Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Улица —     меж домами           как будто ров. Тротуары     пешеходов          расплескивают на асфальт. Пешеходы ругают         шоферов, кондукторов. Толкнут,     наступят,         отдавят,             свалят!

По Петровке —        ходят яро пары,     сжаты по-сардиньи. Легкомысленная пара, спрыгнув с разных тротуаров, снюхалась посередине. Он подымает кончик кепки, она     опускает бровки… От их        рукопожатий крепких — плотина         поперек Петровки. Сирене     хвост        нажал шофер, визжит     сирен        железный хор. Во-всю     автобусы ревут. Напрасен вой.        Напрасен гуд. Хоть разверзайся преисподняя, а простоят      до воскресения, вспоминая        прошлогоднее крымское землетрясение.

Охотный ряд.         Вторая сценка. Снимают      дряхленькую церковь. Плетенка из каких-то вех. Задрав седобородье вверх, стоят,     недвижно, как свеча, два довоенных москвича Разлив автомобильных лав, таких спугнуть        никак не суйся Стоят,     глядят, носы задрав, и шепчут:      «Господи Исусе…»

Картина третья.         Бытовая. Развертывается у трамвая. Обгоняя     ждущих —          рысью, рвясь,     как грешник рвется в рай, некто     воет кондуктриссе: «Черт…     Пусти! —         Пустой трамвай…» Протолкавшись между тетей, обернулся,      крыть готов… «Граждане!        Куда ж вы прете? Говорят вам —        нет местов!»

Поэтому     у меня, у старой газетной крысы, и язык не поворачивается              обвинять: ни шофера,         ни кондуктриссу. Уважаемые       дяди и тети! Скажите,      сделайте одолжение: Чего вы     нос       под автобус суете?! Чего вы     прете         против движения?!