Тебе бы одарить меня
Тебе бы одарить меня молчанием суровым, а ты наотмашь бьешь меня непоправимым словом. Как подсудимая стою… А ты о прошлом плачешь, а ты за чистоту свою моею жизнью платишь. А что глядеть тебе назад? — там дарено, — не крадено Там все оплачено стократ, а мне гроша не дадено, А я тебя и не виню, а я сама себя ценю во столько, сколько стою — валютой золотою! А за окном снега, снега, зима во всю планету… Я дорога, ах дорога! Да только спросу нету.
Похожие по настроению
Любишь или нет меня, отрада
Александр Прокофьев
Любишь или нет меня, отрада, Все равно я так тебя зову, Все равно топтать нам до упаду Вешнюю зеленую траву.Яблонею белой любоваться (Ой, чтоб вечно, вечно ей цвести!), Под одним окном расцеловаться, Под другим — чтоб глаз не отвести!А потом опять порой прощальной Проходить дорогой, как по дну, И не знать, и каких просторах дальних Две дороги сходятся в однуЧтоб не как во сне, немы и глухи, А вовсю, страдая и крича, Надо мной твои летали руки, Словно два сверкающих луча!
Ничего на свете мне не надо
Алексей Фатьянов
Ничего на свете мне не надо — Всё тебе, любимой, подарю: Небо звёздное, Травы росные И красавицу зарю. Ничего не жаль мне для любимой, Я ведь очень, милая, богат — Солнце вешнее, Нивы здешние — Всё тебе отдать бы рад. Только у тебя всё есть, родная. На тебя смотрю я не дыша. Зорька яркая, Без подарков ты Несказанно хороша.
Ты говоришь
Алексей Апухтин
Ты говоришь: моя душа — загадка, Моей тоски причина не ясна; Ко мне нежданно, словно лихорадка, По временам является она.Загадки нет. И счастье, и страданье, И ночь, и день — всё, всё тобой полно, И без тебя мое существованье Мне кажется бесцветно и смешно.Когда тебе грозит болезнь иль горе, Когда укор безжалостный и злой Читаю я в твоем холодном взоре,— Я падаю смущенною душой.Но скажешь ты мне ласковое слово — И горе всё куда-то унесло… Ты — грозный бич, карающий сурово, Ты — светлый луч, ласкающий тепло.
Монолог женщины
Андрей Дементьев
Ты во мне свой образ разрушаешь, Разрываешь между нами нить. И словами по былому шаришь, Словно хочешь свет нам возвратить. Ты во мне свой образ разрушаешь. Я тебя теряю… Ты — меня. Будто жизнь у нас с тобой чужая, Из чужих признаний, из чужого дня. Возврати меня к былому счастью. И себя, ушедшего, — верни… Жизнь моя не делится на части. И свою делить повремени.
Я измучен, истерзан тоскою
Аполлон Григорьев
Я измучен, истерзан тоскою… Но тебе, ангел мой, не скажу Никогда, никогда, отчего я, Как помешанный, днями брожу. Есть минуты, что каждое слово Мне отрава твое и что рад Я отдать все, что есть дорогого, За пожатье руки и за взгляд. Есть минуты мучений и злобы, Ночи стонов безумных таких, Что, бог знает, не сделал чего бы, Лишь упасть бы у ног у твоих. Есть минуты, что я не умею Скрыть безумия страсти своей… О, молю тебя — будь холоднее, И меня и себя пожалей!
Я замолчу, в любови разуверясь
Борис Корнилов
Я замолчу, в любови разуверясь, — Она ушла по первому снежку, Она ушла — какая чушь и ересь в мою полезла смутную башку.Хочу запеть, но это словно прихоть, Я как не я, и всё на стороне, — Дымящаяся папироса, ты хоть Пойми меня и посоветуй мне.Чтобы опять от этих неполадок, Как раньше, не смущаясь ни на миг, Я понял бы, что воздух этот сладок, Что я во тьме шагаю напрямик.Что не пятнал я письма слёзной жижей И наволочек не кусал со зла, Что всё равно мне, смуглой или рыжей, Ты, в общем счёте подлая, была.И попрощаюсь я с тобой поклоном. Как хорошо тебе теперь одной — На память мне флакон с одеколоном И тюбики с помадою губной.Мой стол увенчан лампою горбатой, Моя кровать на третьем этаже. Чего ещё? — Мне только двадцать пятый, Мне хорошо и весело уже.
Был у меня соперник, неглупый был и красивый…
Эдуард Асадов
Был у меня соперник, неглупый был и красивый, Рожденный, видать, в рубашке, — все удавалось ему. Был он не просто соперник, а, как говорится, счастливый, Та, о которой мечтал я, сердцем рвалась к нему. И все-таки я любовался, под вечер ее встречая, Нарядную, с синими-синими звездами вместо глаз, Была она от заката вся словно бы золотая, И я понимал, куда она торопится в этот час. Конечно, мне нужно было давно уж махнуть рукою. На свете немало песен, и радостей, и дорог, И встретить глаза другие, и счастье встретить другое, Но я любил. И с надеждой расстаться никак не мог. Нет, слабым я не был. Напротив, я не желал сдаваться! Я верил: зажгу, сумею, заставлю ее полюбить! Я даже от матери тайно гипнозом стал заниматься. Гипноз не пустяк, а наука. Тут всякое может быть! Шли месяцы. Как и прежде, в прогулке меня встречая, Она на бегу кивала, то холодно, то тепло, Но я не сдавался. Ведь чудо не только в сказках бывает… И вот однажды свершилось! Чудо произошло! Помню холодный вечер с белой колючей крупкой, И встречу с ней, с необычной и словно бы вдруг хмельной… С глазами не синими — черными, в распахнутой теплой шубке, И то, как она сказала: — Я жду тебя здесь. Постой! И дальше как в лихорадке: — Ты любишь, я знаю, знаю! Ты славный… Я все решила… Отныне и навсегда… Я словно теперь проснулась, все заново открываю… Ты рад мне? Скажи: ты любишь? — Я еле выдохнул: — Да! Тучи исчезли. И город ярким вдруг стал и звонким, Словно иллюминацию развесили до утра. Звезды расхохотались, как озорные девчонки, И, закружившись в небе, крикнули мне: — «Ура!» Помню, как били в стекло фар огоньки ночные, И как мы с ней целовались даже на самой заре, И как я шептал ей нежности, глупые и смешные, Которых наверное нету еще ни в одном словаре… И вдруг, как в бреду, как в горячке: — А здорово я проучила! Пусть знает теперь, как с другими встречаться у фонарей! Он думал, что я заплачу… а я ему отомстила! Тебя он не любит? Прекрасно. Тем будет ему больней. С гулом обрушилось небо, и разом на целом свете Погасли огни, как будто полночь пришла навек. Возглас: — Постой! Куда ты?.. — Потом сумасшедший ветер… Улицы, переулки… да резкий, колючий снег… Бывают в любви ошибки, и, если сказать по чести, Случается, любят слабо, бывает, не навсегда. Но говорить о нежности и целоваться из мести — Вот этого, люди, не надо! Не делайте никогда!
Подари мне платок
Маргарита Агашина
Подари мне платок — голубой лоскуток. И чтоб был по краям золотой завиток. Не в сундук положу — на груди завяжу и, что ты подарил, никому не скажу! …Пусть и лёд на реке, пусть и ты вдалеке. И платок на груди — не кольцо на руке. Я одна — не одна. Мне тоска — не тоска, мне и день не велик, мне и ночь не горька. Если ж в тёмную ночь иль средь белого дня ни за что ни про что ты разлюбишь меня — ни о чём не спрошу, ничего не скажу, на дарёном платке узелок завяжу.
Я говорил Ты хочешь, хочешь
Николай Степанович Гумилев
Я говорил: «Ты хочешь, хочешь? Могу я быть тобой любим? Ты счастье странное пророчишь Гортанным голосом твоим.А я плачу за счастье много, Мой дом — из звезд и песен дом, И будет сладкая тревога Расти при имени твоем.И скажут: «Что он? Только скрипка, Покорно плачущая, он, Ее единая улыбка Рождает этот дивный звон».И скажут: «То луна и море, Двояко отраженный свет,— И после:— О какое горе, Что женщины такой же нет!» Но, не ответив мне ни слова, Она задумчиво прошла, Она не сделала мне злого, И жизнь по-прежнему светла. Ко мне нисходят серафимы, Пою я полночи и дню, Но вместо женщины любимой Цветок засушенный храню.
Напрочь путь ко мне отрезая
Вероника Тушнова
Напрочь путь ко мне отрезая, чтоб не видеть и не писать, ты еще пожалеешь, знаю, станешь локти себе кусать. Чтоб не видеть… Но ты увидишь. Взглянешь — взгляда не отведешь. Ты в метельную полночь выйдешь, а от памяти не уйдешь. — Обхватить бы двумя руками, унести б ее за моря! Почему же она такая? Отчего она не моя? Снег летит над землей застылой, снег рассыпчатый и сухой,… А ведь было бы счастье, было, — оказался кузнец плохой.
Другие стихи этого автора
Всего: 157За водой мерцает серебристо
Вероника Тушнова
За водой мерцает серебристо поле в редком и сухом снегу. Спит, чернея, маленькая пристань, ни живой души на берегу. Пересвистываясь с ветром шалым, гнётся, гнётся мерзлая куга… Белым занимается пожаром первая осенняя пурга. Засыпает снег луга и нивы, мелкий, как толчёная слюда. По каналу движется лениво плотная, тяжёлая вода… Снег летит спокойный, гуще, чаще, он летит уже из крупных сит, он уже пушистый, настоящий, он уже не падает — висит… Вдоль столбов высоковольтной сети я иду, одета в белый мех, самая любимая на свете, самая красивая на свете, самая счастливая из всех!
Ночная тревога
Вероника Тушнова
Знакомый, ненавистный визг… Как он в ночи тягуч и режущ! И значит — снова надо вниз, в неведенье бомбоубежищ. И снова поиски ключа, и дверь с задвижкою тугою, и снова тельце у плеча, обмякшее и дорогое. Как назло, лестница крута,- скользят по сбитым плитам ноги; и вот навстречу, на пороге — бормочущая темнота. Здесь времени потерян счет, пространство здесь неощутимо, как будто жизнь, не глядя, мимо своей дорогою течет. Горячий мрак, и бормотанье вполголоса. И только раз до корня вздрагивает зданье, и кто-то шепотом: «Не в нас». И вдруг неясно голубой квадрат в углу, на месте двери: «Тревога кончилась. Отбой!» Мы голосу не сразу верим. Но лестница выводит в сад, а сад омыт зеленым светом, и пахнет резедой и летом, как до войны, как год назад. Идут на дно аэростаты, покачиваясь в синеве. И шумно ссорятся ребята, ища осколки по примятой, белесой утренней траве.
Я одна тебя любить умею
Вероника Тушнова
Я одна тебя любить умею, да на это права не имею, будто на любовь бывает право, будто может правдой стать неправда. Не горит очаг твой, а дымится, не цветёт душа твоя — пылится. Задыхаясь, по грозе томится, ливня молит, дождика боится… Всё ты знаешь, всё ты понимаешь, что подаришь — тут же отнимаешь. Всё я знаю, всё я понимаю, боль твою качаю, унимаю… Не умею сильной быть и стойкой, не бывать мне ни грозой, не бурей… Всё простишь ты мне, вину любую, кроме этой доброты жестокой.
А знаешь, все еще будет!..
Вероника Тушнова
А знаешь, все еще будет! Южный ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и еще меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, все еще будет! В сто концов убегают рельсы, самолеты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье — что онo? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем Встречу!
Котенок
Вероника Тушнова
Котенок был некрасив и худ, сумбурной пестрой раскраски. Но в нашем семействе обрел уют, избыток еды и ласки. И хотя у котенка вместо хвоста нечто вроде обрубка было, котенок был — сама доброта, простодушный, веселый, милый… Увы! Он казался мне так нелеп, по — кроличьи куцый, прыткий… Мне только что минуло восемь лет, и я обожала открытки. Я решила: кто — нибудь подберет, другой хозяин найдется, я в траву посадила у чьих — то ворот маленького уродца. Он воспринял предательство как игру: проводил доверчивым взглядом и помчался восторженно по двору, забавно брыкая задом. Повторяю — он был некрасив и тощ, его я жалела мало. Но к ночи начал накрапывать дождь, в небе загромыхало… Я не хотела ни спать, ни есть — мерещился мне котенок, голодный, продрогший, промокший весь среди дождливых потемок. Никто из домашних не мог понять причины горя такого… Меня утешали отец и мать: — Отыщем… возьмем другого…- Другой был с большим пушистым хвостом, образец красоты и силы. Он был хорошим, добрым котом, но я его не любила…
Порой он был ворчливым оттого
Вероника Тушнова
Н. Л. ЧистяковуПорой он был ворчливым оттого, что полшага до старости осталось. Что, верно, часто мучила его нелегкая военная усталость.Но молодой и беспокойный жар его хранил от мыслей одиноких — он столько жизней бережно держал в своих ладонях, умных и широких.И не один, на белый стол ложась, когда терпеть и покоряться надо, узнал почти божественную власть спокойных рук и греющего взгляда.Вдыхал эфир, слабел и, наконец, спеша в лицо неясное вглядеться, припоминал, что, кажется, отец смотрел вот так когда-то в раннем детстве.А тот и в самом деле был отцом и не однажды с жадностью бессонной искал и ждал похожего лицом в молочном свете операционной.Своей тоски ничем не выдал он, никто не знает, как случилось это,- в какое утро был он извещен о смерти сына под Одессой где-то…Не в то ли утро, с ветром и пургой, когда, немного бледный и усталый, он паренька с раздробленной ногой сынком назвал, совсем не по уставу.
Улыбаюсь, а сердце плачет
Вероника Тушнова
Улыбаюсь, а сердце плачет в одинокие вечера. Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Это значит, моя отрада, слов не надо и встреч не надо, и не надо моей печали, и не надо моей тревоги, и не надо, чтобы в дороге мы рассветы с тобой встречали. Вот и старость вдали маячит, и о многом забыть пора… Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Значит, как мне тебя покинуть, как мне память из сердца вынуть, как не греть твоих рук озябших, непосильную ношу взявших? Кто же скажет, моя отрада, что нам надо, а что не надо, посоветует, как же быть? Нам никто об этом не скажет, и никто пути не укажет, и никто узла не развяжет… Кто сказал, что легко любить?
Я давно спросить тебя хотела
Вероника Тушнова
Я давно спросить тебя хотела: разве ты совсем уже забыл, как любил мои глаза и тело, сердце и слова мои любил…Я тогда была твоей отрадой, а теперь душа твоя пуста. Так однажды с бронзового сада облетает поутру листва.Так снежинки — звездчатое чудо — тонким паром улетают ввысь. Я ищу, ищу тебя повсюду, где же ты? откликнись, отзовись.Как мне горько, странно, одиноко, в темноту протянута рука. Между нами пролегла широко жизни многоводная река.Но сильна надежда в человеке, я ищу твой равнодушный взгляд. Все таки мне верится, что реки могут поворачивать назад.
Яблоки
Вероника Тушнова
Ты яблоки привез на самолете из Самарканда лютою зимой, холодными, иззябшими в полете мы принесли их вечером домой.Нет, не домой. Наш дом был так далеко, что я в него не верила сама. А здесь цвела на стеклах синих окон косматая сибирская зима.Как на друзей забытых, я глядела на яблоки, склоняясь над столом, и трогала упругое их тело, пронизанное светом и теплом.И целовала шелковую кожу, и свежий запах медленно пила. Их желтизна, казалось мне, похожа на солнечные зайчики была.В ту ночь мне снилось: я живу у моря. Над морем зной. На свете нет войны. И сад шумит. И шуму сада вторит ленивое шуршание волны.Я видела осеннюю прогулку, сырой асфальт и листья без числа. Я шла родным московским переулком и яблоки такие же несла.Потом с рассветом ворвались заботы. В углах синел и колыхался чад… Топили печь… И в коридоре кто-то сказал: «По Реомюру — пятьдесят».Но как порою надо нам немного: среди разлук, тревоги и невзгод мне легче сделал трудную дорогу осколок солнца, заключенный в плод.
Человек живет совсем немного
Вероника Тушнова
Человек живет совсем немного — несколько десятков лет и зим, каждый шаг отмеривая строго сердцем человеческим своим. Льются реки, плещут волны света, облака похожи на ягнят… Травы, шелестящие от ветра, полчищами поймы полонят. Выбегает из побегов хилых сильная блестящая листва, плачут и смеются на могилах новые живые существа. Вспыхивают и сгорают маки. Истлевает дочерна трава… В мертвых книгах крохотные знаки собраны в бессмертные слова.
Шагаю хвойною опушкой
Вероника Тушнова
Шагаю хвойною опушкой, и улыбаюсь, и пою, и жестяной помятой кружкой из родничка лесного пью. И слушаю, как славка свищет, как зяблик ссорится с женой, и вижу гриб у корневища сквозь папоротник кружевной… Но дело-то не в певчих птицах, не в роднике и не в грибе,- душа должна уединиться, чтобы прислушаться к себе. И раствориться в блеске этом, и слиться с этой синевой, и стать самой теплом и светом, водой, и птицей, и травой, живыми соками напиться, земную силу обрести, ведь ей века еще трудиться, тысячелетия расти.
Что-то мне недужится
Вероника Тушнова
Что-то мне недужится, что-то трудно дышится… В лугах цветет калужница, в реке ветла колышется, и птицы, птицы, птицы на сто ладов поют, и веселятся птицы, и гнезда птицы вьют. …Что-то неспокойно мне, не легко, не просто… Стремительные, стройные вокруг поселка сосны, и тучи, тучи, тучи белы, как молоко, и уплывают тучи далеко-далеко. Да и меня никто ведь в плену не держит, нет. Мне ничего не стоит на поезд взять билет и в полночь на разъезде сойти в глуши лесной, чтоб быть с тобою вместе, чтоб стать весне весной. И это так возможно… И это так нельзя… Летит гудок тревожно, как филин голося, и сердце, сердце, сердце летит за ним сквозь мглу, и горько плачет сердце: «Как мало я могу!»