О город
О город, город, о город, город, в твою родную рвануться прорубь! А я на выезде из Бологого застряла в запасных путях, и пусто-пусто, и голо-голо в прямолинейных моих стихах. И тихий голос, как дикий голубь, скользя в заоблачной вышине, не утоляет мой жар и голод, не опускается сюда ко мне. Глухой пустынный путейский округ, закрыты стрелки, и хода нет. Светлейший город, железный отрок, весенний холод, неверный свет.
Похожие по настроению
Я еду в Тверь
Андрей Дементьев
Я еду в Тверь, Как на чужбину… На улице, где вырос я, Мне и печально, и обидно Изгоем чувствовать себя. Ни дома отчего, ни близких, А только боль минувших дней… В душе стоят, как обелиски, Родные образы друзей. И если б не было отеля, Где нас встречают, как родню, Мне было б много тяжелее Придти на улицу свою. Давно грозится губернатор Здесь Дом Поэзии создать. Проходят встречи, годы, даты… Но та же тишь и благодать. Зато все волжские просторы Распродаются чужакам… Прости меня, любимый город, Но верю я былым векам, А не теперешним манкуртам, Что чтят лишь выгоду свою. А, может, мне податься к юртам? Коль места нет в родном краю…
Любимый город
Евгений Долматовский
В далекий край товарищ улетает, Родные ветры вслед за ним летят. Любимый город в синей дымке тает: Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд. Пройдёт товарищ все фронты и войны, Не зная сна, не зная тишины. Любимый город может спать спокойно, И видеть сны, и зеленеть среди весны. Когда ж домой товарищ мой вернется, За ним родные ветры прилетят. Любимый город другу улыбнется: Знакомый дом, зеленый сад, веселый взгляд.
В Москве
Иван Алексеевич Бунин
Здесь, в старых переулках за Арбатом, Совсем особый город… Вот и март. И холодно и низко в мезонине, Немало крыс, но по ночам — чудесно. Днем — ростепель, капели, греет солнце, А ночью подморозит, станет чисто, Светло — и так похоже на Москву, Старинную, далекую. Усядусь, Огня не зажигая, возле окон, Облитых лунным светом, и смотрю На сад, на звезды редкие… Как нежно Весной ночное небо! Как спокойна Луна весною! Теплятся, как свечи, Кресты на древней церковке. Сквозь ветви В глубоком небе ласково сияют, Как золотые кованые шлемы, Головки мелких куполов…
Северный город
Клара Арсенева
Каналом обведенный, он обнимал ознобом. И пыль мешалась с дымом, а дым — с тоской гвоздик. Мне с сердцем утомленным — он был весенним гробом, И взор к воде и пыли, бесцветный взор поник.В канале обводящем он плавал опрокинут, И золотом тяжелым стекали купола. И шел в нем тот, кто мною спокойно был отринут, И шел в нем тот, кого я напрасно прождала.Как ясно помню — где-то, в сквозных воротах можно Увидеть было стены надводного дворца. Я часто в это лето скиталась осторожно, Чтобы не выдать сердца мерцаньями лица.
Отрывок из послания к Велецкому
Константин Аксаков
Я из-за Волги, из-за бурной. Лелеясь на ее струях, Видал я часто свод лазурный, Потопленный в ее водах; Я помню, как она, бывало, На волны вскинувши ладью, Меня качала и певала Мне песнь заветную свою. Б, над твоей главою, Нет, не родные небеса Блестят приветной синевою, Тебе не внятна их краса; Не землю родины ногами Ты попираешь; бросишь взгляд — То стен и башен грозный ряд, То наши древние соборы Вокруг твои встречают взоры. Да, да, Б, этот град — Град нашей славы, нашей силы, Враги сходилися сюда И находили здесь могилы И участь громкую стыда. А ты, Б, нет, не брани, Не лавр победы твой удел, Не громкий гул завоеваний, Не честь кровавых ратных дел, — Нет: в мире есть другая слава, Она растет одна, сама, Она звучна и величава — То слава дивного ума.
Город (Эмиль Верхарн)
Максимилиан Александрович Волошин
Все пути в город ведут… Там Из тумана и дыма, Громоздя над ярусом ярус, Точно со дна сновидений, Город встает. Там Мосты, из стали сплетенные, кинуты Прыжками сквозь воздух. Глыбы камня, пилястры, колонны Возносят лики Горгоны; Предместья дыбятся башнями, Трубы, и вышки, и шпили — В ломаных взлетах над крышами… Это Город-спрут Дыбом взметнулся В глубине равнины над пашнями. Там Красные цветы Вздеты На столбы и высокие мачты, — Светятся даже в полдень, Подобно чудовищным яйцам. Солнца не видно — Света исток затянут Углем и дымом. Там Реки из нефти и олова Бьют о камни и сваи. Резкие свисты проходящих судов От страха воют в тумане; Зеленый сигнал — их взгляд В океан, в пространство. Там На набережных гулко звенят, сталкиваясь, вагоны, Лязгают цепи, краны скрипят, дребезжат фургоны, Тяжко весы роняют темные кубы, Тюки по трапам скользят в огненные подполья, Спины мостов разверзаются посередине, В чаще снастей подымаясь, подобно Виселицам; а медные буквы Вдоль по крышам, карнизам и стенам Стремятся изназвать вселенную. Сверху вертятся колеса, проносятся кебы, Летят поезда, устремляя усилья К станциям, версты и версты Тянущим нити огней золотого фронтона. Рельсы ползут, разветвляясь, под землю, Вдоль по тоннелям, по кратерам, Чтобы вновь появиться и, сталью сверкая, мчаться мимо В облаке пара и дыма. Все пути в город ведут. Это Город-спрут. Улица — петли ее, как узлы, Вкруг монументов захлестнуты — Уходит и снова приходит обходами. Неразрешимые толпы ее, С руками безумными, лихорадочным шагом, С завистью злобной в глазах, Жадно хотят ухватить уходящее время. Ночью, вечером, утром, В шуме, в спорах, в тоске, Наобум кидают они Страстное семя своей работы, Уносимое временем. И в порывистом ветре безумия их Хлопают двери темных и скучных контор, Двери банков и мрачных притонов. На улицах пятна ватного света, Разодранно-красного, точно горящее вретище, Отступают от фонаря к фонарю. Жизнь алкоголем заквашена, Бары разверзают на тротуары Зеркальные скинии, В которых дробятся опьяненье и буйство. Слепая свет продает у стены — По копейке коробку. Голод и блуд обнимаются в дальних углах. И черный порыв ярости плотской Пляшет танец смерти в глухих переулках. Вожделенье растет и растет, Ярость становится бурей, Давят друг друга, не видя, жаждут Упиться золотом, пурпуром, телом. Женщины — бледные идолы — бродят Со знаками пола в своих волосах. Воздух, воспаленный и рыжий, Иногда от солнца отхлынет, день обнажая, — И тогда — это точно великий крик, Кинутый хаосом к свету Площади, рынки, дома и дворцы Ревут, распаляясь, с такою яростью, Что умирающий ищет напрасно минуты молчанья, Которое нужно глазам, чтоб закрыться навеки. Днем он таков. Меж тем, когда вечера Ваяют небесные своды ударами черного молота, Город вечерний вдали царит над равниной, Как образ безмерных ночных упований. Он воззывает желанья, великолепья и чары, Зарево меди кидает до самого неба. Газ мириадный мерцает золотой купиною. Рельсы становятся дерзкой тропою, ведущей К лживому счастью в сопровожденье удачи и силы. Стены его представляются издали крепостью, И всё, что идет от него — и туманы, и дымы, — Светлым призывом доходит к далеким селеньям. Это Город-спрут — Осьминог пламенеющий, Гордый скелет на распутье. И все дороги отсюда Ведут в бесконечность — К Городу.
Город мой
Михаил Исаковский
Город мой над рекою Десною, — Разве ж я позабуду его?. — В этом городе древнем весною Потерял я себя самого. Тёплым вечером, в час предзакатный, В городском многолюдном саду Потерял я себя безвозвратно И никак до сих пор не найду. Вас лишь только об этой печали, Вам одной рассказал я тогда. — Что ж, ищите, — вы мне отвечали, — Коль случилась такая беда. И хотя, покоряясь рассудку, С вами в ряд продолжал я идти, Но снести вашу горькую шутку Невозможно мне было почти… Через месяц я с вами простился В том же самом саду, у берёз… Далеко я от вас очутился, Далеко — за три тысячи вёрст. Здесь теперь, на уральских заводах, Всё ищу я себя, чудака… Я ищу уже целых три года, Но — увы! — безнадежно пока; В третий раз я пишу вам отсюда, Болью сердца пишу своего… Я в любое поверил бы чудо, Лишь бы вы совершили его!
Брожу целый день по проспектам прямым
Наум Коржавин
Брожу целый день по проспектам прямым И знаю — тут помнят меня молодым. Весёлым. Живущим всегда нелегко, Но верящим в то, что шагать — далеко. Что если пока и не вышел я в путь, Мне просто мешают, как надо, шагнуть. Но только дождусь я заветного дня, Шагну — и никто не догонит меня. Я ждал. Если молод — надейся и жди. А город — он тоже был весь впереди. Он рос, попирая засохший ковыль. В нём ветер крутил августовскую пыль. Он не был от пыли ничем защищен… Но верил, надеялся, строился он. И я не страданьем тут жил и дышал. Напор созиданья меня заражал. И был он сильнее неправды и зла… А, может быть, всё это юность была. Но если кручина являлась во сне, Причина была не во мне, а вовне. Так было… А после я жил, как хотел, И много исполнил задуманных дел. И многое понял. И много пронёс. И плакал без слёз. И смеялся до слёз. И строки руками таскал из огня… (За что теперь многие любят меня.) Был счастлив намёком, без злобы страдал. И даже не знал, что с годами устал. Но вдруг оказалось, что хочется в тень, Что стало дышать мне и чувствовать лень. Вот нынче в какую попал я беду! Никто не мешает — я сам не иду. И снова кручина. Я вновь, как во сне. Но только причина — теперь не вовне…… И вот я, как в юность, рванулся сюда. В мой город… А он — не такой, как тогда. Он в зрелую пору недавно вступил, Он стал властелином в притихшей степи. И пыль отступила пред ростом его. И больше не надо напора того, Который спасал меня часто тогда. Того, за которым я ехал сюда. Здесь был неуют, а теперь тут — уют. Здесь трезвые парочки гнездышки вьют. И ищут спокойно, что могут найти. И строят свой город с восьми до пяти. А кончат — и словно бы нет их в живых — Душой отдыхают в квартирах своих. И всё у них дома — и сердце и мысль. А если выходят — так только пройтись. Работа и отдых! На что ж я сержусь? Не знаю — я сам не пойму своих чувств. Я только брожу по проспектам прямым, По городу, бывшему раньше моим, И с каждым кварталом острей сознаю, Что ВРЕМЯ закончило юность мою. И лучше о прежнем не думать тепле — По-новому счастья искать на земле.
Выезд
Петр Ершов
Город бедный! Город скушный! Проза жизни и души! Как томительно, как душно В этой мертвенной глуши! Тщетно разум бедный ищет Вдохновительных идей; Тщетно сердце просит пищи У безжалостных людей. Изживая без сознанья Век свой в узах суеты, Не поймут они мечтанья, Не оценят красоты. В них лишь чувственность без чувства, Самолюбье без любви, И чудесный мир искусства Им хоть бредом назови… Прочь убийственные цепи! Я свободен быть хочу… Тройку, тройку мне — и в степи Я стрелою полечу! Распахну в широком поле Грудь стесненную мою, И, как птичка, я на воле Песню громкую спою. Звучно голос разольется По волнам цветных лугов; Мне природа отзовется Эхом трепетным лесов. Я паду на грудь природы, Слез струями оболью И священный день свободы От души благославлю!
Знакомое место
Владимир Бенедиктов
Да! Вот они — знакомые места! Я узнаю: вот улица кривая! Вот — вся в горбах, в ущербах мостовая! И вот она — разбитая плита Близ ветхого, погнувшегося дома. О! как она душе моей знакома И как ее мне памятен излом! Всё наизусть я вытвердил, как школьник: Уступ, провал, и этот треугольник, Здесь выбитый, с зазубренным углом, И эту щель с ее глубоким мраком, Идущую порывистым зигзагом, Как будто бы когда-нибудь прошла Здесь молнии сердитая стрела. О, если б всё так сохранялось в мире, Как эта щель! Прошли десятки лет. Теперь она немного стала шире, И более в ней перемены нет. По-прежнему, чернея и зевая, Она глядит, как летопись живая С изображеньем верным одного Старинного паденья моего. Когда-то здесь так повредил я ногу, Что и теперь хромаю понемногу, А тут жила… предмет любви моей. Я шел туда, я торопился к ней, Шел бойкими и крупными шагами, И, чувствуя мой неземной удел, Я на небо так пристально глядел, Что ничего не видел под ногами И — бух в провал! — И как страдал потом! Страдал… Так что ж? Со всем чистосердечьем Я вам скажу: хоть и остался хром, Я и теперь горжусь моим увечьем. Больной, я был могилы на краю, Передо мной стоял духовный пастырь, На рану воспаленную мою Телесный врач накладывал мне пластырь, И тут… Могу ль я этот миг забыть? Она пришла больного навестить! И я узрел небесное виденье, Благословил стократ мое паденье, И для меня осталась ты свята, Заветная разбитая плита! Хоть щель твоя теперь немного шире, Но если б всё так сохранялось в мире!
Другие стихи этого автора
Всего: 1151941
Наталья Горбаневская
(Из ненаписанных мемуаров)пью за шар голубой сколько лет и никак не упасть за летучую страсть не унять не умять не украсть за воздушный прибой над заливом приливом отлей из стакана вина не до дна догори не дотлей кораблей ли за тот что несётся на всех парусах юбилей но война голубой или серенький том не припомню не помню не вспом…
Не врагом Тебе, не рабом
Наталья Горбаневская
Не врагом Тебе, не рабом – светлячком из травы, ночником в изголовье. Не об пол, не об стенку лбом – только там, где дрова даровы, соловеть под пенье соловье. Соловой, вороною, каурой пронестись по остывшей золе. А за «мир, лежащий во зле» я отвечу собственной шкурой.
Булочка поджариста
Наталья Горбаневская
Булочка поджариста, подпалена слегка. Не заспи, пожалуйста, чахлого стишка.На пепле пожарища и смерть не трудна. А жарища жалится аж до дна.Жало жалкое, горе горькое, лето жаркое, жито золотое.
В голове моей играет
Наталья Горбаневская
В голове моей играет духовой оркестр, дирижёр трубу ругает: – Что же ты не в такт? А трубач о соло грезит, не несёт свой крест, в общий хор никак не влезет, дует просто так.Дирижёр ломает палочку в мелкую щепу, голове моей задымленной не прижать щеку к теплой меди, в забегаловку – нет, не забежать, и колючей рифме вздыбленной на складу лежать.
В начале жизни помню детский сад
Наталья Горбаневская
В начале жизни помню детский сад, где я пою «Шаланды полные кефали», – и слышу, пальцем вымазав тарелку: «Ты, что ли, голодающий индус?» А школой был военный снегопад, мы, как бойцы, в сугробах утопали, по проходным ложились в перестрелку, а снег горстями был таков на вкус,как сахар, но без карточек и много… Какая же далёкая дорога и длинная вела меня сюда, где первый снег – а он же и последний, где за полночь – теплей и предрассветней и где река не ела корки льда.
Всё ещё с ума не сошла
Наталья Горбаневская
Всё ещё с ума не сошла, хоть давным-давно полагалось, хоть и волоса как метла, а метла с совком поругалась,а посуды грязной гора от меня уж добра и не чает и не просит: «Будь так добра, вымой если не чашку, хоть чайник…»А посуды грязной гора постоит ещё до утра. И ни чашки, ни чайник, ни блюдца до утра, дай-то Бог, не побьются.
Выходя из кафе
Наталья Горбаневская
Бон-журне? Бон-чего? Или бон- послеполуденного-отдыха-фавна. Объясняюсь, как балабон, с окружающей энтой фауной.Лучше с флорою говорить, с нею – «без слова сказаться», и касаться, и чуять, и зрить, не открывая абзаца…
Два стихотворения о чём-то
Наталья Горбаневская
1.Закладываю шурф, заглатываю землю, ходам подземным внемлю, пощады не прошу.Как бомж по-над помойкой, в глубинах груд и руд копаю изумруд электроземлеройкой.И этот скорбный труд, что чем-то там зовётся, вздохнёт и отзовётся в валах земных запруд. 2.Борение – глины бурение. Но вязкость как обороть? Мои ли останки бренные взрезают земную плотьлопатой, киркою, ломом ли, оглоблею ли в руке невидимой, но не сломленной, как луч, отраженный в реке…
И миновало
Наталья Горбаневская
И миновало. Что миновало? Всё миновало. Клевера запах сухой в уголку сеновала,шёпот, и трепет, и опыта ранние строки, воспоминанье о том, как строги урокилесенки приставной и как пылью сухою дышишь, пока сама не станешь трухою.
И воскреснешь, и дадут тебе чаю
Наталья Горбаневская
И воскреснешь, и дадут тебе чаю горячего, крепкого, сладкого. И Неждану дадут, и Нечаю — именам, звучащим загадково.И мёду дадут Диомиду, и арфу – Феофилу, и всё это не для виду, а взаправду, в самую силу.
И смолкли толки
Наталья Горбаневская
Рышарду Криницкому*И смолкли толки, когда заговорил поэт в ермолке – минималист.И стихов осколки просыпались на летний лист многоточиями. *На семидесятилетие и в честь книги
Кто там ходит под конвоем
Наталья Горбаневская
Кто там ходит под конвоем «в белом венчике из роз»? Глуховатым вьюга воем отвечает на вопрос.Иней, розами промёрзлый, колет тернием чело. Ветер крутится промозглый, не вещает ничего.А в соседней зоне Дева не смыкает слёзных век. Шаг ли вправо, шаг ли влево – всё считается побег.В тихом небе ходит Веспер – наваждение… А конвой стреляет без пре- дупреждения.