6 Монахинь

Воздев    печеные        картошки личек, черней,    чем негр,        не видавший бань, шестеро благочестивейших католичек влезло    на борт        парохода «Эспань». И сзади     и спереди          ровней, чем веревка. Шали,    как с гвоздика,           с плеч висят, а лица    обвила        белейшая гофрировка, как в пасху      гофрируют           ножки поросят. Пусть заполнится годами             жизни квота — стоит    только        вспомнить это диво, раздирает      рот        зевота шире Мексиканского залива. Трезвые,     чистые,         как раствор борной, вместе,     эскадроном, садятся есть. Пообедав, сообща          скрываются в уборной. Одна зевнула —            зейвают шесть. Вместо известных           симметричных мест, где у женщин выпуклость, —              у этих выем: в одной выемке —          серебряный крест, в другой — медали          со Львом               и с Пием. Продрав глазенки          раньше, чем можно, — в раю    (ужо!)       отоспятся лишек, — оркестром без дирижера шесть дорожных         вынимают              евангелишек. Придешь ночью — сидят и бормочут. Рассвет в розы — бормочут, стервозы! И днем,     и ночью, и в утра, и в полдни сидят    и бормочут,          дуры господни. Если ж    день      чуть-чуть          помрачнеет с виду, сойдут в кабину,         12 галош наденут вместе         и снова выйдут, и снова     идет       елейный скулёж. Мне б    язык испанский!            Я б спросил, взъяренный: — Ангелицы,       попросту            ответ поэту дайте — если    люди вы,       то кто ж           тогда              воро̀ны? А если    вы вороны,         почему вы не летаете? Агитпропщики!        не лезьте вон из кожи. Весь земной       обревизуйте шар. Самый     замечательный безбожник не придумает        кощунственнее шарж! Радуйся, распятый Иисусе, не слезай      с гвоздей своей доски, а вторично явишься —            сюда               не суйся — всё равно:      повесишься с тоски!