Богомольное

Большевики                    надругались над верой православной. В храмах-клубах —                           словесные бои. Колокола без языков —                                   немые словно. По божьим престолам                                  похабничают воробьи. Без веры               и нравственность ищем напрасно. Чтоб нравственным быть —                                          кадилами вей. Вот Мексика, например,                                   потому и нравственна, что прут             богомолки                              к вратам церквей. Кафедраль —                   богомольнейший из монашьих                                                            институтцев.

Брат «Notre Dame’a»                              на площади, —                                                    а около, запружена народом,                              «Площадь Конституции», в простонародии —                             «Площадь Со́кола». Блестящий                 двенадцатицилиндровый                                                       Пакард остановил шофер,                            простоватый хлопец. — Стой, — говорит, —                                помолюсь пока… — донна Эсперанца Хуан-де-Лопец. Нету донны                  ни час, ни полтора. Видно, замолилась.                              Веровать так веровать. И снится шоферу —                             донна у алтаря. Парит          голубочком                            душа шоферова. А в кафедрале                       безлюдно и тихо: не занято               в соборе                            ни единого стульца. С другой стороны                           у собора —                                          выход сразу         на четыре гудящие улицы. Донна Эсперанца                            выйдет как только, к донне             дон распаленный кинется. За угол!             Улица «Изабелла Католика», а в этой улице —                         гостиница на гостинице. А дома —               растет до ужина свирепость мужина. У дона Лопеца терпенье лопается. То крик,             то стон испускает дон. Гремит            по квартире                               тигровый соло: — На восемь частей разрежу ее! — И, выдрав из уса                         в два метра волос, он пробует                 сабли своей остриё. — Скажу ей:                  «Ина́че, сеньора, лягте-ка! Вот этот             кольт                       ваш сожитель до гроба!» — И в пумовой ярости                              — все-таки практика! — сбивает             с бутылок                             дюжину пробок. Гудок в два тона —                             приехала донна. Еще       и рев               не успел уйти за кактусы                  ближнего поля, а у шоферских                       виска и груди нависли             клинок и пистоля. — Ответ или смерть!                               Не вертеть вола! Чтоб донна                  не могла                                запираться, ответь немедленно,                              где была жена моя               Эсперанца? — — О дон-Хуан!                    В вас дьяволы зло́бятся. Не гневайте                    божью милость. Донна Эсперанца                            Хуан-де-Лопец сегодня            усердно                         молилась.