К Пушкину из его нетопленной комнаты
К тебе зашел согреть я душу; Но ты теперь, быть может, Грушу К неистовой груди прижал И от восторга стиснул зубы, Иль Оленьку целуешь в губы И кудри Хлои разметал; Или с прелестной бледной Лилой Сидишь и в сладостных глазах, В ее улыбке томной, милой, Во всех задумчивых чертах Ее печальный рок читаешь И бури сердца забываешь В ее тоске, в ее слезах. Мечтою легкой за тобою Моя душа унесена И, сладострастия полна, Целует Олю, Лилу, Хлою! А тело между тем сидит, Сидит и мерзнет на досуге: Там ветер за дверьми свистит, Там пляшет снег в холодной вьюге; Здесь не тепло; но мысль о друге, О страстном, пламенном певце, Меня ужели не согреет? Ужели жар не проалеет На голубом моем лице? Нет! над бумагой костенеет Стихотворящая рука… Итак, прощайте вы, пенаты Сей братской, но не теплой хаты, Сего святого уголка, Где сыну огненного Феба, Любимцу, избраннику неба, Не нужно дров, ни камелька; Но где поэт обыкновенный, Своим плащом непокровенный, И с бедной Музой бы замерз, Заснул бы от сей жизни тленной И очи, в рай перенесенный, Для вечной радости отверз!
Похожие по настроению
К Батюшкову
Александр Сергеевич Пушкин
Философ резвый и пиит, Парнасский счастливый ленивец, Харит изнеженный любимец, Наперсник милых аонид, Почто на арфе златострунной Умолкнул, радости певец? Ужель и ты, мечтатель юный, Расстался с Фебом наконец? Уже с венком из роз душистых, Меж кудрей вьющихся, златых, Под тенью тополов ветвистых, В кругу красавиц молодых, Заздравным не стучишь фиалом, Любовь и Вакха не поешь, Довольный счастливым началом, Цветов парнасских вновь не рвешь; Не слышен наш Парни российский!.. Пой, юноша, — певец тиисский В тебя влиял свой нежный дух. С тобою твой прелестный друг, Лилета, красных дней отрада: Певцу любви любовь награда. Настрой же лиру. По струнам Летай игривыми перстами, Как вешний зефир по цветам, И сладострастными стихами, И тихим шепотом любви Лилету в свой шалаш зови. И звезд ночных при бледном свете, Плывущих в дальней вышине, В уединенном кабинете, Волшебной внемля тишине, Слезами счастья грудь прекрасной, Счастливец милый, орошай; Но, упоен любовью страстной, И нежных муз не забывай; Любви нет боле счастья в мире: Люби — и пой ее на лире. Когда ж к тебе в досужный час Друзья, знакомые сберутся, И вины пенные польются, От плена с треском свободясь — Описывай в стихах игривых Веселье, шум гостей болтливых Вокруг накрытого стола, Стакан, кипящий пеной белой, И стук блестящего стекла. И гости дружно стих веселый, Бокал в бокал ударя в лад, Нестройным хором повторят. Поэт! в твоей предметы воле, Во звучны струны смело грянь, С Жуковским пой кроваву брань И грозну смерть на ратном поле. И ты в строях ее встречал, И ты, постигнутый судьбою, Как росс, питомцем славы пал! Ты пал, и хладною косою Едва скошенный, не увял!.. Иль, вдохновенный Ювеналом, Вооружись сатиры жалом, Подчас прими ее свисток, Рази, осмеивай порок, Шутя, показывай смешное И, если можно, нас исправь. Но Тредьяковского оставь В столь часто рушимом покое. Увы! довольно без него Найдем бессмысленных поэтов, Довольно в мире есть предметов, Пера достойных твоего! Но что!.. цевницею моею, Безвестный в мире сем поэт, Я песни продолжать не смею. Прости — но помни мой совет: Доколе, музами любимый, Ты пиэрид горишь огнем, Доколь, сражен стрелой незримой, В подземный ты не снидешь дом, Мирские забывай печали, Играй: тебя младой Назон, Эрот и грации венчали, А лиру строил Аполлон.
На смерть Шиллера
Александр Востоков
Куда сокрылся ты, божественный С твоим огнем животворным! Оставил ли оный кому? Чьи ныне смелые персты тронут Твою орфическую лиру, Услаждение ушес и радость сердца? И кто обует твой котурн, Сущую обувь аттических муз, Мельпомены и Талии, Иначе зовомых: Сильная, поучительная Истина Небесная, пленяющая Красота! Ах! с самого неба К чадам земли ты послан был, Да не падут они духом, Утешителем быть и крепким вождем И сладким пророком изящности! И ты свершил свое послание: Ни краткость дней твоих, ни гоненье тиранов, Не воспятили тебе, о гений, Щедро излить из разжженного небом сердца То, Чего многие веки Ждали, Чего многим векам Не дано чувствовать. Блаженна Германия, родившая тебя, И язык тевтонов, Его же ты объизяществовал и увековечил, — Ты, и предтечи твои, Виланд и Гете, Славный триумвират! Когда Клопшток, Серафимскими владеяй крилами, Скрывался в парении горнем, Тогда Виланд, путем дольним ликуя, Тевтонскую музу по цветам Эллады Ко храму Граций повел. Гете собственные ей показал цветы, Прекрасные и благоуханные; Явился Шиллер, Факел неся Прометеев, И в каждый цветок Душу влиял. Творения Шиллера Будут цвести в веках, Как в аере любезное солнце. Но где он сам? Сей ум исполинский Истаял ли от рокового дыхания смерти, Как холм снегу От вешних Зефиров? Сие огневместилище чувств (увы нам бедным!) Червями снедаемо; Сей сосуд амврозии Сокрушен и попран тлением! Но чувства где теперь? Куда пролиялась амврозия? Не поверю, не поверю, Чтоб божественное было преходяще: Ты здравствуешь, Шиллер! Так, — здравствуй, здравствуй на небесах, Где простираются к тебе объятия днесь Любви ненарушимой, И дивномысленную открывают беседу С вожделенным пришельцем Оные Духи славы, Всякую тамо отложши зависть, Эсхил, и Эврипид с Софоклом, Корнель с Расином, И Шекспир.
К А.С. Пушкину
Антон Антонович Дельвиг
Как? житель гордых Альп, над бурями парящий, Кто кроет солнца лик развернутым крылом, Услыша под скалой ехидны свист шипящий, Раздвинул когти врозь и оставляет гром? Тебе ль, младой вещун, любимец Аполлона, На лиру звучную потоком слезы лить, Дрожать пред завистью и, под косою Крона Склоняся, дар небес в безвестности укрыть? Нет, Пушкин, рок певцов — бессмертье, не забвенье, Пускай Армениус, ученьем напыщен, В архивах роется и пишет рассужденье, Пусть в академиях почетный будет член, Но он глупец — и с ним умрут его творенья! Ему ли быть твоих гонителем даров? Брось на него ты взор, взор грозного презренья, И в малый сонм вступи божественных певцов. И радостно тебе за Стиксом грянут лиры, Когда отяготишь собою ты молву! И я, простой певец Либера и Темиры, Пред Фебом преклоня молящую главу, С благоговением ему возжгу куренье И воспою: «Хвала, кто с нежною душой, Тобою посвящен, о Феб, на песнопенье, За гением своим прямой идет стезей!» Что зависть перед ним, ползущая змеею, Когда с богами он пирует в небесах? С гремящей лирою, с любовью молодою Он Крона быстрого и не узрит в мечтах. Но невзначай к нему в обитель постучится Затейливый Эрот младенческой рукой, Хор смехов и харит в приют певца слетится, И слава с громкою трубой.
Пушкин в Кишиневе
Борис Корнилов
Здесь привольно воронам и совам, Тяжело от стянутых ярем, Пахнет душным Воздухом, грозовым – Недовольна армия царем. Скоро загреметь огромной вьюге, Да на полстолетия подряд, – то в Тайном обществе на юге О цареубийстве говорят. Заговор, переворот И эта Молния, летящая с высот. Ну кого же, Если не поэта, Обожжет, подхватит, понесет? Где равнинное раздолье волку, Где темны просторы и глухи, – Переписывают втихомолку Запрещенные его стихи. И они по спискам и по слухам, От негодования дрожа, Были песнью, Совестью И духом Славного навеки мятежа. Это он, Пораненный судьбою, Рану собственной рукой зажал. Никогда не дорожил собою, Воспевая мстительный кинжал. Это он О родине зеленой Находил любовные слова, – Как начало пламенного льва. Злом сопровождаемый И сплетней – И дела и думы велики, – Неустанный, Двадцатидвухлетний, Пьет вино И любит балыки. Пасынок романовской России. Дни уходят ровною грядой. Он рисует на стихах босые Ноги молдаванки молодой. Милый Инзов, Умудренный старец, Ходит за поэтом по пятам, Говорит, в нотацию ударясь, Сообразно старческим летам. Но стихи, как раньше, наготове, Подожжен – Гори и догорай, – И лавина африканской крови И кипит И плещет через край. Сотню лет не выбросить со счета. В Ленинграде, В Харькове, В Перми Мы теперь склоняемся – Почета Нашего волнение прими. Мы живем, Моя страна – громадна, Светлая и верная навек. Вам бы через век родиться надо, Золотой, Любимый человек. Вы ходили чащею и пашней, Ветер выл, пронзителен и лжив… Пасынок на родине тогдашней, Вы упали, срока не дожив. Подлыми увенчаны делами Люди, прославляющие месть, Вбили пули в дула шомполами, И на вашу долю пуля есть. Чем отвечу? Отомщу которым, Ненависти страшной не тая? Неужели только разговором Ненависть останется моя? За окном светло над Ленинградом, Я сижу за письменным столом. Ваши книги-сочиненья рядом Мне напоминают о былом. День ударит об землю копытом, Смена на посту сторожевом. Думаю о вас, не об убитом, А всегда о светлом, О живом. Всё о жизни, Ничего о смерти, Всё о слове песен и огня… Легче мне от этого, Поверьте, И простите, дорогой, меня.
Дом-музей
Давид Самойлов
Заходите, пожалуйста. Это Стол поэта. Кушетка поэта. Книжный шкаф. Умывальник. Кровать. Это штора — окно прикрывать. Вот любимое кресло. Покойный Был ценителем жизни спокойной. Это вот безымянный портрет. Здесь поэту четырнадцать лет. Почему-то он сделан брюнетом. (Все ученые спорят об этом.) Вот позднейший портрет — удалой. Он писал тогда оду «Долой» И был сослан за это в Калугу. Вот сюртук его с рваной полой — След дуэли. Пейзаж «Под скалой». Вот начало «Послания к другу». Вот письмо: «Припадаю к стопам…» Вот ответ: «Разрешаю вернуться…» Вот поэта любимое блюдце, А вот это любимый стакан. Завитушки и пробы пера. Варианты поэмы «Ура!» И гравюра: «Врученье медали». Повидали? Отправимся дале. Годы странствий. Венеция. Рим. Дневники. Замечанья. Тетрадки. Вот блестящий ответ на нападки И статья «Почему мы дурим». Вы устали? Уж скоро конец. Вот поэта лавровый венец — Им он был удостоен в Тулузе. Этот выцветший дагерротип — Лысый, старенький, в бархатной блузе Был последним. Потом он погиб. Здесь он умер. На том канапе, Перед тем прошептал изреченье Непонятное: «Хочется пе…» То ли песен. А то ли печенья? Кто узнает, чего он хотел, Этот старый поэт перед гробом! Смерть поэта — последний раздел. Не толпитесь перед гардеробом..
На смерть няни А.С. Пушкина
Николай Языков
Я отыщу тот крест смиренный, Под коим, меж чужих гробов, Твой прах улегся, изнуренный Трудом и бременем годов. Ты не умрешь в воспоминаньях О светлой юности моей, И в поучительных преданьях Про жизнь поэтов наших дней.Там, где на дол с горы отлогой Разнообразно сходит бор В виду реки и двух озер И нив с извилистой дорогой, Где, древним садом окружен, Господский дом уединенный Дряхлеет, памятник почтенный Елисаветиных времен,-Нас, полных юности и вольных, Там было трое: два певца, И он, краса ночей застольных, Кипевший силами бойца; Он, после кинувший забавы, Себе избравший ратный путь, И освятивший в поле славы Свою студенческую грудь.Вон там — обоями худыми Где-где прикрытая стена, Пол нечиненный, два окна И дверь стеклянная меж ними; Диван под образом в углу, Да пара стульев; стол украшен Богатством вин и сельских брашен, И ты, пришедшая к столу!Мы пировали. Не дичилась Ты нашей доли — и порой К своей весне переносилась Разгоряченною мечтой; Любила слушать наши хоры, Живые звуки чуждых стран, Речей напоры и отпоры, И звон стакана об стакан!Уж гасит ночь свои светила, Зарей алеет небосклон; Я помню, что-то нам про сон Давным-давно ты говорила. Напрасно! Взял свое Токай, Шумней удалая пирушка. Садись-ка, добрая старушка, И с нами бражничать давай!Ты расскажи нам: в дни былые, Не правда ль, не на эту стать Твои бояре молодые Любили ночи коротать? Не так бывало! Славу богу, Земля вертится. У людей Все коловратно; понемногу Все мудреней и мудреней.И мы… Как детство шаловлива, Как наша молодость вольна, Как полнолетие умна, И как вино красноречива, Со мной беседовала ты, Влекла мое воображенье… И вот тебе поминовенье, На гроб твой свежие цветы!Я отыщу тот крест смиренный, Под коим, меж чужих гробов, Твой прах улегся, изнуренный Трудом и бременем годов. Пред ним печальной головою Склонюся; много вспомню я — И умиленною мечтою Душа разнежится моя!
А.С. Пушкину (! Вот старая, мой милый, быль…!)
Павел Александрович Катенин
Вот старая, мой милый, быль, А может быть, и небылица; Сквозь мрак веков и хартий пыль Как распознать? Дела и лица — Всё так темно, пестро, что сам, Сам наш исторьограф почтенный, Прославленный, пренагражденный, Едва ль не сбился там и сям. Но верно, что с большим стараньем, Старинным убежден преданьем, Один ученый наш искал Подарков, что певцам в награду Владимир щедрый раздавал; И, вобрази его досаду, Ведь не нашел.— Конь, верно, пал; О славных латах слух пропал: Французы ль, как пришли к Царьграду (Они ведь шли в Ерусалим За гроб Христов, святым походом, Да сбились, и случилось им Царьград разграбить мимоходом), Французы ли, скажу опять, Изволили в числе трофеев Их у наследников отнять, Да по обычаю злодеев В парижский свой музеум взять? Иль время, лет трудившись двести, Подъело ржавчиной булат, Но только не дошло к нам вести Об участи несчастных лат. Лишь кубок, говорят, остался Один в живых из всех наград; Из рук он в руки попадался, И даже часто невпопад. Гулял, бродил по белу свету; Но к настоящему поэту Пришел, однако, на житье. Ты с ним, счастливец, поживаешь, В него ты через край вливаешь, Свое волшебное питье, В котором Вакха лоз огнистых Румяный, сочный, вкусный плод Растворен свежестию чистых Живительных Кастальских вод. Когда, за скуку в утешенье, Неугомонною судьбой Дано мне будет позволенье, Мой друг, увидеться с тобой,— Из кубка, сделай одолженье, Меня питьем своим напой; Но не облей неосторожно: Он, я слыхал, заворожен, И смело пить тому лишь можно, Кто сыном Фебовым рожден. Невинным опытом сначала Узнай — правдив ли этот слух; Младых романтиков хоть двух Проси отведать из бокала; И если, капли не пролив, Напьются милые свободно, Тогда и слух, конечно, лжив И можно пить кому угодно; Но если, боже сохрани, Замочат пазуху они, — Тогда и я желанье кину, В урок поставлю их беду И вслед Ринальду-паладину Благоразумием пойду: Надеждой ослеплен пустою, Опасным не прельщусь питьем И, в дело не входя с судьбою, Останусь лучше при своем; Налив, тебе подам я чашу, Ты выпьешь, духом закипишь, И тихую беседу нашу Бейронским пеньем огласишь.
Пушкину
Валентин Петрович Катаев
[I]Зорю бьют. Из рук моих Ветхий Данте выпадает. А. Пушкин[/I] Легко склоняются ресницы, В сознанье тонет каждый звук, Мелькают милые страницы, – И Пушкин падает из рук. Быть может, и твоя обитель Тиха была, и дождь стучал, Когда из рук твоих, учитель, Бессильно Данте выпадал. И так же на крылах прохлады К тебе слетал счастливый сон, И красным золотом лампады Был майский сумрак озарен.
К Пушкину
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу Природа, Щедрая Матерь, дала, верного друга — мечту, Пламенный ум и не сердце холодной толпы! Он всесилен В мире своем; он творец! Что ему низких рабов, Мелких, ничтожных судей, один на другого похожих,- Что ему их приговор? Счастлив, о милый певец, Даже бессильною завистью Злобы — высокий любимец, Избранник мощных Судеб! огненной мыслию он В светлое небо летит, всевидящим взором читает И на челе и в очах тихую тайну души! Сам Кронид для него разгадал загадку Созданья,- Жизнь вселенной ему Феб-Аполлон рассказал. Пушкин! питомцу богов хариты рекли: «Наслаждайся!»- Светлою, чистой струей дни его в мире текут. Так, от дыханья толпы все небесное вянет, но Гений Девствен могущей душой, в чистом мечтаньи — дитя! Сердцем высше земли, быть в радостях ей не причастным Он себе самому клятву священную дал!
Памяти Пушкина
Владимир Гиляровский
Поклон тебе, поэт! А было время, гнали Тебя за речи смелые твои, За песни, полные тревоги и печали, За проповедь свободы и любви. Прошли года. Спокойным, ясным взором История, взглянув в былые времена, Ниц пала пред тобой, покрыв навек позором Гонителей суровых имена… А ты пред нами здесь один царишь над троном, Тебе весь этот блеск восторженных очей, Один ты окружен бессмертным ореолом Неугасающих лучей!
Другие стихи этого автора
Всего: 31Жизнь
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Юноша с свежей душой выступает на поприще жизни, Полный пылающих дум, дерзостный в гордых мечтах; С миром бороться готов и сразить и судьбу и печали! Но, безмолвные, ждут скука и время его; Сушат сердце, хладят его ум и вяжут паренье. Гаснет любовь! и одна дружба от самой зари До полуночи сопутница избранных неба любимцев, Чистых, высоких умов, пламенно любящих душ!
Еще прибавился мне год
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Еще прибавился мне год К годам унылого страданья; Гляжу на их тяжелый ход Не ропща, но без упованья —Что будет, знаю наперед: Нет в жизни для меня обмана. Блестящ и весел был восход, А запад весь во мгле тумана.
Горько надоел я всем
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Горько надоел я всем, Самому себе и прочим: Перестать бы жить совсем! Мы о чем же здесь хлопочем? Ждешь чего-то впереди… Впереди ж все хуже, хуже; Путь грязней, тяжеле, уже — Ты же все вперед иди! То ли дело лоно гроба! Там безмолвно и темно, Там молчат мечты и злоба: В гроб убраться бы давно!
Возраст счастья
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Краток, но мирен и тих младенческий, сладостный возраст! Но — ах, не знает цены дням безмятежным дитя. Юноша в буре страстей, а муж, сражаяся с буйством, По невозвратном грустят в тяжкой и тщетной тоске. Так из объятий друзей вырывается странник; но вскоре Вздрогнет, настижен грозой, взглянет в унылую даль: Ищет — бедный!- любви, напрасно хижины ищет; Он одинок — и дождь хлещет навстречу ему, Ветер свистит, гремят и рокочут сердитые громы, И, осветя темноту, молния тучи сечет!
Ницца
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Был и я в стране чудесной, Там, куда мечты летят, Где средь синевы небесной Ненасытный бродит взгляд, Где лишь мул наверх утеса Путь находит меж стремнин, Где весь в листьях в мраке леса Рдеет сочный апельсин.Край, любовь самой природы, Родина роскошных муз, Область браней и свободы, Рабских и сердечных уз! Был я на холмах священных, Средь божественных гробов, В тесных рощах, растворенных Сладким запахом цветов!Дивною твоей луною Был я по морю ведом; Тьма сверкала подо мною, Зыбь горела за веслом! Над истоком Полиона Я задумчивый стоял; Мне казалось, там Миньона Тужит между диких скал!К песне тихой и печальной Преклонял я жадный слух: Из страны, казалось, дальной Прилетел бесплотный дух! Он оставил ночь могилы Раз еще взглянуть на свет; Только край родной и милый Даст ему забвенье бед!На горах среди туманов Я встречал толпу теней, Полк бессмертных великанов: Ратных, бардов и судей — Вечный Рим, кладбище славы, Я к тебе летел душой! Но встает раздор кровавый, Брань несется в рай земной!Гром завоет; зарев блески Ослепят унылый взор; Ненавистные тудески Ниспадут с ужасных гор; Смерть из тысяч ружей грянет, В тысяче штыках сверкнет; Не родясь, весна увянет, Вольность, не родясь, умрет!Васильковою лазурью Здесь пленяют небеса; Под рушительною бурью Здесь не могут пасть леса; Здесь душа в лугах шелковых, Жизнь и в камнях и в водах! Что ж закон судеб суровых Шлет сюда и месть и страх?Все жестоким укоризна, Что здесь сердцу говорит! Иль не здесь любви отчизна? Иль не это сад харит? Здесь я видел обещанье Светлых, беззаботных дней; Но и здесь не спит страданье, Муз пугает звук цепей!
Ветер
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Слышу стон твой, ветер бурный! Твой унылый, дикий вой: Тьмой ненастной свод лазурный, Черным саваном покрой!Пусть леса, холмы и долы Огласит твой шумный зык! Внятны мне твои глаголы, Мне понятен твой язык.Из темницы безотрадной Преклоняю жадный слух: За тобою, ветер хладный, Рвется мой стесненный дух!Ветер! ветер! за тобою К необъятной вышине Над печальной мглой земною В даль бы понестися мне!Был бы воздух одеянье, Собеседник — божий гром, Песни — бурей завыванье, Небо — мой пространный дом.Облетел бы круг вселенной, Только там бы отдохнул, Где семьи, мне незабвенной, Речи вторит тихий гул;Среди летней светлой ночи, У часовни той простой, Им бы там мелькнул я в очи, Где почиет их родной!К милым я простер бы pyки, Улыбнулся бы, исчез, Но знакомой лиры звуки Потрясли бы близкий лес.
Сонет
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Опомнись! долго ли? приди в себя и встань За искру малую чуть тлеющейся веры, Я милосерд к тебе был без цены и меры, К тебе и день и ночь протягивал я длань… Не думаешь вступать с самим собою в брань; Не подняли тебя бойцов моих примеры, Ты спишь под лживые стихов своих размеры, Приносишь ты и мне, но и Ваалу дань. Чтоб разлучить тебя с греховной суетою, Чтоб духу дать прозреть, я плоть поверг во тьму, Я посетил тебя телесной слепотою. Он рек — и внемлю я владыке своему… О, да служу умом, и чувством, и мечтою, И песнями души единому ему!
Усталость
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Мне нужно забвенье, нужна тишина: Я в волны нырну непробудного сна, Вы, порванной арфы мятежные звуки, Умолкните, думы, и чувства, и муки.Да! чаша житейская желчи полна; Но выпил же эту я чашу до дна,- И вот опьянелой, больной головою Клонюсь и клонюсь к гробовому покою.Узнал я изгнанье, узнал я тюрьму, Узнал слепоты нерассветную тьму И совести грозной узнал укоризны, И жаль мне невольницы милой отчизны.Мне нужно забвенье, нужна тишина.
Тоска по Родине
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
На булат опершись бранный, Рыцарь в горести стоял, И, смотря на путь пространный, Со слезами он сказал:«В цвете юности прелестной Отчий кров оставил я, И мечом в стране безвестной Я прославить мнил себя.Был за дальними горами, Видел чуждые моря; Век сражался я с врагами За отчизну и царя.Но душа моя страдала — В лаврах счастья не найти! Всюду горесть рассыпала Терны на моем пути!Без отчизны, одинокий, Без любезной и друзей, Я грущу в стране далекой Среди вражеских полей!Ворон сизый, быстрокрылый, Полети в родимый край; Жив ли мой отец унылый — Весть душе моей подай.Старец, может быть, тоскою В хладну землю положен; Может быть, ничьей слезою Гроб его не орошен!Сядь, мой ворон, над могилой, Вздох мой праху передай; А потом к подруге милой В древний терем ты слетай!Если ж грозный рок, жестокой, Мне сулил ее не зреть, Ворон! из страны далекой Для чего назад лететь?..»Долго рыцарь ждал напрасно: Ворон все не прилетал; И в отчаяньи несчастный На равнине битвы пал!Над высокою могилой, Где страдальца прах сокрыт, Дремлет кипарис унылый И зеленый лавр шумит!
Работы сельские приходят уж к концу
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Работы сельские приходят уж к концу, Везде роскошные златые скирды хлеба; Уж стал туманен свод померкнувшего неба И пал туман и на чело певцу… Да! недалек тот день, который был когда-то Им, нашим Пушкиным, так задушевно пет! Но Пушкин уж давно подземной тьмой одет, И сколько и еще друзей пожато, Склонявших жадный слух при звоне полных чаш К напеву дивному стихов медоточивых! Но ныне мирный сон товарищей счастливых В нас зависть пробуждает.- Им шабаш!Шабаш им от скорбей и хлопот жизни пыльной, Их не поднимет день к страданьям и трудам, Нет горю доступа к остывшим их сердцам, Не заползет измена в мрак могильный, Их ран не растравит; их ноющей груди С улыбкой на устах не растерзает злоба, Не тронет их вражда: спаслися в пристань гроба, Нам только говорят: «Иди! иди! Надолго нанят ты; еще тебе не время! Ступай, не уставай, не думай отдохнуть!» — Да силы уж не те, да всё тяжеле путь, Да плечи всё больнее ломит бремя!
Разуверение
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Не мани меня, надежда, Не прельщай меня, мечта! Уж нельзя мне всей душою Вдаться в сладостный обман: Уж унесся предо мною С жизни жизненный туман!Неожиданная встреча С сердцем, любящим меня,- Мне ль тобою восхищаться, Мне ль противиться судьбе?- Я боюсь тебе вверяться! Я не радуюсь тебе!Надо мною тяготеет Клятва друга первых лет!- Юношей связали музы, Радость, молодость, любовь — Я расторг святые узы! Он в толпе моих врагов!«Ни любовницы, ни друга Не иметь тебе вовек!»- Молвил гневом вдохновенный И пропал мне из очей — С той поры уединенный Я скитаюсь меж людей!Раз еще я видел счастье, Видел на глазах слезу, Видел нежное участье, Видел — но прости, певец! Уж предвижу я ненастье: Для меня ль союз сердец?Что же роковая пуля Не прервала дней моих? Что ж для нового изгнанья Не ведут ко мне коня? В тихой тьме воспоминанья Ты б не разлюбил меня!
Бакхическая песнь
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Что мне до стишков любовных? Что до вздохов и до слез? Мне, венчанному цветами, С беззаботными друзьями Пить под тению берез!Нам в печалях утешенье Богом благостным дано: Гонит мрачные мечтанья, Гонит скуку и страданья Всемогущее вино,Друг воды на всю природу Смотрит в черное стекло, Видит горесть и мученье, И обман и развращенье, Видит всюду только зло!Друг вина смеется вечно, Вечно пляшет и поет! Для него и средь ненастья Пламенеет солнце счастья, Для него прекрасен свет.О вино, краса вселенной, Нектар страждущих сердец! Кто заботы и печали Топит в пенистом фиале, Тот один прямой мудрец.