Вот и город, Первая застава
Вот и город. Первая застава. Первые трамваи на кругу. Очень я, наверное, устала, если улыбнуться не могу. Вот и дом. Но смотрят незнакомо стены за порогом дорогим. Если сердце не узнало дома, значит, сердце сделалось другим. Значит, в сердце зажилась тревога, значит, сердце одолела грусть. Милый город, подожди немного,- я смеяться снова научусь.
Похожие по настроению
Поездка в Загорье
Александр Твардовский
Сразу радугу вскинув, Сбавив солнечный жар, Дружный дождь за машиной Три версты пробежал И скатился на запад, Лишь донес до лица Грустный памятный запах Молодого сенца. И повеяло летом, Давней, давней порой, Детством, прожитым где-то, Где-то здесь, за горой.Я смотрю, вспоминаю Близ родного угла, Где тут что: где какая В поле стежка была, Где дорожка… А ныне Тут на каждой версте И дороги иные, И приметы не те. Что земли перерыто, Что лесов полегло, Что границ позабыто, Что воды утекло!..Здравствуй, здравствуй, родная Сторона! Сколько раз Пережил я заране Этот день, Этот час…Не с нужды, как бывало — Мир нам не был чужим,- Не с котомкой по шпалам В отчий край мы спешим Издалека. А все же — Вдруг меняется речь, Голос твой, и не можешь Папиросу зажечь.Куры кинулись к тыну, Где-то дверь отперлась. Ребятишки машину Оцепляют тотчас.Двор. Над липой кудлатой Гомон пчел и шмелей. — Что ж, присядем, ребята, Говорите, кто чей?..Не имел на заметке И не брал я в расчет, Что мои однолетки — Нынче взрослый народ. И едва ль не впервые Ощутил я в душе, Что не мы молодые, А другие уже.Сколько белого цвета С липы смыло дождем. Лето, полное лето, Не весна под окном. Тень от хаты косая Отмечает полдня.Слышу, крикнули: — Саня!- Вздрогнул, Нет,- не меня.И друзей моих дети Вряд ли знают о том, Что под именем этим Бегал я босиком.Вот и дворик и лето, Но все кажется мне, Что Загорье не это, А в другой стороне…Я окликнул не сразу Старика одного. Вижу, будто бы Лазарь. — Лазарь! — Я за него…Присмотрелся — и верно: Сед, посыпан золой Лазарь, песенник первый, Шут и бабник былой. Грустен.- Что ж, мое дело, Годы гнут, как медведь. Стар. А сколько успело Стариков помереть…Но подходят, встречают На подворье меня, Окружают сельчане, Земляки и родня.И знакомые лица, И забытые тут. — Ну-ка, что там в столице. Как там наши живут?Ни большого смущенья, Ни пустой суеты, Только вздох в заключенье: — Вот приехал и ты…Знают: пусть и покинул Не на шутку ты нас, А в родную краину, Врешь, заедешь хоть раз…Все Загорье готово Час и два простоять, Что ни речь, что ни слово,- То про наших опять.За недолгие сроки Здесь прошли-пролегли Все большие дороги, Что лежали вдали.И велик, да не страшен Белый свет никому. Всюду наши да наши, Как в родимом дому.Наши вверх по науке, Наши в дело идут. Наших жителей внуки Только где не растут!Подрастут ребятишки, Срок пришел — разбрелись. Будут знать понаслышке, Где отцы родились.И как возраст настанет Вот такой же, как мой, Их, наверно, потянет Не в Загорье домой.Да, просторно на свете От крыльца до Москвы. Время, время, как ветер, Шапку рвет с головы…— Что ж, мы, добрые люди,- Ахнул Лазарь в конце,- Что ж, мы так-таки будем И сидеть на крыльце?И к Петровне, соседке, В хату просит народ. И уже на загнетке Сковородка поет.Чайник звякает крышкой, Настежь хата сама. Две литровки под мышкой Молча вносит Кузьма.Наш Кузьма неприметный, Тот, что из году в год, Хлебороб многодетный, Здесь на месте живет.Вот он чашки расставил, Налил прежде в одну, Чуть подумал, добавил, Поднял первую: — Ну! Пить — так пить без остатку, Раз приходится пить…И пошло по порядку, Как должно оно быть.Все тут присказки были За столом хороши. И за наших мы пили Земляков от души. За народ, за погоду, За уборку хлебов, И, как в старые годы, Лазарь пел про любовь. Пели женщины вместе, И Петровна — одна. И была ее песня — Старина-старина. И она ее пела, Край платка теребя, Словно чье-то хотела Горе взять на себя.Так вот было примерно. И покинул я стол С легкой грустью, что первый Праздник встречи прошел; Что, пожив у соседей, Встретив старых друзей, Я отсюда уеду Через несколько дней. На прощанье помашут — Кто платком, кто рукой, И поклоны всем нашим Увезу я с собой. Скоро ль, нет ли, не знаю, Вновь увижу свой край.Здравствуй, здравствуй, родная Сторона. И — прощай!..
Давай поедем в город
Давид Самойлов
Давай поедем в город, Где мы с тобой бывали. Года, как чемоданы, Оставим на вокзале. Года пускай хранятся, А нам храниться поздно. Нам будет чуть печально, Но бодро и морозно. Уже дозрела осень До синего налива. Дым, облако и птица Летят неторопливо. Ждут снега, листопады Недавно отшуршали. Огромно и просторно В осеннем полушарье. И все, что было зыбко, Растрепанно и розно, Мороз скрепил слюною, Как ласточкины гнезда. И вот ноябрь на свете, Огромный, просветленный. И кажется, что город Стоит ненаселенный, Так много сверху неба, Садов и гнезд вороньих, Что и не замечаешь Людей, как посторонних… О, как я поздно понял, Зачем я существую, Зачем гоняет сердце По жилам кровь живую, И что, порой, напрасно Давал страстям улечься, И что нельзя беречься, И что нельзя беречься…
Тоска по родине
Иван Козлов
С любовью вечною, святой Я помню о стране родной, Где жизнь цвела; Она мне видится во сне. Земля родная, будь ты мне Всегда мила!Бывало, мы пред огоньком Сидим с родимой вечерком — Сестра и я, Поем, смеемся, — полночь бьет — И к сердцу нас она прижмет, Благословя.Я вижу тихий, синий пруд, Как ивы с тростником растут На берегах; И лебедь вдоль него летит, И солнце вечера торит В его волнах.И нижу я: невдалеке Зубчатый замок на реке В тиши стоит С высокой башней, и на ней Я слышу, мнится, в тме ночей, Как медь гудит.И как я помню, как люблю Подругу милую мою! О! где ж она? Бывало, в лес со мной пойдет, Цветов, клубники наберет… Мила, нежна!Когда ж опять увижу Мою Сияну, лес, поля И над рекой Тот сельский домик, оде я жил?.. О, будь, всегда будь сердцу мил, Мой край родной!
В домотканом, деревянном городке…
Константин Михайлович Симонов
В домотканом, деревянном городке, Где гармоникой по улицам мостки, Где мы с летчиком, сойдясь накоротке, Пили спирт от непогоды и тоски; Где, как черный хвост кошачий, не к добру, Прямо в небо дым из печи над трубой, Где всю ночь скрипучий флюгер на ветру С петушиным криком крутит домовой; Где с утра ветра, а к вечеру дожди, Где и солнца-то не видно из-за туч, Где, куда ты ни поедешь, так и жди — На распутье встретишь камень бел-горюч,— В этом городе пять дней я тосковал. Как с тобой, хотел — не мог расстаться с ним, В этом городе тебя я вспоминал Очень редко добрым словом, чаще — злым, Этот город весь как твой большой портрет, С суеверьем, с несчастливой ворожбой, С переменчивой погодою чуть свет, По ночам, как ты, с короной золотой. Как тебя, его не видеть бы совсем, А увидев, прочь уехать бы скорей, Он, как ты, вчера не дорог был ничем, Как тебя, сегодня нет его милей. Этот город мне помог тебя понять, С переменчивою северной душой, С редкой прихотью неласково сиять Зимним солнцем над моею головой. Заметает деревянные дома, Спят солдаты, снег валит через порог... Где ты плачешь, где поешь, моя зима? Кто опять тебе забыть меня помог?
О город
Наталья Горбаневская
О город, город, о город, город, в твою родную рвануться прорубь! А я на выезде из Бологого застряла в запасных путях, и пусто-пусто, и голо-голо в прямолинейных моих стихах. И тихий голос, как дикий голубь, скользя в заоблачной вышине, не утоляет мой жар и голод, не опускается сюда ко мне. Глухой пустынный путейский округ, закрыты стрелки, и хода нет. Светлейший город, железный отрок, весенний холод, неверный свет.
На побывке
Наум Коржавин
Уж заводы ощущаются В листве. Электричка приближается К Москве.Эх, рязанская дороженька, Вокзал. Я бы все, коль было б можно, Рассказал.Эх, Столыпин ты Столыпин,— Из окон Ясно виден твой столыпинский Вагон.Он стоит спокойно в парке, Тихо ждет, Что людей конвой с овчаркой Подведет.На купе разбит он четко. Тешит взор… И отбит от них решеткой Коридор.В коридоре ходит парень Боевой, Вологодский, бессеребреный Конвой.…Эх, рязанская дороженька, Легка, Знать, тебе твоя острожная Тоска.
Устать в заботе каждодневной
Сергей Клычков
Устать в заботе каждодневной И всё ж не знать, как завтра быть, — Трудней всё и труднее жить, Уехать бы назад в деревню… Никак тут не привыкнешь к людям, А рад привыкнуть, рад бы, рад… А хлеб уж как-нибудь добудем: Живут же вон отец и брат!.. Привыкнешь тут без горя плакать, Без неудач искать крючок. Вот только жив ли рог, собака Да есть ли за трубой сверчок… В людях, а стал сам нелюдимый И непохожий на себя… Идёшь — и все проходят мимо Так — без любви и не любя… Иной вдруг обернётся гневно И так тебе посмотрит вслед, Что помнить будешь много лет: Уехать бы назад в деревню!..
Ритмический ландшафт
Вадим Шершеневич
Дома — Из железа и бетона Скирды. Туман — В стакан Одеколона Немного воды.Улица аршином портного В перегиб, в перелом. Издалека снова Дьякон грозы — гром. По ладони площади — жилки ручья. В брюхе сфинкса из кирпича Кокарда моих глаз, Глаз моих ушат. С цепи в который раз Собака карандаша. И зубы букв слюною чернил в ляжку бумаги. За окном водостоков краги, За окошком пудами злоба.И слово в губах, как свинчатка в кулак. А семиэтажный гусар небоскреба Шпорой подъезда звяк.
Городок
Вероника Тушнова
Не прозвучит ни слово, ни гудок в развалинах, задохшихся от дыма. Лежит убитый русский городок, и кажется — ничто непоправимо.Еще в тревожном зареве закат и различимы голоса орудий, а в городок уже приходят люди. Из горсти пьют, на дне воронки спят.И снова дым. Но дым уже другой — теперь он пахнет теплотой и пищей. И первый сруб, как первый лист тугой, из черного выходит корневища.И медленная светлая смола, как слезы встречи, катится по стенам. И верят люди: жизнь благословенна, как бы она сурова ни была!
Закрутила меня, завертела Москва
Юлия Друнина
Закрутила меня, завертела Москва, Отступила лесов и озер синева, И опять, и опять я живу на бегу, И с друзьями опять посидеть не могу. И опять это страшное слово «потом»… Я и вправду до слез сожалею о том, Что сама обрываю за ниткою нить, То теряю, чего невозможно купить…
Другие стихи этого автора
Всего: 157За водой мерцает серебристо
Вероника Тушнова
За водой мерцает серебристо поле в редком и сухом снегу. Спит, чернея, маленькая пристань, ни живой души на берегу. Пересвистываясь с ветром шалым, гнётся, гнётся мерзлая куга… Белым занимается пожаром первая осенняя пурга. Засыпает снег луга и нивы, мелкий, как толчёная слюда. По каналу движется лениво плотная, тяжёлая вода… Снег летит спокойный, гуще, чаще, он летит уже из крупных сит, он уже пушистый, настоящий, он уже не падает — висит… Вдоль столбов высоковольтной сети я иду, одета в белый мех, самая любимая на свете, самая красивая на свете, самая счастливая из всех!
Ночная тревога
Вероника Тушнова
Знакомый, ненавистный визг… Как он в ночи тягуч и режущ! И значит — снова надо вниз, в неведенье бомбоубежищ. И снова поиски ключа, и дверь с задвижкою тугою, и снова тельце у плеча, обмякшее и дорогое. Как назло, лестница крута,- скользят по сбитым плитам ноги; и вот навстречу, на пороге — бормочущая темнота. Здесь времени потерян счет, пространство здесь неощутимо, как будто жизнь, не глядя, мимо своей дорогою течет. Горячий мрак, и бормотанье вполголоса. И только раз до корня вздрагивает зданье, и кто-то шепотом: «Не в нас». И вдруг неясно голубой квадрат в углу, на месте двери: «Тревога кончилась. Отбой!» Мы голосу не сразу верим. Но лестница выводит в сад, а сад омыт зеленым светом, и пахнет резедой и летом, как до войны, как год назад. Идут на дно аэростаты, покачиваясь в синеве. И шумно ссорятся ребята, ища осколки по примятой, белесой утренней траве.
Я одна тебя любить умею
Вероника Тушнова
Я одна тебя любить умею, да на это права не имею, будто на любовь бывает право, будто может правдой стать неправда. Не горит очаг твой, а дымится, не цветёт душа твоя — пылится. Задыхаясь, по грозе томится, ливня молит, дождика боится… Всё ты знаешь, всё ты понимаешь, что подаришь — тут же отнимаешь. Всё я знаю, всё я понимаю, боль твою качаю, унимаю… Не умею сильной быть и стойкой, не бывать мне ни грозой, не бурей… Всё простишь ты мне, вину любую, кроме этой доброты жестокой.
А знаешь, все еще будет!..
Вероника Тушнова
А знаешь, все еще будет! Южный ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и еще меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, все еще будет! В сто концов убегают рельсы, самолеты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье — что онo? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем Встречу!
Котенок
Вероника Тушнова
Котенок был некрасив и худ, сумбурной пестрой раскраски. Но в нашем семействе обрел уют, избыток еды и ласки. И хотя у котенка вместо хвоста нечто вроде обрубка было, котенок был — сама доброта, простодушный, веселый, милый… Увы! Он казался мне так нелеп, по — кроличьи куцый, прыткий… Мне только что минуло восемь лет, и я обожала открытки. Я решила: кто — нибудь подберет, другой хозяин найдется, я в траву посадила у чьих — то ворот маленького уродца. Он воспринял предательство как игру: проводил доверчивым взглядом и помчался восторженно по двору, забавно брыкая задом. Повторяю — он был некрасив и тощ, его я жалела мало. Но к ночи начал накрапывать дождь, в небе загромыхало… Я не хотела ни спать, ни есть — мерещился мне котенок, голодный, продрогший, промокший весь среди дождливых потемок. Никто из домашних не мог понять причины горя такого… Меня утешали отец и мать: — Отыщем… возьмем другого…- Другой был с большим пушистым хвостом, образец красоты и силы. Он был хорошим, добрым котом, но я его не любила…
Порой он был ворчливым оттого
Вероника Тушнова
Н. Л. ЧистяковуПорой он был ворчливым оттого, что полшага до старости осталось. Что, верно, часто мучила его нелегкая военная усталость.Но молодой и беспокойный жар его хранил от мыслей одиноких — он столько жизней бережно держал в своих ладонях, умных и широких.И не один, на белый стол ложась, когда терпеть и покоряться надо, узнал почти божественную власть спокойных рук и греющего взгляда.Вдыхал эфир, слабел и, наконец, спеша в лицо неясное вглядеться, припоминал, что, кажется, отец смотрел вот так когда-то в раннем детстве.А тот и в самом деле был отцом и не однажды с жадностью бессонной искал и ждал похожего лицом в молочном свете операционной.Своей тоски ничем не выдал он, никто не знает, как случилось это,- в какое утро был он извещен о смерти сына под Одессой где-то…Не в то ли утро, с ветром и пургой, когда, немного бледный и усталый, он паренька с раздробленной ногой сынком назвал, совсем не по уставу.
Улыбаюсь, а сердце плачет
Вероника Тушнова
Улыбаюсь, а сердце плачет в одинокие вечера. Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Это значит, моя отрада, слов не надо и встреч не надо, и не надо моей печали, и не надо моей тревоги, и не надо, чтобы в дороге мы рассветы с тобой встречали. Вот и старость вдали маячит, и о многом забыть пора… Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Значит, как мне тебя покинуть, как мне память из сердца вынуть, как не греть твоих рук озябших, непосильную ношу взявших? Кто же скажет, моя отрада, что нам надо, а что не надо, посоветует, как же быть? Нам никто об этом не скажет, и никто пути не укажет, и никто узла не развяжет… Кто сказал, что легко любить?
Я давно спросить тебя хотела
Вероника Тушнова
Я давно спросить тебя хотела: разве ты совсем уже забыл, как любил мои глаза и тело, сердце и слова мои любил…Я тогда была твоей отрадой, а теперь душа твоя пуста. Так однажды с бронзового сада облетает поутру листва.Так снежинки — звездчатое чудо — тонким паром улетают ввысь. Я ищу, ищу тебя повсюду, где же ты? откликнись, отзовись.Как мне горько, странно, одиноко, в темноту протянута рука. Между нами пролегла широко жизни многоводная река.Но сильна надежда в человеке, я ищу твой равнодушный взгляд. Все таки мне верится, что реки могут поворачивать назад.
Яблоки
Вероника Тушнова
Ты яблоки привез на самолете из Самарканда лютою зимой, холодными, иззябшими в полете мы принесли их вечером домой.Нет, не домой. Наш дом был так далеко, что я в него не верила сама. А здесь цвела на стеклах синих окон косматая сибирская зима.Как на друзей забытых, я глядела на яблоки, склоняясь над столом, и трогала упругое их тело, пронизанное светом и теплом.И целовала шелковую кожу, и свежий запах медленно пила. Их желтизна, казалось мне, похожа на солнечные зайчики была.В ту ночь мне снилось: я живу у моря. Над морем зной. На свете нет войны. И сад шумит. И шуму сада вторит ленивое шуршание волны.Я видела осеннюю прогулку, сырой асфальт и листья без числа. Я шла родным московским переулком и яблоки такие же несла.Потом с рассветом ворвались заботы. В углах синел и колыхался чад… Топили печь… И в коридоре кто-то сказал: «По Реомюру — пятьдесят».Но как порою надо нам немного: среди разлук, тревоги и невзгод мне легче сделал трудную дорогу осколок солнца, заключенный в плод.
Человек живет совсем немного
Вероника Тушнова
Человек живет совсем немного — несколько десятков лет и зим, каждый шаг отмеривая строго сердцем человеческим своим. Льются реки, плещут волны света, облака похожи на ягнят… Травы, шелестящие от ветра, полчищами поймы полонят. Выбегает из побегов хилых сильная блестящая листва, плачут и смеются на могилах новые живые существа. Вспыхивают и сгорают маки. Истлевает дочерна трава… В мертвых книгах крохотные знаки собраны в бессмертные слова.
Шагаю хвойною опушкой
Вероника Тушнова
Шагаю хвойною опушкой, и улыбаюсь, и пою, и жестяной помятой кружкой из родничка лесного пью. И слушаю, как славка свищет, как зяблик ссорится с женой, и вижу гриб у корневища сквозь папоротник кружевной… Но дело-то не в певчих птицах, не в роднике и не в грибе,- душа должна уединиться, чтобы прислушаться к себе. И раствориться в блеске этом, и слиться с этой синевой, и стать самой теплом и светом, водой, и птицей, и травой, живыми соками напиться, земную силу обрести, ведь ей века еще трудиться, тысячелетия расти.
Что-то мне недужится
Вероника Тушнова
Что-то мне недужится, что-то трудно дышится… В лугах цветет калужница, в реке ветла колышется, и птицы, птицы, птицы на сто ладов поют, и веселятся птицы, и гнезда птицы вьют. …Что-то неспокойно мне, не легко, не просто… Стремительные, стройные вокруг поселка сосны, и тучи, тучи, тучи белы, как молоко, и уплывают тучи далеко-далеко. Да и меня никто ведь в плену не держит, нет. Мне ничего не стоит на поезд взять билет и в полночь на разъезде сойти в глуши лесной, чтоб быть с тобою вместе, чтоб стать весне весной. И это так возможно… И это так нельзя… Летит гудок тревожно, как филин голося, и сердце, сердце, сердце летит за ним сквозь мглу, и горько плачет сердце: «Как мало я могу!»