Ода пешему ходу
1 В век сплошных скоропадских, Роковых скоростей — Слава стойкому братству Пешехожих ступней!
Все́утёсно, все́рощно, Прямиком, без дорог, Обивающих мощно Лишь природы — порог,
Дерзко попранный веком. (В век турбин и динам Только жить, что калекам!) …Но и мстящей же вам
За рекламные клейма На вскормившую грудь. — Нет, безногое племя, Даль — ногами добудь!
Слава толстым подмёткам, Сапогам на гвоздях, Ходокам, скороходкам — Божествам в сапогах!
Если есть в мире — ода Богу сил, богу гор — Это взгляд пешехода На застрявший мотор.
Сей ухмыл в пол-аршина, Просто — шире лица: Пешехода на шину Взгляд — что лопается!
Поглядите на чванством Распираемый торс! Паразиты пространства, Алкоголики вёрст —
Что сквозь пыльную тучу Рукоплещущих толп Расшибаются. — Случай? — Дури собственной — столб.
[BR]
[B]2[/B]
Вот он, грузов наспинных Бич, мечтателей меч! Красоту — как насильник С ног сшибающий: лечь!
Не ответит и ляжет — Как могила — как пласт, — Но лица не покажет И души не отдаст…
Ничего не отдаст вам Ни апрель, ни июль, — О безглазый, очкастый Лакированный нуль!
Между Зюдом и Нордом — Поставщик суеты! Ваши форды (рекорды Быстроты: пустоты),
Ваши Рольсы и Ройсы́ — Змея ветхая лесть! Сыне! Господа бойся, Ноги давшего — бресть.
Драгоценные куклы С Опера́ и Мадлэн, Вам бы тихие туфли Мертвецовы — взамен
Лакированных лодок. О, холодная ложь Манекенных колодок, Неступивших подошв!
Слава Господу в небе — Богу сил, Богу царств — За гранит и за щебень, И за шпат и за кварц,
Чистоганную сдачу Под копытом — кремня… И за то, что — ходячим Чудом — создал меня!
[BR]
[B]3[/B]
Дармоедством пресытясь, С шины — спешится внук. Пешеходы! Держитесь — Ног, как праотцы — рук.
Где предел для резины — Там простор для ноги. Не хватает бензину? Вздоху — хватит в груди!
Как поток жаждет прага, Так восторг жаждет — трат. Ничему, кроме шага, Не учите ребят!
По ручьям, по моррэнам, Дальше — нет! дальше — стой! Чтобы Альпы — коленом Знал, саванны — ступнёй.
Я костьми, други, лягу — За раскрытие школ! Чтоб от первого шага До последнего — шёл
Внук мой! отпрыск мой! мускул, Посрамивший Аид! Чтобы в царстве моллюсков — На своих-на двоих!
Похожие по настроению
Пешеход
Алексей Апухтин
Без волненья, без тревоги Он по жизненной дороге Всё шагает день и ночь, И тоски, его гнетущей, Сердце медленно грызущей, Он не в силах превозмочь.Те, что знали, что любили, Спят давно в сырой могиле; Средь неведомых равнин Разбрелися остальные — Жизни спутники былые… Он один, совсем один.Равнодушный и бесстрастный, Он встречает день прекрасный, Солнце только жжет его; Злая буря-непогода Не пугает пешехода, И не ждет он ничего.Мимо храма он проходит И с кладбища глаз не сводит, Смотрит с жадною тоской… Там окончится мученье, Там прощенье, примиренье, Там забвенье, там покой!Но, увы! не наступает Миг желанный… Он шагает День и ночь, тоской томим… Даже смерть его забыла, Даже вовремя могила Не открылась перед ним!
Путем всея земли
Анна Андреевна Ахматова
1 Прямо под ноги пулям, Расталкивая года, По январям и июлям Я проберусь туда… Никто не увидит ранку, Крик не услышит мой. — Меня — китежанку, Позвали домой. И гнались за мною Сто тысяч берез, Стеклянной стеною Струился мороз. У давних пожарищ Обугленный склад. «Вот пропуск, товарищ, Пустите назад…» И воин спокойно Отводит штык — Как пышно и знойно Тот остров возник: И красная глина, И яблочный сад… О, salve, Regina! Пылает закат. Тропиночка круто Взбиралась, дрожа. Мне надо кому-то Здесь руку пожать… Но хриплой шарманки Не слушаю стон. Не тот китежанке Послышался звон. 2 Окопы, окопы, — Заблудишься тут. От старой Европы Остался лоскут, Где в облаке дыма Горят города… И вот уже Крыма Темнеет гряда. Я плакальщиц стаю Веду за собой. О, тихого края Плащ голубой… Над мертвой медузой Смущенно стою; Здесь встретилась с Музой Ей клятву даю, Но громко смеется, Не верит: «Тебе ль?..» По капелькам льется Душистый апрель. И вот уже славы Высокий порог, Но голос лукавый Предостерег: «Сюда ты вернешься, Вернешься не раз, Но снова споткнешься О крепкий алмаз. Ты лучше бы мимо, Ты лучше б назад, Хулима, хвалима, В отеческий сад». 3 Вечерней порою Сгущается мгла. Пусть Гофман со мною Дойдёт до угла. Он знает, как гулок Задушенный крик И чей в переулок Забрался двойник. Ведь это не шутки, Что двадцать пять лет Мне видится жуткий Один силуэт. «Так, значит, направо? Вот здесь, за углом? Спасибо!» — Канава И маленький дом. Не знала, что месяц Во всё посвящён. С верёвочных лестниц Срывается он, Спокойно обходит Покинутый дом, Где ночь на исходе За круглым столом Гляделась в обломок Разбитых зеркал И в груде потёмок Зарезанный спал. 4 Чистейшего звука Высокая власть, Как будто разлука Натешилась всласть. Знакомые зданья Из смерти глядят — И будет свиданье Печальней стократ Всего, что когда-то Случилось со мной… Столицей распятой Иду я домой. 5 Черемуха мимо Прокралась, как сон. И кто-то: Цусима! Сказал в телефон. Скорее, скорее… Кончается срок: «Варяг» и «Кореец» Пошли на восток… Там ласточкой реет Старая боль, А дальше темнеет Форт Шаброль, — Как прошлого века Разрушенный склеп, Где старый калека Оглох и ослеп. Суровы и хмуры, Его сторожат С винтовками буры. Назад, назад! 6 Великую зиму Я долго ждала, Как белую схиму Ее приняла. И в легкие сани Спокойно сажусь… Я к вам, китежане, До ночи вернусь… За древней стоянкой Один переход. Теперь с китежанкой Никто не пойдет: Ни брат, ни соседка, Ни первый жених, — Лишь хвойная ветка Да солнечный стих, Оброненный нищим И поднятый мной… В последнем жилище Меня упокой.
Пешеход
Иннокентий Анненский
Без волненья, без тревоги Он по жизненной дороге Всё шагает день и ночь, И тоски, его гнетущей, Сердце медленно грызущей, Он не в силах превозмочь.Те, что знали, что любили, Спят давно в сырой могиле; Средь неведомых равнин Разбрелися остальные — Жизни спутники былые… Он один, совсем один.Равнодушный и бесстрастный, Он встречает день прекрасный, Солнце только жжет его; Злая буря-непогода Не пугает пешехода, И не ждет он ничего.Мимо храма он проходит И с кладбища глаз не сводит, Смотрит с жадною тоской… Там окончится мученье, Там прощенье, примиренье, Там забвенье, там покой!Но, увы! не наступает Миг желанный… Он шагает День и ночь, тоской томим… Даже смерть его забыла, Даже вовремя могила Не открылась перед ним!Февраль 1885
Педаль
Марина Ивановна Цветаева
Сколь пронзительная, столь же Сглаживающая даль. Дольше — дольше — дольше — дольше! Это — правая педаль. После жизненных радуший В смерть — заведомо не жаль. Глуше — глуше — глуше — глуше: Это — левая педаль. Памяти гудящий Китеж — Правая! Летейских вод Левую бери: глушитель Длителя перепоет. От участковых, от касто — вых — уставшая (заметь!) Жизнь не хочет жить… но часто Смерть не хочет умереть! Требует! Из всех безмясых Клавишей, разбитых в ряд. (Левою педалью гасят, Правою педалью длят…) Лязгает! Как змей из фальши Клавишей, разбитых в гуд… Дальше, дальше, дальше, дальше Правою педалью лгут!
Баллада о проходимке
Марина Ивановна Цветаева
Когда малюткою была — Шальной девчонкой полуголой — Не липла — Господу хвала! — Я к материнскому подолу. Нет, — через пни и частоколы — Сады ломать! — Коней ковать! — А по ночам — в чужие села: — «Пустите переночевать!» Расту — прямая как стрела. Однажды — день клонился долу — Под дубом — черный, как смола — Бродячий музыкант с виолой. Спят ……., спят цветы и пчелы… Ну словом — как сие назвать? Я женский стыд переборола: — «Пустите переночевать!» Мои бессонные дела! Кто не спрягал со мной глаголу: …….? Кого-то не звала В опустошительную школу? Ах, чуть закутаешься в полы Плаща — прощайте, рвань и знать! — Как по лбу — молотом тяжелым: — «Пустите переночевать!« Посылка: Вы, Ангелы вокруг Престола, И ты, младенческая Мать! Я так устала быть веселой, — Пустите переночевать!
Прохожий
Марина Ивановна Цветаева
Идешь, на меня похожий, Глаза устремляя вниз. Я их опускала — тоже! Прохожий, остановись! Прочти — слепоты куриной И маков набрав букет, Что звали меня Мариной, И сколько мне было лет. Не думай, что здесь — могила, Что я появлюсь, грозя... Я слишком сама любила Смеяться, когда нельзя! И кровь приливала к коже, И кудри мои вились... Я тоже была, прохожий! Прохожий, остановись! Сорви себе стебель дикий И ягоду ему вслед, — Кладбищенской земляники Крупнее и слаще нет. Но только не стой угрюмо, Главу опустив на грудь, Легко обо мне подумай, Легко обо мне забудь. Как луч тебя освещает! Ты весь в золотой пыли... — И пусть тебя не смущает Мой голос из-под земли.
Пешеход
Самуил Яковлевич Маршак
В пути с утра до первых звезд, От бурь не знает он защиты, Но много дней и много верст Его терпению открыты.Пронесся поезд перед ним, Прошел, стуча на каждой шпале, Оставив в небе редкий дым Да бледный след на тусклой стали.Звенит встревоженная тишь. Гудит смятенная дорога. Но он спокоен: ненамного Опередишь.
Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь
Владимир Владимирович Маяковский
Улица — меж домами как будто ров. Тротуары пешеходов расплескивают на асфальт. Пешеходы ругают шоферов, кондукторов. Толкнут, наступят, отдавят, свалят! По Петровке — ходят яро пары, сжаты по-сардиньи. Легкомысленная пара, спрыгнув с разных тротуаров, снюхалась посередине. Он подымает кончик кепки, она опускает бровки… От их рукопожатий крепких — плотина поперек Петровки. Сирене хвост нажал шофер, визжит сирен железный хор. Во-всю автобусы ревут. Напрасен вой. Напрасен гуд. Хоть разверзайся преисподняя, а простоят до воскресения, вспоминая прошлогоднее крымское землетрясение. Охотный ряд. Вторая сценка. Снимают дряхленькую церковь. Плетенка из каких-то вех. Задрав седобородье вверх, стоят, недвижно, как свеча, два довоенных москвича Разлив автомобильных лав, таких спугнуть никак не суйся Стоят, глядят, носы задрав, и шепчут: «Господи Исусе…» Картина третья. Бытовая. Развертывается у трамвая. Обгоняя ждущих — рысью, рвясь, как грешник рвется в рай, некто воет кондуктриссе: «Черт… Пусти! — Пустой трамвай…» Протолкавшись между тетей, обернулся, крыть готов… «Граждане! Куда ж вы прете? Говорят вам — нет местов!» Поэтому у меня, у старой газетной крысы, и язык не поворачивается обвинять: ни шофера, ни кондуктриссу. Уважаемые дяди и тети! Скажите, сделайте одолжение: Чего вы нос под автобус суете?! Чего вы прете против движения?!
Даешь автомобиль!
Владимир Владимирович Маяковский
Мы, пешеходы, шагаем пылью, где уж нам уж, где уж бедным лезть в карету в автомобилью, мчать на хребте на велосипедном. Нечего прибедниваться и пешком сопеть! У тебя — не в сон, а в быль — должен быть велосипед, быть автомобиль. Чтоб осуществилось дело твое и сказкой не могло казаться, товарищ, немедля купи заем, заем индустриализации. Слив в миллионы наши гроши, построим заводы автомашин. Нечего тогда пешеходному люду будет трепать подошвы: велосипеды и автомобили будут и в рассрочку, и дёшевы.
Человек пешком идет по земле
Владимир Солоухин
Человек пешком идет по земле, Вот сейчас он правую ногу Переставит еще на полметра вперед. А потом — еще на полметра вперед Переставит левую ногу. Метр — расстояние. Километр — расстояние. Шар земной — расстояние. Человек пешком по земле идет, Палкой стучит о дорогу.Человек на коне — врывается ветер в грудь. На гриве — ладонь. Но не грива стиснута — воля. Земля струится. Земля стремится. Про землю теперь забудь, Только грива коня, только ветер в грудь. Только скорость — чего же боле?!Человек — за рулем, между ним и землей — бетон. В моторе — сто двадцать дьяволов, шины круглы и крепки. Шуршанье встречного воздуха переходит в протяжный стон. Воля — в комке. Прямизна — в руке. В точку смотрят глаза из-под кожаной кепки. Видят глаза — стрелка дальше ста. Видят глаза — поворота знак. И летящий бетон, без конца и без края летящий. Он летит сквозь глаза и сквозь мозг, который устал. Хорошо, если б мир мелькать перестал. Но мелькают деревни, Леса мельтешат, Виадуки, Мосты, Человек, Забор, Корова, Барак Все чаще мелькают, все чаще, все чаще, все чаще.Человек — пилот. Человек, так сказать,— крылат. Десять тысяч теперь над землей (Над рекой, над сосной, над поляной лесной) — высота. Ничего не мелькает. Земля почти неподвижна. Земля округла, земля туманна, земля пуста. Нет земли — пустота! Десять тысяч теперь над землей высота: Ни тебе петуха, Ни тебе на работу гудка, Ни пенья, Ни смеха, Ни птичьего свиста не слышно.А человек между тем идет пешком по земле. Вот сейчас еще на полметра вперед Переставит он правую ногу. Он глядит, как травинка дождинку пьет. Он глядит, как пчела цветоножку гнет. Он глядит, как домой муравей ползет. Он глядит, как кузнец подкову кует. Он глядит, как машина пшеницу жнет. Как ручей течет. Как бревно над ручьем лежит. Жавороночья песня над ним дрожит. Человеку тепло. Он снимает кепку. Он куда-то идет по зеленой и доброй земле. Вот сейчас еще на полметра вперед Переставит он левую ногу… Метр — расстояние, Километр — расстояние, Шар земной — расстояние! Человек пешком по земле идет, Палкой стучит о дорогу.
Другие стихи этого автора
Всего: 1219Бабушке
Марина Ивановна Цветаева
Продолговатый и твердый овал, Черного платья раструбы… Юная бабушка! Кто целовал Ваши надменные губы? Руки, которые в залах дворца Вальсы Шопена играли… По сторонам ледяного лица Локоны, в виде спирали. Темный, прямой и взыскательный взгляд. Взгляд, к обороне готовый. Юные женщины так не глядят. Юная бабушка, кто вы? Сколько возможностей вы унесли, И невозможностей — сколько? — В ненасытимую прорву земли, Двадцатилетняя полька! День был невинен, и ветер был свеж. Темные звезды погасли. — Бабушка! — Этот жестокий мятеж В сердце моем — не от вас ли?..
Дружить со мной нельзя
Марина Ивановна Цветаева
Дружить со мной нельзя, любить меня – не можно! Прекрасные глаза, глядите осторожно! Баркасу должно плыть, а мельнице – вертеться. Тебе ль остановить кружащееся сердце? Порукою тетрадь – не выйдешь господином! Пристало ли вздыхать над действом комедийным? Любовный крест тяжел – и мы его не тронем. Вчерашний день прошел – и мы его схороним.
Имя твое, птица в руке
Марина Ивановна Цветаева
Имя твое — птица в руке, Имя твое — льдинка на языке. Одно-единственное движенье губ. Имя твое — пять букв. Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту. Камень, кинутый в тихий пруд, Всхлипнет так, как тебя зовут. В легком щелканье ночных копыт Громкое имя твое гремит. И назовет его нам в висок Звонко щелкающий курок. Имя твое — ах, нельзя! — Имя твое — поцелуй в глаза, В нежную стужу недвижных век. Имя твое — поцелуй в снег. Ключевой, ледяной, голубой глоток… С именем твоим — сон глубок.
Есть в стане моем — офицерская прямость
Марина Ивановна Цветаева
Есть в стане моём — офицерская прямость, Есть в рёбрах моих — офицерская честь. На всякую му́ку иду не упрямясь: Терпенье солдатское есть! Как будто когда-то прикладом и сталью Мне выправили этот шаг. Недаром, недаром черкесская талья И тесный реме́нный кушак. А зорю заслышу — Отец ты мой родный! — Хоть райские — штурмом — врата! Как будто нарочно для сумки походной — Раскинутых плеч широта. Всё может — какой инвалид ошалелый Над люлькой мне песенку спел… И что-то от этого дня — уцелело: Я слово беру — на прицел! И так моё сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром Скрежещет — корми-не корми! — Как будто сама я была офицером В Октябрьские смертные дни.
Овраг
Марина Ивановна Цветаева
[B]1[/B] Дно — оврага. Ночь — корягой Шарящая. Встряски хвой. Клятв — не надо. Ляг — и лягу. Ты бродягой стал со мной. С койки затхлой Ночь по каплям Пить — закашляешься. Всласть Пей! Без пятен — Мрак! Бесплатен — Бог: как к пропасти припасть. (Час — который?) Ночь — сквозь штору Знать — немного знать. Узнай Ночь — как воры, Ночь — как горы. (Каждая из нас — Синай Ночью...) [BR] [B]2[/B] Никогда не узнаешь, что́ жгу, что́ трачу — Сердец перебой — На груди твоей нежной, пустой, горячей, Гордец дорогой. Никогда не узнаешь, каких не—наших Бурь — следы сцеловал! Не гора, не овраг, не стена, не насыпь: Души перевал. О, не вслушивайся! Болевого бреда Ртуть... Ручьёвая речь... Прав, что слепо берешь. От такой победы Руки могут — от плеч! О, не вглядывайся! Под листвой падучей Сами — листьями мчим! Прав, что слепо берешь. Это только тучи Мчат за ливнем косым. Ляг — и лягу. И благо. О, всё на благо! Как тела на войне — В лад и в ряд. (Говорят, что на дне оврага, Может — неба на дне!) В этом бешеном беге дерев бессонных Кто-то на́смерть разбит. Что победа твоя — пораженье сонмов, Знаешь, юный Давид?
Пепелище
Марина Ивановна Цветаева
Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву… Поигравший с богемской гранью! Так зола засыпает зданья. Так метель заметает вехи… От Эдема — скажите, чехи! — Что осталося? — Пепелище. — Так Чума веселит кладбище!_ [B]* * *[/B] Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву — Объявивший — последний срок нам: Так вода подступает к окнам. Так зола засыпает зданья… Над мостами и площадями Плачет, плачет двухвостый львище… — Так Чума веселит кладбище! [B]* * *[/B] Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву — Задушивший без содроганья — Так зола засыпает зданья: — Отзовитесь, живые души! Стала Прага — Помпеи глуше: Шага, звука — напрасно ищем… — Так Чума веселит кладбище!
Один офицер
Марина Ивановна Цветаева
Чешский лесок — Самый лесной. Год — девятьсот Тридцать восьмой. День и месяц? — вершины, эхом: — День, как немцы входили к чехам! Лес — красноват, День — сине-сер. Двадцать солдат, Один офицер. Крутолобый и круглолицый Офицер стережет границу. Лес мой, кругом, Куст мой, кругом, Дом мой, кругом, Мой — этот дом. Леса не сдам, Дома не сдам, Края не сдам, Пяди не сдам! Лиственный мрак. Сердца испуг: Прусский ли шаг? Сердца ли стук? Лес мой, прощай! Век мой, прощай! Край мой, прощай! Мой — этот край! Пусть целый край К вражьим ногам! Я — под ногой — Камня не сдам! Топот сапог. — Немцы! — листок. Грохот желёз. — Немцы! — весь лес. — Немцы! — раскат Гор и пещер. Бросил солдат Один — офицер. Из лесочку — живым манером На громаду — да с револьвером! Выстрела треск. Треснул — весь лес! Лес: рукоплеск! Весь — рукоплеск! Пока пулями в немца хлещет Целый лес ему рукоплещет! Кленом, сосной, Хвоей, листвой, Всею сплошной Чащей лесной — Понесена Добрая весть, Что — спасена Чешская честь! Значит — страна Так не сдана, Значит — война Всё же — была! — Край мой, виват! — Выкуси, герр! …Двадцать солдат. Один офицер.
Март
Марина Ивановна Цветаева
Атлас — что колода карт: В лоск перетасован! Поздравляет — каждый март: — С краем, с паем с новым! Тяжек мартовский оброк: Земли — цепи горны — Ну и карточный игрок! Ну и стол игорный! Полны руки козырей: В ордена одетых Безголовых королей, Продувных — валетов. — Мне и кости, мне и жир! Так играют — тигры! Будет помнить целый мир Мартовские игры. В свои козыри — игра С картой европейской. (Чтоб Градчанская гора — Да скалой Тарпейской!) Злое дело не нашло Пули: дули пражской. Прага — что! и Вена — что! На Москву — отважься! Отольются — чешский дождь, Пражская обида. — Вспомни, вспомни, вспомни, вождь. — Мартовские Иды!
Есть на карте место
Марина Ивановна Цветаева
Есть на карте — место: Взглянешь — кровь в лицо! Бьется в муке крестной Каждое сельцо. Поделил — секирой Пограничный шест. Есть на теле мира Язва: всё проест! От крыльца — до статных Гор — до орльих гнезд — В тысячи квадратных Невозвратных верст — Язва. Лег на отдых — Чех: живым зарыт. Есть в груди народов Рана: наш убит! Только край тот назван Братский — дождь из глаз! Жир, аферу празднуй! Славно удалась. Жир, Иуду — чествуй! Мы ж — в ком сердце — есть: Есть на карте место Пусто: наша честь.
Барабан
Марина Ивановна Цветаева
По богемским городам Что бормочет барабан? — Сдан — сдан — сдан Край — без славы, край — без бою. Лбы — под серою золою Дум-дум-дум… — Бум! Бум! Бум! По богемским городам — Или то не барабан (Горы ропщут? Камни шепчут?) А в сердцах смиренных чешских- Гне — ва Гром: — Где Мой Дом? По усопшим городам Возвещает барабан: — Вран! Вран! Вран Завелся в Градчанском замке! В ледяном окне — как в рамке (Бум! бум! бум!) Гунн! Гунн! Гунн!
Германии
Марина Ивановна Цветаева
О, дева всех румянее Среди зеленых гор — Германия! Германия! Германия! Позор! Полкарты прикарманила, Астральная душа! Встарь — сказками туманила, Днесь — танками пошла. Пред чешскою крестьянкою — Не опускаешь вежд, Прокатываясь танками По ржи ее надежд? Пред горестью безмерною Сей маленькой страны, Что чувствуете, Германы: Германии сыны?? О мания! О мумия Величия! Сгоришь, Германия! Безумие, Безумие Творишь! С объятьями удавьими Расправится силач! За здравие, Моравия! Словакия, словачь! В хрустальное подземие Уйдя — готовь удар: Богемия! Богемия! Богемия! Наздар!
В сумерках
Марина Ивановна Цветаева
*На картину «Au Crepouscule» Paul Chabas в Люксембургском музее* Клане Макаренко Сумерки. Медленно в воду вошла Девочка цвета луны. Тихо. Не мучат уснувшей волны Мерные всплески весла. Вся — как наяда. Глаза зелены, Стеблем меж вод расцвела. Сумеркам — верность, им, нежным, хвала: Дети от солнца больны. Дети — безумцы. Они влюблены В воду, в рояль, в зеркала… Мама с балкона домой позвала Девочку цвета луны.