Версаль

По этой     дороге,         спеша во дворец, бесчисленные Людовики трясли    в шелках         золочёных каретц телес    десятипудовики. И ляжек     своих        отмахав шатуны, по ней,    марсельезой пропет, плюя на корону,         теряя штаны, бежал    из Парижа         Капет. Теперь    по ней       весёлый Париж гоняет    авто рассияв, — кокотки,     рантье, подсчитавший барыш, американцы       и я. Версаль.     Возглас первый: «Хорошо жили стервы!» Дворцы     на тыщи спален и зал — и в каждой      и стол         и кровать. Таких    вторых        и построить нельзя — хоть целую жизнь          воровать! А за дворцом,        и сюды            и туды, чтоб жизнь им        была           свежа, пруды,    фонтаны,         и снова пруды с фонтаном       из медных жаб. Вокруг,    в поощренье          жантильных манер, дорожки     полны статуями — везде Аполлоны,         а этих            Венер безруких, —       так целые уймы. А дальше —      жилья         для их Помпадурш — Большой Трианон          и Маленький. Вот тут    Помпадуршу          водили под душ, вот тут     помпадуршины спаленки. Смотрю на жизнь —           ах, как не нова! Красивость —        аж дух выматывает! Как будто      влип         в акварель Бенуа, к каким-то      стишкам Ахматовой. Я все осмотрел,         поощупал вещи. Из всей     красотищи этой мне   больше всего          понравилась трещина на столике      Антуанетты. В него    штыка революции             клин вогнали,     пляша под распевку, когда    санкюлоты          поволокли на эшафот      королевку. Смотрю,     а всё же —          завидные видики! Сады завидные —          в розах! Скорей бы      культуру          такой же выделки, но в новый,       машинный ро́змах! В музеи     вот эти         лачуги б вымести! Сюда бы —      стальной           и стекольный рабочий дворец         миллионной вместимости, — такой,    чтоб и глазу больно. Всем,    ещё имеющим           купоны               и монеты, всем царям —        ещё имеющимся —                 в назидание: с гильотины неба,          головой Антуанетты, солнце     покатилось           умирать на зданиях. Расплылась       и лип          и каштанов толпа, слегка    листочки ворся. Прозрачный       вечерний            небесный колпак закрыл     музейный Версаль.