Как за речкою, за речкою вещует соловей, соловейка, птичка певчая, тоску мою развей. Одинокой, не влюбленной хорошо одной луне. Обещай, что мил-миленочек воротится ко мне по-над речкой целый вечер слушать речи соловья, охорашивать мне плечи, ничего не говоря. Закружи ему головушку, соловушка шальной, чтобы скоро мой миленочек назвал меня женой.
Кормление голубя
Велимир Хлебников
Вы пили теплое дыхание голубки, И, вся смеясь, вы наглецом его назвали А он, вложив горбатый клюв в накрашенные губки И трепеща крылом, считал вас голубем? Едва ли! И стая иволог летела, Как треугольник зорь, на тело Скрывая сумраком бровей Зеркала утренних морей Те низко падали, как пение царей. За их сияющей соломой, Как воздухом погоды золотой, Порою вздрагивал знакомый Холма на землю лёт крутой. И голубя малиновые лапки В прическе пышной утопали. Он прилетел, осенне-зябкий. Он у товарищей в опале.
Голуби
Вероника Тушнова
Тусклый луч блестит на олове, мокрых вмятинах ковша… Чуть поваркивают голуби, белым веером шурша. Запрокидывают голову, брызжут солнечной водой, бродят взад-вперед по желобу тропкой скользкой и крутой. Бродят сонные и важные, грудки выгнуты в дугу, и блестят глаза их влажные, как брусника на снегу. Сад поник под зноем парящим, небо — синьки голубей… — Ты возьми меня в товарищи, дай потрогать голубей. — Верно, день тот был удачливым ты ответил: — Ладно, лезь… — Дребезжать ступеньки начали, загремела гулко жесть… Мне расти мальчишкой надо бы у мальчишек больше льгот… А на крыше — пекло адово, сквозь подошвы ноги жжет. Целый час с тобой стояли мы (неужели наяву?), птицы в небо шли спиралями, упирались в синеву… Воркованье голубиное, смятый ковш, в ковше — вода… А часы-то в детстве длинные — и такие же года. Кто их знал, что так прокатятся, птичьей стайкой отсверкав… Я ли это — в белом платьице, с белым голубем в руках?
Другие стихи этого автора
Всего: 83Унижение красоты
Римма Дышаленкова
Когда не удивляет красота живительно зеленого листа, когда тебя уже не потрясает река, что никогда не иссякает. И завязь, и налитый соком плод, и женщина, что сына принесет! Когда и сын — не сын, когда и брат — не брат, когда и дом — не дом, когда отец не свят, не милосердны дочка и сестра, жена не слышит твоего ребра… Когда случится униженье красоты, от ран и боли кем спасешься ты? Не даст лекарства одичалый лист, вода не напоит, не исцелит, отравлен нелюбовью, горький плод болезнь и разрушенье принесет. Унижен сын — ему отец не свят, унижен брат — уже не брат, а враг, и женщина, унижена в любви, возненавидит все пути твои… Тогда и рухнут связи и мосты. Да не случится униженье красоты.
Вдохновение
Римма Дышаленкова
Бегите от любви в работу, крушите монолиты скал, а в них — бетонно и бесплотно — ваш и возникнет идеал. Бросайте яростные краски, бросайте прямо в белый свет! И в них стремительно-прекрасный взойдет возлюбленной портрет. И встанет ночью в изголовье… Но лишь коснетесь вы его, он обернется горьким словом стихотворенья одного… И как ни странно откровение, я знаю, что ни говори: во всех стихиях вдохновение — преодоление любви.
И молнии били
Римма Дышаленкова
И молнии били, но мы приближались друг к другу. И лезвия их прижигали траву на тропе. Но мы одолели с тобой вековую разлуку, пусть будут и молнии в нашей безвинной судьбе. Послушные мы, не желаем стихии перечить. Минует огонь эту пядь беззащитной земли. Какие-то люди сердито идут нам навстречу, и тоже, как молнии, взгляды свои пронесли. Как трудно теперь, мой любимый, к тебе прикоснуться, вдруг молнии-люди над нашей любовью взовьются.
Уехал
Римма Дышаленкова
Уехал. Заштопать на сердце прореху, из страха, с размаха, судьбе на потеху, изведать далекое в далях скитание, изладить разлады, сыскать сострадание. Уехал! Вот умница, вот полководец: дожди иссушил, снегопады развеял. Теперь при такой чужестранной погоде дождаться тебя будет много труднее. А я поджидаю на облачке белом. Гляжу со слезами сквозь ветер косматый: — Ну, что ты наделал! Ах, что ты наделал, мятущийся и без вины виноватый?
Внезапная мудрость
Римма Дышаленкова
Невежды упорны. Беспечны глупцы. Буяны лелеют свою безрассудность. Но в горе, как в буре, все люди — пловцы, и всех настигает внезапная мудрость.
Четверостишия «Тише вы»
Римма Дышаленкова
Цикл стиховЗемляк Среди наших земляков он один у нас таков: он и к дружбе тяготеет, и к предательству готов. Гурман Вкушая дружбу, понял я, что очень вкусные друзья. Вкусил врага на ужин: враги намного хуже. Самохвал О, если б самохвал был само-хвал! Он требует моих, твоих похвал. Беда ли, что не стоит он того? Беда, что я вовсю хвалю его. Ханжа Он созерцал «Венеру» Тициана для выполненья государственного плана. Ревность Люблю родной завод. О, сколько бед в любви моей, сколь ревности и злости! Ко мне не ходит в гости мой сосед, я тоже не хожу к ревнивцу в гости. На пути к штампу Его назвали многогранным, и он доверчиво, как школьник, гранил себя весьма исправно и стал похож на треугольник. Мираж Реальный, будто новенький гараж, явился мне из воздуха мираж. — Уйди, мираж! — сказал я гаражу. Гараж в ответ: «Обижен, ухожу». Смешные нынче стали миражи, уж ты ему и слова не скажи. Дешевая продукция Наше промобъединение производит впечатление. Нет дешевле ничего впечатления того. Я и идея У меня в голове есть идея. Я идеей в идее владею. И случается проблеск иной, что идея владеет и мной. А на деле ни я, ни идея абсолютно ничем не владеем. История История, друзья мои, всегда правдива, история, друзья мои, всегда права. Об этом говорит всегда красноречиво чья-нибудь отрубленная голова. Парадокс Наука устраняет парадокс, художник парадоксы добывает. Но парадоксу это невдомек, ведь парадоксы истины не знают. Прекрасное и безобразное Уничтожая безобразное, прекрасное сбивалось с ног. — Но я люблю тебя, прекрасное, — шептал восторженно порок. Бессовестная статуя Когда бы у статуи совесть была, она бы сама с пьедестала сошла. Пошла бы, куда ее совесть велит, Но совести нет, вот она и стоит. Идеалист и материалист Спорят два философа устало, древний спор уму непостижим: — Это бог ведет людей к финалу! — Нет, мы сами к финишу бежим! Творчество Ученый паучок, философ и жуир, познал весь белый свет и весь подлунный мир, и взялся сотворить всемирную картину, но получилась только паутина. Дедукция Этот метод очень важен. Если вор — прокурор, то дедукция подскажет, что судья подавно вор. Ошибочно Ни матери не понял, ни отца, ни старика не видел, ни калеку и заявлял с улыбкой мудреца: «Ошибочно считаюсь человеком». Под каблуком Зачем ему семья и дом? Он жить привык под каблуком: любой каблук повыше ему заменит крышу. Трос От тяжести порвался трос и стал похожим на вопрос. Я тоже был надежным тросом, а стал язвительным вопросом. Стыдливый страус Обычный страус не стыдился от страха скрыться под песком, а этот от стыда прикрылся еще и фиговым листком. Гонение на влюбленных При всех эпохах и законах гоненье было на влюбленных. От страха за такую жизнь влюбленные перевелись. И правда, чем гонимым быть, уж лучше вовсе не любить. Дитя Идти боится по лесной дорожке, страшится муравья и конопли. Сторонится коровы и земли. Не ест ни молока и ни картошки. На Урале Далеко-далеко на Урале ящер с ящерицей проживали. Жили двести лет, а может, триста между хрусталей и аметистов. А теперь на шлаковых отвалах ящеров и ящериц не стало, да и бесполезных самоцветов на Урале тоже больше нету. Любитель тупика Зашел в тупик — доволен тупиком. Но в тупике возник родник. Вся жизнь ушла на битву с родником. А что ж тупик? Тупик теперь в болотце. А что ж родник? Как лился, так и льется.
Обсидиан
Римма Дышаленкова
На синем краю травостойной, душистой планеты и море похоже на солнце, и солнце похоже не ветер, и розы цветут, и кипит молодой виноград, и персики зреют, и груши усладой пьянят. Мы двое на море под парусом встречи-разлуки. И волны морские теплы, как любимые руки, и камни приморские влажно и нежно блестят, и губы то руки целуют, то пьют виноград. Но море уходит, и в камне возникли узоры, и в камень свернулось пространство беспечного моря: и море и суша, и роза и груша — теперь талисман, мерцающий камень в ладони, наверное, обсидиан?
Роза
Римма Дышаленкова
— Для кого цветешь в долине, роза? — спрашивал ревниво соловей. Отвечала красная нервозно: — Если можешь, пой повеселей! Ночь провел перед цветком прекрасным молодой взволнованный поэт: — Для кого цветешь ты, мне неясно? — Я цвету не для поэтов, нет… Утром рано подошел садовник, землю каменистую взрыхлил, поглядел на гордую любовно, безответно руки уронил. Но когда погасли в небе звезды, подступило море к берегам, и открылась раковина розы, и припало море к лепесткам. Море розу ласково качало, и, не помня больше ничего, роза и цвела и расцветала на плече у моря своего. Вся земля покрылась нежным цветом, в небе стали радуги гореть. Соловью, садовнику, поэту оставалось только песни петь…
Морские камешки
Римма Дышаленкова
Желтый, красный, снежно-вьюжный, круглый, плоский и овальный, перламутрово-жемчужный и орехово-миндальный… Что им моря бури-ветры? Знают камешки порядок: просто надобно при этом повернуться с боку на бок. Под палящим белым солнцем камню лучше не вертеться, надо преданно и ровно в очи солнышку глядеться. Не летать подобно птице, не мечтать подобно богу, если речка с гор примчится, уступить реке дорогу… Все познали, все видали, аккуратные такие. Разве молния ударит в эти камешки морские?
Окарина
Римма Дышаленкова
Все море полно совершенства и блеска, тревоги, любви, и я не таю удивленные, детские чувства свои. Малы, незначительны, необязательны, мы, может быть, с привкусом лжи, но лики людские, как волны морские, подвижны, свежи. Художник дельфинов из пепельной глины у моря лепил. И звук окарины из белых дельфинов над морем поплыл. Но звук окарины и белых дельфинов художник раздал по рублю. А губы художника в пепельной глине шептали: «Я море люблю. Я море люблю, переливы марины и профиль скалы Карадаг, но вот сотворяю из глины дельфинов, у нас, у людей, это так… В свиданиях с морем искать воскресений, молить о любви, о тех, кто вдали и вдали совершенен, но только — вдали».
Пески и храмы
Римма Дышаленкова
И люди будут, как песок. ПреданиеВ пустынях стоят маяки: священные, вечные храмы. Их кто-то поставил упрямый, там чистые бьют родники.Пустыня прекрасна, как смерть, прекрасен песок-разрушитель: заносит иную обитель, и вот уж обители нет!Но в храме — духовная сила, она все живое сплотила для жизни вокруг родника: оплот в этой бездне песка.Они равносильны пока: строитель и разрушитель, песок и живая обитель… но в мире все больше песка.
Святыня подвига
Римма Дышаленкова
Прошли пилоты — русский и узбек, звездой Чулпан сверкнула стюардесса. Висит в салоне девичий портрет, весенний, будто ветер поднебесный. Наш самолет летит в Кашкадарью, рабочий рейс на юг Узбекистана. — Что за портрет,- соседу говорю,- портреты в самолете — это странно! Сосед мой виноград перебирал, был удручен своим солидным весом. Тогда в салоне голос прозвучал, высокий голос юной стюардессы: «Товарищи, в этом самолете совершила свой подвиг стюардесса Надя Курченко. Во время полета по маршруту Сухуми — Батуми она преградила бандитам путь в кабину к пилотам. Надежда Курченко посмертно награждена орденом Красного Знамени. В салоне самолета — ее портрет. Эта реликвия является залогом безопасности нашего полета». Притихли дети, мой сосед забыл про сетку с виноградом, все пассажиры на портрет подняли трепетные взгляды. В салоне встала тишина. Одни моторы воздух режут. Нам улыбается она с портрета — Курченко Надежда. Летящая средь летных трасс неведомой бессмертной силой святыня подвига всех нас в который раз объединила. — Будь счастлива, звезда Чулпан, — мы повторяли после рейса. — Теперь наш рейс в Афганистан, — в ответ сказала стюардесса.