Человек пешком идет по земле
Человек пешком идет по земле, Вот сейчас он правую ногу Переставит еще на полметра вперед. А потом — еще на полметра вперед Переставит левую ногу. Метр — расстояние. Километр — расстояние. Шар земной — расстояние. Человек пешком по земле идет, Палкой стучит о дорогу.Человек на коне — врывается ветер в грудь. На гриве — ладонь. Но не грива стиснута — воля. Земля струится. Земля стремится. Про землю теперь забудь, Только грива коня, только ветер в грудь. Только скорость — чего же боле?!Человек — за рулем, между ним и землей — бетон. В моторе — сто двадцать дьяволов, шины круглы и крепки. Шуршанье встречного воздуха переходит в протяжный стон. Воля — в комке. Прямизна — в руке. В точку смотрят глаза из-под кожаной кепки. Видят глаза — стрелка дальше ста. Видят глаза — поворота знак. И летящий бетон, без конца и без края летящий. Он летит сквозь глаза и сквозь мозг, который устал. Хорошо, если б мир мелькать перестал. Но мелькают деревни, Леса мельтешат, Виадуки, Мосты, Человек, Забор, Корова, Барак Все чаще мелькают, все чаще, все чаще, все чаще.Человек — пилот. Человек, так сказать,— крылат. Десять тысяч теперь над землей (Над рекой, над сосной, над поляной лесной) — высота. Ничего не мелькает. Земля почти неподвижна. Земля округла, земля туманна, земля пуста. Нет земли — пустота! Десять тысяч теперь над землей высота: Ни тебе петуха, Ни тебе на работу гудка, Ни пенья, Ни смеха, Ни птичьего свиста не слышно.А человек между тем идет пешком по земле. Вот сейчас еще на полметра вперед Переставит он правую ногу. Он глядит, как травинка дождинку пьет. Он глядит, как пчела цветоножку гнет. Он глядит, как домой муравей ползет. Он глядит, как кузнец подкову кует. Он глядит, как машина пшеницу жнет. Как ручей течет. Как бревно над ручьем лежит. Жавороночья песня над ним дрожит. Человеку тепло. Он снимает кепку. Он куда-то идет по зеленой и доброй земле. Вот сейчас еще на полметра вперед Переставит он левую ногу… Метр — расстояние, Километр — расстояние, Шар земной — расстояние! Человек пешком по земле идет, Палкой стучит о дорогу.
Похожие по настроению
Уже давно иду я, утомленный
Алексей Жемчужников
Уже давно иду я, утомленный; И на небе уж солнце высоко; А негде отдохнуть в степи сожженной, И все еще до цели далеко. Объятая безмолвием и ленью, Кругом пустыня скучная лежит… Хоть ветер бы пахнул! Летучей тенью И облако на миг не освежит… Вперед, вперед! За степью безотрадной Зеленый сад, я знаю, ждет меня; Там я в тени душистой и прохладной Найду приют от пламенного дня; Там жизнию я наслаждаться буду, Беседуя с природою живой; И отдохну, и навсегда забуду Тоску пути, лежащего за мной…
Пешеход
Алексей Апухтин
Без волненья, без тревоги Он по жизненной дороге Всё шагает день и ночь, И тоски, его гнетущей, Сердце медленно грызущей, Он не в силах превозмочь.Те, что знали, что любили, Спят давно в сырой могиле; Средь неведомых равнин Разбрелися остальные — Жизни спутники былые… Он один, совсем один.Равнодушный и бесстрастный, Он встречает день прекрасный, Солнце только жжет его; Злая буря-непогода Не пугает пешехода, И не ждет он ничего.Мимо храма он проходит И с кладбища глаз не сводит, Смотрит с жадною тоской… Там окончится мученье, Там прощенье, примиренье, Там забвенье, там покой!Но, увы! не наступает Миг желанный… Он шагает День и ночь, тоской томим… Даже смерть его забыла, Даже вовремя могила Не открылась перед ним!
Дорога
Борис Леонидович Пастернак
То насыпью, то глубью лога, То по прямой за поворот Змеится лентою дорога Безостановочно вперед.По всем законам перспективы Эа придорожные поля Бегут мощеные извивы, Не слякотя и не пыля.Вот путь перебежал плотину, На пруд не посмотревши вбок, Который выводок утиный Переплывает поперек.Вперед то под гору, то в гору Бежит прямая магистраль, Как разве только жизни в пору Всё время рваться вверх и вдаль.Чрез тысячи фантасмагорий, И местности и времена, Через преграды и подспорья Несется к цели и она.А цель ее в гостях и дома — Всё пережить и всё пройти, Как оживляют даль изломы Мимоидущего пути.
Две дороги
Федор Глинка
I[/I] Тоскуя — полосою длинной, В туманной утренней росе, Вверяет эху сон пустынный Осиротелое шоссе… А там вдали мелькает струнка, Из-за лесов струится дым: То горделивая чугунка С своим пожаром подвижным. Шоссе поет про рок свой слезный: «Что ж это сделал человек?! Он весь поехал по железной, А мне грозит железный век!.. Давно ль красавицей дорогой Считалась общей я молвой? — И вот теперь сижу убогой И обездоленной вдовой. Где-где по мне проходит пеший; А там и свищет и рычит Заклепанный в засаде леший И без коней — обоз бежит…»
Ветер летит и стенает
Илья Эренбург
Ветер летит и стенает. Только ветер. Слышишь — пора. Отрекаюсь, трижды отрекаюсь От всего, чем я жил вчера. От того, кто мнился в земной пустыне, В легких сквозил облаках, От того, чье одно только имя Врачевало сны и века. Это не трепет воскрылий архангела, Не господь Саваоф гремит — Это плачет земля многопамятная Над своими лихими детьми. Сон отснился. Взыграло жестокое утро, Души пустыри оголя. О, как небо чуждо и пусто, Как черна родная земля! Вот мы сами паства и пастырь, Только земля нам осталась — На ней ведь любить, рожать, умирать. Трудным плугом, а после могильным заступом Ее черную грудь взрезать. Золотые взломаны двери, С тайны снята печать, Принимаю твой крест, безверье, Чтобы снова и снова алкать. Припадаю, лобзаю черную землю. О, как кратки часы бытия! Мать моя, светлая, бренная! Ты моя, ты моя, ты моя!
По дороге
Иван Суриков
Я въезжаю в деревню весенней порой — И леса и луга зеленеют; Всюду труд на полях, режут землю схой, Всюду взрытые пашни чернеют;И, над ними кружась, громко птицы звенят, В блеске вешнего дня утопая… И задумался я, тишиною объят: Мне припомнилась юность былая…И с глубокой тоской вспоминаю мои Позабытые прошлые годы… Много искренних чувств, много тёплой любви Я для жизни имел от природы.Но я всё растерял, очерствел я душой… Где моё дорогое былое? Редко светлое чувство, как луч золотой, Озарит моё сердце больное.Всё убито во мне суетой и нуждой, Всё закидано грязью столицы, В книге жизни моей нет теперь ни одной Освежающей душу страницы…И хотелось бы мне от тревог отдохнуть В тишине деревенской природы; На людей и на мир посветлее взглянуть, Как гляделось мне в прошлые годы.Но напрасно желанье мне душу гнетёт. Точно кроясь от быстрой погони, По дороге прямой всё вперёд и вперёд Мчат меня неустанные кони.
Горизонт
Михаил Светлов
Там, где небо встретилось с землёй, Горизонт родился молодой. Я бегу, желанием гоним. Горизонт отходит. Я за ним. Вон он за горой, a вот — за морем. Ладно, ладно, мы ещё поспорим! Я и погоне этой не устану, Мне здоровья своего не жаль, Будь я проклят, если не достану Эту убегающую даль! Все деревья заберу оттуда, Где живёт непойманное чудо, Всех зверей мгновенно приручу… Это будет, если я хочу! Я пущусь на хитрость, на обман, Сбоку подкрадусь… Но как обидно — На пути моём встаёт туман, И опять мне ничего не видно. Я взнуздал отличного коня — Горизонт уходит от меня. Я перескочил в автомобиль — Горизонта нет, а только пыль. Я купил билет на самолёт. Он теперь, наверно, не уйдёт! Ровно, преданно гудят моторы. Горизонта нет, но есть просторы! Есть поля, готовые для хлеба, Есть ещё не узнанное небо, Есть желание! И будь благословенна Этой каждой дали перемена!.. Горизонт мой! Ты опять далёк? Ну ещё, ещё, ещё рывок! Как преступник среди бела дня, Горизонт уходит от меня! Горизонт мой… Я ищу твой след, Я ловлю обманчивый изгиб. Может быть, тебя и вовсе нет? Может быть, ты на войне погиб? Мы — мои товарищи и я — Открываем новые края. С горечью я чувствую теперь, Сколько было на пути потерь! И пускай поднялись обелиски Над людьми, погибшими в пути, — Всё далёкое ты сделай близким, Чтоб опять к далёкому идти!
Наверх
Варлам Тихонович Шаламов
В пути на горную вершину, В пути почти на небеса Вертятся вслед автомашине И в облака плывут леса.И через горные пороги, Вводя нас молча в дом земной, Ландшафты грозные дорога Передвигает предо мной.Хребты сгибающая тяжесть На горы брошенных небес, Где тучи пепельные вяжут И опоясывают лес.Скелеты чудищ допотопных, Шестисотлетних тополей, Стоят толпой скалоподобной, Костей обветренных белей.Во мгле белеющие складки Гофрированной коры Годятся нам для плащ-палатки На случай грозовой поры.Все вдруг закроется пожаром, Огня дрожащего стеной, Или густым болотным паром, Или тумана пеленой.И наконец, на повороте Такая хлынет синева, Обнимет нас такое что-то, Чему не найдены слова.Что называем снизу небом, Кому в лицо сейчас глядим, Глядим восторженно и слепо, И скалы стелются под ним.А горный кряж, что под ногами, Могильной кажется плитой. Он — вправду склеп. В нем каждый камень Унижен неба высотой.
Еду я дорогой длинной
Вероника Тушнова
Еду я дорогой длинной… Незнакомые места. За плечами сумрак дымный замыкает ворота. Ельник сгорбленный, сивый спит в сугробах по грудь. Я возницу не спросила — далеко ль держим путь? Ни о чем пытать не стала,— все равно, все равно, пограничную заставу миновали давно. Позади пора неверья, горя, суеты людской. Спят деревни, деревья в тишине колдовской. В беспредельном хвойном море беглеца угляди… Было горе — нету горя,— позади! Позади! Русь лесная ликом древним светит мне там и тут, в тишину по снежным гребням сани валко плывут. Будто в зыбке я качаюсь, засыпаю без снов… Возвращаюсь, возвращаюсь под родимый кров.
Дорога
Яков Петрович Полонский
Глухая степь — дорога далека, Вокруг меня волнует ветер поле, Вдали туман — мне грустно поневоле, И тайная берет меня тоска. Как кони ни бегут — мне кажется, лениво Они бегут. В глазах одно и то ж — Все степь да степь, за нивой снова нива. — Зачем, ямщик, ты песни не поешь? И мне в ответ ямщик мой бородатый: — Про черный день мы песню бережем. — Чему ж ты рад? — Недалеко до хаты — Знакомый шест мелькает за бугром. И вижу я: навстречу деревушка, Соломой крыт стоит крестьянский двор, Стоят скирды. — Знакомая лачужка, Жива ль она, здорова ли с тех пор? Вот крытый двор. Покой, привет и ужин Найдет ямщик под кровлею своей. А я устал — покой давно мне нужен; Но нет его… Меняют лошадей. Ну-ну, живей! Долга моя дорога — Сырая ночь — ни хаты, ни огня — Ямщик поет — в душе опять тревога — Про черный день нет песни у меня.
Другие стихи этого автора
Всего: 107А горы сверкают своей белизной
Владимир Солоухин
Зима разгулялась над городом южным, По улице ветер летит ледяной. Промозгло и мутно, туманно и вьюжно… А горы сверкают своей белизной. Весной исчезают метели и стужа, Ложится на город немыслимый зной. Листва пропылилась. Как жарко, как душно… А горы сверкают своей белизной. Вот юноша, полон нетронутой силы, Ликует, не слышит земли под собой,- Наверно, девчонка его полюбила… А горы сверкают своей белизной. Мужчина сквозь город бредет через силу, Похоже, что пьяный, а может, больной. Он отдал ей все, а она изменила… А горы сверкают своей белизной. По теплой воде, по ручью дождевому Топочет мальчонка, такой озорной! Все дальше и дальше топочет от дому… А горы сверкают своей белизной.
Аргумент
Владимир Солоухин
О том, что мы сюда не прилетели С какой-нибудь таинственной звезды, Нам доказать доподлинно успели Ученых книг тяжелые пуды. Вопросы ставить, право, мало толку — На все готов осмысленный ответ. Все учтено, разложено по полкам, И не учтен лишь главный аргумент. Откуда в сердце сладкая тревога При виде звезд, рассыпанных в ночи? Куда нас манит звездная дорога И что внушают звездные лучи? Какая власть настойчиво течет к нам? Какую тайну знают огоньки? Зачем тоска, что вовсе безотчетна, И какова природа той тоски?
Безмолвна неба синева
Владимир Солоухин
Безмолвна неба синева, Деревья в мареве уснули. Сгорела вешняя трава В высоком пламени июля. Еще совсем недавно тут Туман клубился на рассвете, Но высох весь глубокий пруд, По дну пруда гуляет ветер. В степи поодаль есть родник, Течет в траве он струйкой ясной, Весь зной степной к нему приник И пьет, и пьет, но все напрасно: Ключа студеная вода Бежит, как и весной бежала. Неужто он сильней пруда: Пруд был велик, а этот жалок? Но подожди судить. Кто знает? Он только с виду мал и тих. Те воды, что его питают, Ты видел их? Ты мерил их?
Береза
Владимир Солоухин
В лесу еловом все неброско, Приглушены его тона. И вдруг белым-бела березка В угрюмом ельнике одна. Известно, смерть на людях проще. Видал и сам я час назад, Как начинался в дальней роще Веселый, дружный листопад. А здесь она роняет листья Вдали от близких и подруг. Как от огня, в чащобе мглистой Светло на сто шагов вокруг. И непонятно темным елям, Собравшимся еще тесней: Что с ней? Ведь вместе зеленели Совсем недавно. Что же с ней? И вот задумчивы, серьезны, Как бы потупив в землю взгляд, Над угасающей березой Они в молчании стоят.
Боги
Владимир Солоухин
По дороге лесной, по широкому лугу С дальнобойким ружьем осторожно иду. Шарит ствол по кустам, озирает округу, И пощаду в себе воплотив и беду. Путь от жизни до смерти мгновенья короче: Я ведь ловкий стрелок и без промаха бью. Для порхающих птиц и парящих и прочих Чем же я не похож на пророка Илью? Вот разгневаюсь я — гром и молния грянет. И настигнет стрела, и прощай синева… Вот я добрый опять (как бы солнце проглянет). Улетай себе, птица, оставайся жива. Только птицы хитры, улетают заране, Мол, на бога надейся, но лучше в кусты… И проходит гроза, никого не поранив. «Злой ты бог. Из доверия выбился ты!» Впрочем, вот для разрядки достаточный повод: На березе скворцы у скворечни своей; Белогрудая ласточка села на провод, Восхищенно глядит, хоть в упор ее бей. Так за что ж ее бить, за доверие, значит? Для того, чтоб она нелюдимой была, Та, что даже детишек от взгляда не прячет И гнездо у тебя над окошком свила? Ты ее не убьешь и пойдешь по дороге, Онемеет в стволе окаянный свинец… Пуще глаза, о, с громом и молнией, боги, Берегите доверие душ и сердец!
Бродячий актер Мануэл Агурто
Владимир Солоухин
В театре этом зрители уснули, А роли все известны наизусть. Здесь столько лиц и масок промелькнули, Что своего найти я не берусь. Меняются костюмы, букли, моды, На чувствах грим меняется опять. Мой выход в роли, вызубренной твердо, А мне другую хочется играть! Спектакль идет со странным перекосом, Хотя суфлеры в ярости рычат. Одни — все время задают вопросы, Другие на вопросы те — молчат. Ни торжества, ни страсти и ни ссоры, Тошна игры заигранная суть. Лишь иногда, тайком от режиссера, Своей удастся репликой блеснуть. Иди на сцену в утренней долине, Где журавли проносятся трубя, Где режиссера нету и в помине И только небо смотрит на тебя!
Букет
Владимир Солоухин
Я их как собирал? Колокольчик чтоб был к колокольчику, Василек к васильку И ромашка к ромашке была. Мне казалось, что будет красивей букет, Если только одни васильки, Или только одни колокольчики, Или только ромашки одни Соберутся головка к головке. Можно стебли подрезать и в воду поставить в стакан. Постепенно я понял, Что разных цветов сочетанье (Ярко-желтого с белым, Василькового с белым и желтым, Голубого с лиловым, Лилового с чуть розоватым) Может сделаться праздником летних полуденных красок, Может сделаться радостью. Надо немного условий: Просто капельку вкуса Или, может быть, капельку зренья — И букет обеспечен. Хватает в июне цветов! Так я их собирал. Но (Во всем виновата незрелость) Я наивно считал, Что простые, невзрачные травы (Это кажется нам, будто травы бывают невзрачны) Недостойны приблизиться К чистым, отборным и ясным, Собираемым мною в букет, удостоенным чести цветам. Обходил я пырей, Обходил я глухую крапиву, «Лисий хвост» обходил, и овсюг, и осот полевой, И пушицу, И колючий, Полыхающий пламенем ярым, Безобразный, бездарный татарник. Им, конечно, хотелось. А я говорил с укоризной: «Ну, куда вы? Вот ты, щавеля лопоухого стебель, Полюбуйсь на себя, ну куда ты годишься? Разве сор подметать? Ну, допустим, тебя я сорву…» И затем, Чтоб совсем уж растение это унизить, Я сорвал И приставил метельчатый стебель к букету, Чтобы вместе со мной все цветы на лугу посмеялись Сочетанью ужасному розовой «раковой шейки» И нелепой метелки. Но… Не смеялся никто. Даже больше того (что цветы!), я и сам не смеялся. Я увидел, как ожил, как вдруг засветился букет, Как ему не хватало Некрасивого, в сущности, длинного, грубого стебля. Я крапиву сорвал, Я приставил к букету крапиву! И — о чудо!— зеленая, мощная сочность крапивы Озарила цветы. А ее грубоватая сила Оттенила всю нежность соседки ее незабудки, Показала всю слабость малиновой тихой гвоздички, Подчеркнула всю тонкость, всю розовость «раковой шейки». Стебли ржи я срывал, чтоб торчали они из букета! И татарник срывал, чтоб симметрию к черту разрушить! И былинник срывал, чтобы мощи косматой добавить! И поставил в кувшин, И водой окатил из колодца, Чтобы влага дрожала, как после дождя проливного, Так впервые я создал Настоящий, Правдивый букет.
Бывает так
Владимир Солоухин
Бывает так: в неяркий день грибной Зайдешь в лесные дебри ненароком — И встанет лес иглистою стеной И загородит нужную дорогу. Я не привык сторонкой обходить Ни гордых круч, ни злого буерака. Коль начал жить, так прямо надо жить, Коль в лес пошел, так не пугайся мрака. Все мхи да топь, куда ни поверни; Где дом родной, как следует не знаю. И вот идешь, переступая пни Да ельник грудью прямо разрывая. Потом раздвинешь ветви, и в лицо Ударит солнце, теплое, земное. Поляна пахнет медом и пыльцой, Вода в ручье сосновой пахнет хвоей. Я тем, что долго путал, не кичусь, Не рад, что ноги выпачканы глиной. Но вышел я из путаницы чувств К тебе!.. В цвету любви моей долина!
В лесу
Владимир Солоухин
В лесу, посреди поляны, Развесист, коряжист, груб, Слывший за великана Тихо старился дуб.Небо собой закрыл он Над молодой березкой. Словно в темнице, сыро Было под кроной жесткой.Душной грозовой ночью Ударил в притихший лес, Как сталь топора отточен, Молнии синий блеск.Короткий, сухой и меткий, Был он как точный выстрел. И почернели ветки, И полетели листья.Дуб встрепенулся поздно, Охнул, упал и замер. Утром плакали сосны Солнечными слезами.Только березка тонкая Стряхнула росинки с веток, Расхохоталась звонко И потянулась к свету.
В своих сужденьях беспристрастны
Владимир Солоухин
В своих сужденьях беспристрастны Друзья, чье дело — сторона, Мне говорят: она прекрасна, Но, знаешь, очень холодна.Они тебя не разгадали, Тебя не поняли они. В твоих глазах, в студеной дали Я видел тайные огни.Еще мечты и чувства стройны И холодна твоя ладонь, Но дремлет страсть в тебе, спокойной, Как дремлет в дереве огонь.
Вдоль берегов Болгарии прошли мы
Владимир Солоухин
Вдоль берегов Болгарии прошли мы… Я все стоял на палубе, когда Плыла, плыла и проплывала мимо Ее холмов прибрежная гряда. Волнистая — повыше и пониже, Красивая — не надо ей прикрас. Еще чуть-чуть — дома, людей увижу, Еще чуть-чуть… И не хватает глаз!.. Гряда холмов туманится, синея, Какие там за нею города? Какие там селения за нею, Которых я не видел никогда? Так вот они, неведомые страны… Но там живут, и это знаю я, Мои друзья — Георгий и Лиляна, Митко и Блага — верные друзья. Да что друзья! Мне так отрадно верить, Что я чужим совсем бы не был тут. В любом селе, когда б сойти на берег, И хлеб и соль и братом назовут. Ах, капитан, торжественно и строго Произнеси командные слова. Привстанем здесь пред дальнею дорогой, В чужой Босфор легко ли уплывать! Корабль идет, и сердце заболело. И чайки так крикливы надо мной, Что будто не болгарские пределы, А родина осталась за кормой. Вдоль берегов Болгарии прошли мы, Я все стоял на палубе, пока Туманились, уже неразличимы, Быть может, берег, может, облака…
Верну я
Владимир Солоухин
Ревную, ревную, ревную. Одеться бы, что ли, в броню. Верну я, верну я, верну я Все, что нахватал и храню. Костры, полнолунья, прибои, И морем обрызганный торс, И платье твое голубое, И запах волны от волос. Весь твой, с потаенной улыбкой, Почти как у школьницы вид. Двухлетнюю странную зыбкость. (Под ложечкой холодит!) Ты нежность свою расточала? Возьми ее полный мешок! Качало, качало, качало Под тихий довольный смешок. От мая и до листопада Качель уносила, легка, От Суздаля до Ленинграда, От Ладоги до Машука. Прогретые солнцем причалы, Прогулки с усталостью ног… Возьми, убирайся. Сначала Начнется извечный урок. Все, все возвращается, чтобы На звезды не выть до зари, Возьми неразборчивый шепот И зубы с плеча убери. Я все возвращаю, ревную, Сполна, до последнего дня. Лишь мира уже не верну я, Такого, как был до меня.