Бова
С снегов И льдин, С нагих плечей Высоких гор В сырой простор Степей, лугов, Полян, Долин Плывет туман, Ночей Убор — Шатер Седых богатырей. В дальней, дальней стороне, Где светает синева, Где синеет Торова, В красном лисьем зипуне Выезжает на коне Из грозовых туч Бова. Колосится под луной Звезд высоких полоса, Под туманной пеленой Спит приморская коса… Облака как паруса Над вспенённою волной… И стучит студеный ключ В звонком, горном хрустале, И сверкает булава, И, спускаясь по скале, Выезжает из-за туч К морю синему Бова… Над пучиной на волне Диво Дивное сидит, Вдоль по морю на коне Диво новое катит… Озарилися луга, Загорелися леса, И согнулась в небеса Разноцветная дуга… В колесницу бьется вал И среди пучин упал В набегающий прибой Край одежды голубой: Скачет Диво и, гоня Непокорного коня, Отряхает с бороды Волн бушующих ряды И над утренней звездой Машет шелковой уздой… Пролетела бирюзою Стая трепетных зарниц, И серебряной слезою С тихо дремлющих ресниц Голубеющих небес Месяц канул в дальний лес… Вот у царственных палат Море синее стоит, У расписанных ворот Водят волны хоровод И Бова из тяжких лат Коня досыта поит… По хоромам на боках Под туманом темный сад, Облака в саду висят, На пушистых облаках Дуги-радуги горят… Вот у самых у хором Луг зеленый лег ковром; На морские берега Трубят медные рога, Королевна в терему Улыбается ему, Белой ручкою зовет, Манит коня к закрому, Меру зерен подает. Очи — свежая роса, Брови — словно паруса, Накрененные волной Над прозрачной глубиной… Речи — птичьи голоса, Косы — темные леса, И легка, как облака, Белоснежная рука… На пиру Бова сам-друг Головой у белых плеч, Отдал латы, лук и меч, Пьет и ест из белых рук… На шелковом поводу Ходит конь в густом саду, А седые сторожа, Очи старые смежа, Важно гладят у ворот Вдоль серебряных бород… На пиру Бова сам-друг, Пьет и ест из белых рук, Королевна в терему Улыбается ему, Подливает в чашу мед, Тихо песенку поет: — Я царевна-королевна, В терему одна живу… Полонила я недавно Королевича-Бову. Потерял он коня в сече, Меч каленый заковал, Его латами играет Голубой, далекий вал… Широко кругом, богато, Всё одето в синеву, Не скажу, кого люблю я — Королевича-Бову! Где лежит он — золотая В небо выросла гора… Я умру — велю насыпать Рядом гору серебра! Я царевна-королевна, В терему одна живу, Хоронила я недавно Королевича-Бову… Где гаснут звезды на заре, Где рассветает синева, Один в туманном серебре Спит очарованный Бова… Из очарованных кудрей Течет серебряный ручей, С его могучей головы Волна широкая кудрей Лежит в долинах меж травы И стелется по дну морей… Цветут цветы у алых губ, Из сердца вырос крепкий дуб! Высоко в небе дуб стоит, Над ним, прозрачна и светла, Корона звездная горит, А корни омывает мгла И глубина земли таит… В его ветвях станицы сов Жестокой тешатся игрой, Когда вечернею порой Они слетятся из лесов Делить добычу над горой: Так жутко слушать их полет, Следить их медленную тень — С их черных крыльв мрак плывет Над снами дальних деревень, Забывших навсегда Бову И в снах своих, и наяву…
Похожие по настроению
Ледяная дева
Алексей Апухтин
(Из норвежских сказок)Зимняя ночь холодна и темна. Словно застыла в морозе луна. Буря то плачет, то злобно шипит, Снежные тучи над кровлей крутит. В хижине тесной над сыном больным Мать наклонилась и шепчется с ним. Сын Матушка, тяжким забылся я сном… Кто это плачет и стонет кругом? Матушка, слышишь, как буря шумит? Адское пламя мне очи слепит. Мать Полно, мой сын, то не ада лучи, Сучья березы пылают в печи. Что нам за дело, что буря грозна? В хижину к нам не ворвется она. Сын Матушка, слушай, недолго мне жить, Душу хочу пред тобою открыть: Помнишь, ты слышала прошлой зимой, Как заблудился я в чаще лесной? Долго я шел, утихала метель, Вижу — поляна, знакомая ель, Юная дева под елью стоит, Манит рукою и словно дрожит. «Юноша,- шепчет она,- подойди, Душу согрей у меня на груди…» Я обомлел пред ее красотой, Я красоты и не видел такой: Стройная, светлая, ласковый взгляд, Очи куда-то глубоко глядят, Белые ризы пушистой волной Падают, ярко блестя под луной… Дрогнуло сердце, почуя любовь, Страстью неведомой вспыхнула кровь; Все позабыл я в тот миг роковой, Даже не вспомнил молитвы святой. Целую зиму, лишь ночь посветлей, Я приходил на свидание к ней И до утра, пока месяц сиял, Бледные руки ее целовал. Раз в упоении, полный огня, Я говорю ей: «Ты любишь меня?» — «Нет, говорит, я правдива, не лгу, Я полюбить не хочу, не могу; Тщетной надеждой себя не губи, Но, если хочешь, меня полюби». Жесткое слово кольнуло ножом; Скоро, безумец, забыл я о нем. В бурю не раз, весела и грозна, Странные песни певала она: Все о какой-то полярной стране, Где не мечтают о завтрашнем дне, Нет ни забот, ни огня, ни воды,- Вечное счастье и вечные льды. Чем становилося время теплей, Тем эта песня звучала грустней; В день, как растаял на кровле снежок, Я уж найти моей милой не мог. Много тебе со мной плакать пришлось! Лето безжизненным сном пронеслось. С радостью, вам непонятной, смешной, Слушал я ветра осеннего вой; Жадно следил я, как стыла земля, Рощи желтели, пустели поля, Как исстрадавшийся лист отпадал, Как его медленно дождь добивал, Как наш ручей затянулся во льду… Раз на поляну я тихо иду, Смутно надежду в душе затая… Вижу: стоит дорогая моя, Стройная, светлая, ласковый взгляд, Очи глубоко, глубоко глядят… С трепетом я на колени упал, Все рассказал: как томился и ждал, Как моя жизнь только ею полна… Но равнодушно смотрела она. «Что мне в твоих безрассудных мечтах, В том, что ты бледен, и желт, и зачах? Жалкий безумец! Со смертью в крови Все еще ждешь ты какой-то любви!» — «Ну,- говорю я с рыданием ей,- Ну не люби, да хотя пожалей!» — «Нет, говорит, я правдива, не лгу, Я ни любить, ни жалеть не могу!» Преобразились черты ее вмиг: Холодом смерти повеяло с них. Бросив мне полный презрения взор, Скрылась со смехом она… С этих пор Я и не помню, что было со мной! Помню лишь взор беспощадный, немой, Жегший меня наяву и во сне, Мучивший душу в ночной тишине… Вот и теперь, посмотри, оглянись… Это она! ее очи впились, В душу вливают смятенье и страх, Злая усмешка скользит на губах… Мать Сын мой, то призрак: не бойся его. Здесь, в этой хижине, нет никого. Сядь, как бывало, и слез не таи, Я уврачую все раны твои. Сын Матушка, прежний мой пламень потух: Сам я стал холоден, сам я стал сух; Лучше уйди, не ласкай меня, мать! Ласки тебе я не в силах отдать. Мать Сын мой, я жесткое слово прощу, Злобным упреком тебя не смущу, Что мне в объятьях и ласках твоих? Матери сердце тепло и без них. Сын Матушка, смерть уж в окошко стучит… Душу одно лишь желанье томит В этот последний и горестный час: Встретить ее хоть один еще раз, Чтобы под звук наших песен былых Таять в объятьях ее ледяных! Смолкла беседа. Со стоном глухим Сын повалился. Лежит недвижим, Тихо дыханье, как будто заснул… Длинную песню сверчок затянул… Молится старая, шепчет, не спит… Буря то плачет, то злобно шипит, Воет, в замерзшее рвется стекло… Словно ей жаль, что в избушке тепло, Словно досадно ей, ведьме лихой, Что не кончается долго больной, Что над постелью, где бедный лежит, Матери сердце надеждой дрожит!
Сумерки
Анна Бунина
Блеснул на западе румяный царь природы, Скатился в океан, и загорелись воды. Почий от подвигов! усни, сокрывшись в понт! Усни и не мешай мечтам ко мне спуститься, Пусть юная Аврора веселится, Рисуя перстом горизонт, И к утру свежие готовит розы; Пусть ночь, сей добрый чародей, Рассыпав мак, отрет несчастных слезы, Тогда отдамся я мечте своей. Облекши истину призраком ложным, На рок вериги наложу; Со счастием союз свяжу, Блаженством упиясь возможным. Иль вырвавшись из стен пустынных, В беседы преселюсь великих, мудрых, сильных. Усни, царь дня! тот путь, который описал, Велик и многотруден.Откуда яркий луч с высот ко мне сверкнул, Как молния, по облакам скользнул? Померк земной огонь… о! сколь он слаб и скуден! Средь сумраков блестит, При свете угасает! Чьих лир согласный звук во слух мой ударяет? Бессмертных ли харит Отверзлись мне селенья? Сколь дивные явленья! Там ночь в окрестностях, а здесь восток Лучом весення утра Златит Кастальский ток. Вдали, из перламутра, Сквозь пальмовы древа я вижу храм, А там, Средь миртовых кустов, склоненных над водою, Почтенный муж с открытой головою На мягких лилиях сидит, В очах его небесный огнь горит; Чело, как утро ясно, С устами и с душей согласно, На коем возложен из лавр венец; У ног стоит златая лира; Коснулся и воспел причину мира; Воспел, и заблистал в творениях Творец. Как свет во все концы вселенной проникает, В пещерах мраки разгоняет, Так глас его, во всех промчавшися местах, Мгновенно облетел пространно царство! Согнулось злобное коварство, Молчит неверие безбожника в устах, И суемудрие не зрит опоры; Предстала истина невежеству пред взоры: Велик, — гласит она, — велик в твореньях бог! Умолк певец… души его восторг Прервал согласно песнопенье; Но в сердце у меня осталось впечатленье, Которого ничто изгладить не могло. Как образ, проходя сквозь чистое стекло, Единой на пути черты не потеряет, — Так верно истина себя являет, Исшед устами мудреца: Всегда равно ясна, всегда умильна, Всегда доводами обильна, Всегда равно влечет сердца. Певец отер слезу, коснулся вновь перстами, Ударил в струны, загремел, И сладкозвучными словами Земных богов воспел! Он пел великую из смертных на престоле, Ее победы в бранном поле, Союз с премудростью, любовь к благим делам, Награду ревностным трудам, И, лиру окропя слезою благодарной, Во мзду щедроте излиянной, Вдруг вновь умолк, восторгом упоен, Но глас его в цепи времен Бессмертную делами Блюдет бессмертными стихами. Спустились грации, переменили строй, Смягчился гром под гибкою рукой, И сельские послышались напевы, На звуки их стеклися девы. Как легкий ветерок, Порхая чрез поля с цветочка на цветок, Кружится, резвится, до облак извиваясь, — Так девы юные, сомкнувшись в хоровод, Порхали по холмам у тока чистых вод, Стопами легкими едва земле касаясь, То в горы скачучи, то с гор. Певец веселый бросил взор. (И мудрым нравится невинная забава.) Стройна, приятна, величава, В одежде тонкой изо льна, Без перл, без пурпура, без злата, Красою собственной богата Явилася жена; В очах певца под пальмой стала, Умильный взгляд к нему кидала, Вия из мирт венок. Звук лиры под рукой вдруг начал изменяться, То медлить, то сливаться; Певец стал тише петь и наконец умолк. Пришелица простерла руки, И миртовый венок за сельских песней звуки Едва свила, Ему с улыбкой подала; Все девы в тот же миг во длани заплескали. «Где я?..» — От изумления к восторгу преходя, Спросила я у тех, которы тут стояли. «На Званке ты!» — ответы раздались. Постой, мечта! продлись!.. Хоть час один!.. но ах! сокрылося виденье, Оставя в скуку мне одно уединенье.
Тяжелый небосвод скорбел
Илья Зданевич
Тяжелый небосвод скорбел о позднем часе, за чугуном ворот угомонился дом. В пионовом венке, на каменной террасе стояла женщина овитая хмелем. Смеялось проседью сиреневое платье, шуршал языческий избалованный рот, но платье прятало комедию Распятья, чело – изорванные отсветы забот, На пожелтелую потоптанную грядку Снялся с инжирника ширококрылый грач. Лицо отбросилось в потрескавшейся кадке, В глазах осыпался осолнцевшийся плач. Темнозеленые подстриженные туи Пленили стенами заброшенный пустырь. Избалованный рот голубил поцелуи, покорная душа просилась в монастырь. В прозрачном сумерке у ясеневой рощи метался нетопырь о ночи говоря. Но тихо над ольхой неумолимо тощей, как мальчик, всхлипывала глупая заря.
Разбойник
Иван Козлов
А. А. ВоейковойМила Брайнгельских тень лесов; Мил светлый ток реки; И в поле много здесь цветов Прекрасным на венки.Туманный дол сребрит луна; Меня конь борзый мчит: В Дальтонской башне у окна Прекрасная сидит.Она поет: «Брайнгельских вод Мне мил приветный шум; Там пышно луг весной цветет, Там рощи полны дум.Хочу любить я в тишине, Не царский сан носить; Там на реке милее мне В лесу с Эдвином жить».— «Когда ты, девица-краса, Покинув замок, свой, Готова в темные леса Бежать одна со мной,Ты прежде, радость, угадай, Как мы в лесах живем; Каков, узнай, тот дикий край, Где мы любовь найдем!»Она поет: «Брайнгельских вод Мне мил приветный шум; Там пышно луг весной цветет, Там рощи полны дум.Хочу любить я в тишине, Не царский сан носить; Там на реке милее мне В лесу с Эдвином жить.Я вижу борзого коня Под смелым ездоком: Ты царский ловчий, — у тебя Рог звонкий за седлом».— «Нет, прелесть! Ловчий в рог трубит Румяною зарей, А мой рожок беду звучит, И то во тме ночной».Она поет: «Брайнгельских вод Мне мил приветный шум; Там пышно луг весной цветет, Там рощи полны дум;Хочу в привольной тишине Тебя, мой друг, любить; Там на реке отрадно мне В лесу с Эдвином жить.Я вижу, путник молодой, Ты с саблей и ружьем; Быть может, ты драгун лихой И скачешь за полком».— «Нет, гром литавр и трубный глас К чему среди степей? Украдкой мы в полночный час Садимся на коней.Приветен шум Брайнгельских вод В зеленых берегах, И мил в них месяца восход. Душистый луг в цветах;Но вряд прекрасной не тужить, Когда придется ей В глуши лесной безвестно жить Подругою моей!Там чудно, чудно я живу, — Так, видно, рок велел; И смертью чудной я умру,И мрачен мой удел.Не страшен так лукавый сам, Когда пред черным днем Он бродит в поле по ночам С блестящим фонарем;И мы в разъездах удалых, Друзья неверной тмы, Уже не помним дней былых Невинной тишины».Мила Брайнгельских тень лесов; Мил светлый ток реки; И много здесь в лугах цветов Прекрасным на венки.
Легче пламени, молока нежней
Михаил Кузмин
Легче пламени, молока нежней, Румянцем зари рдяно играя, Отрок ринется с золотых сеней. Раскаты в кудрях раева грая. Мудрый мужеством, слепотой стрелец, Когда ты без крыл в горницу внидешь, Бельма падают, замерцал венец, Земли неземной зелени видишь. В шуме вихревом, в осияньи лат,— Все тот же гонец воли вельможной! Память пазухи! Откровений клад! Плывите, дымы прихоти ложной! Царь венчается, вспоминает гость, Пришлец опочил, строятся кущи! Всесожжение! возликует кость, А кровь все поет глуше и гуще.
Лора
Михаил Зенкевич
Вы — хищная и нежная. И мне Мерещитесь несущеюся с гиком За сворою, дрожащей на ремне, На жеребце степном и полудиком. И солнечен слегка морозный день. Охвачен стан ваш синею черкеской; Из-под папахи белой, набекрень Надвинутой, октябрьский ветер резкий Взлетающие пряди жадно рвет. Но вы несетесь бешено вперед Через бугры и перелески, Краснеющие мерзлою листвой; И словно поволокой огневой Подернуты глаза, в недобром блеске Пьянящегося кровью торжества. И тонкие уста полуоткрыты, К собакам под арапник и копыта Бросают в ветер страстные слова. И вот, оканчивая бег упругий Могучим сокрушительным броском, С изогнутой спиной кобель муругий С откоса вниз слетает кувырком С затравленным матерым русаком. Кинжала взлет, серебряный и краткий, И вы, взметнув сияньем глаз стальным, Швыряете кровавою перчаткой Отрезанные пазанки борзым. И, в стремена вскочив, опять во мглу Уноситесь. И кто еще до ночи На лошадь вспененную вам к седлу, Стекая кровью, будет приторочен? И верб, если только доезжачий С выжлятниками, лихо отдаря Борзятников, нежданною удачей Порадует, и гончих гон горячий Поднимет с лога волка-гнездаря,- То вы сумеете его повадку Перехитрить, сострунив, взять Иль в шерсть седеющую под лопатку Ему вонзить кинжал по рукоять. И проиграет сбор рожок веселый, И вечерами, отходя ко сну, Ласкать вы будете ногою голой Его распластанную седину… Так что же неожиданного в том, Что я вымаливаю, словно дара, Как волк, лежащий на жнивье густом, Лучистого и верного удара?
Сказка о королях
Николай Степанович Гумилев
«Мы прекрасны и могучи, Молодые короли, Мы парим, как в небе тучи, Над миражами земли.В вечных песнях, в вечном танце Мы воздвигнем новый храм. Пусть пьянящие багрянцы Точно окна будут нам. Окна в Вечность, в лучезарность, К берегам Святой Реки, А за нами пусть Кошмарность Создает свои венки. «Пусть терзают иглы терний Лишь усталое чело, Только солнце в час вечерний *Наши кудри греть могло.» «Ночью пасмурной и мглистой Сердца чуткого не мучь; Грозовой, иль золотистой *Будь же тучей между туч.» Так сказал один влюбленный В песни солнца, в счастье мира, Лучезарный, как колонны Просветленного эфира, Словом вещим, многодумным Пытку сердца успокоив, Но смеялись над безумным Стены старые покоев. Сумрак комнат издевался, Бледно-серый и угрюмый, Но другой король поднялся С новым словом, с новой думой. Его голос был так страстен, Столько снов жило во взоре, Он был трепетен и властен, Как стихающее море. Он сказал: «Индийских тканей Не постигнуты узоры, В них несдержанность желаний, Нам неведомые взоры.» «Бледный лотус под луною На болоте, мглой одетом, Дышет тайною одною С нашим цветом, с белым цветом. И в безумствах теокалли Что-то слышится иное. Жизнь без счастья, без печали И без бледного покоя.» «Кто узнает, что томится За пределом наших знаний И, как бледная царица, Ждет мучений и лобзаний». Мрачный всадник примчался на черном коне, Он закутан был в бархатный плащ Его взор был ужасен, как город в огне, И как молния ночью, блестящ. Его кудри как змеи вились по плечам, Его голос был песней огня и земли, Он балладу пропел молодым королям, И балладе внимали, смутясь, короли. «Пять могучих коней мне дарил Люцифер И одно золотое с рубином кольцо, Я увидел бездонность подземных пещер И роскошных долин молодое лицо. «Принесли мне вина — струевого огня Фея гор и властительно — пурпурный Гном, Я увидел, что солнце зажглось для меня, Просияв, как рубин на кольце золотом. «И я понял восторг созидаемых дней, Расцветающий гимн мирового жреца, Я смеялся порывам могучих коней И игре моего золотого кольца. «Там, на высях сознанья — безумье и снег… Но восторг мой прожег голубой небосклон, Я на выси сознанья направил свой бег И увидел там деву, больную, как сон.» «Ее голос был тихим дрожаньем струны, В ее взорах сплетались ответ и вопрос, И я отдал кольцо этой деве Луны За неверный оттенок разбросанных кос.» «И смеясь надо мной, презирая меня, Мои взоры одел Люцифер в полутьму, Люцифер подарил мне шестого коня И Отчаянье было названье ему». Голос тягостной печали, Песней горя и земли, Прозвучал в высоком зале, Где стояли короли. И холодные колонны Неподвижностью своей Оттеняли взор смущенный, Вид угрюмых королей. Но они вскричали вместе, Облегчив больную грудь: «Путь к Неведомой Невесте Наш единый верный путь.» «Полны влагой наши чаши, Так осушим их до дна, Дева Мира будет нашей, Нашей быть она должна!» «Сдернем с радостной скрижали Серый, мертвенный покров, И раскрывшиеся дали Нам расскажут правду снов.» «Это верная дорога, Мир иль наш, или ничей, Правду мы возьмем у Бога Силой огненных мечей». По дороге их владений Раздается звук трубы, Голос царских наслаждений, Голос славы и борьбы. Их мечи из лучшей стали, Их щиты, как серебро, И у каждого в забрале Лебединое перо. Все, надеждою крылаты, Покидают отчий дом, Провожает их горбатый, Старый, верный мажордом. Верны сладостной приманке, Они едут на закат, И смущаясь поселянки Долго им вослед глядят, Видя только панцирь белый, Звонкий, словно лепет струй, И рукою загорелой Посылают поцелуй. По обрывам пройдет только смелый… Они встретили Деву Земли, Но она их любить не хотела, Хоть и были они короли. Хоть безумно они умоляли, Но она их любить не могла, Голубеющим счастьем печали Молодых королей прокляла. И больные, плакучие ивы Их окутали тенью своей, В той стране, безнадежно-счастливой, Без восторгов и снов и лучей. И венки им сплетали русалки Из фиалок и лилий морских, И, смеясь, надевали фиалки На склоненные головы их. Ни один не вернулся из битвы… Развалился прадедовский дом, Где так часто святые молитвы Повторял их горбун мажордом. Краски алого заката Гасли в сумрачном лесу, Где измученный горбатый За слезой ронял слезу. Над покинутым колодцем Он шептал свои слова, И бесстыдно над уродцем Насмехалася сова: «Горе! Умерли русалки,* Удалились короли,* Я, беспомощный и жалкий,* Стал властителем земли.* Прежде я беспечно прыгал, Царский я любил чертог, А теперь сосновых игол На меня надет венок. А теперь в моем чертоге Так пустынно ввечеру; Страшно в мире… страшно, боги… Помогите… я умру…» Над покинутым колодцем Он шептал свои слова, И бесстыдно над уродцем Насмехалася сова.
Певучей думой обуян
Николай Клюев
Певучей думой обуян, Дремлю под жесткою дерюгой. Я — королевич Еруслан В пути за пленницей-подругой.Мой конь под алым чепраком, На мне серебряные латы… А мать жужжит веретеном В луче осеннего заката.Смежают сумерки глаза, На лихо жалуется прялка… Дымится омут, спит лоза, В осоке девушка-русалка.Она поет, манит на дно От неги ярого избытка… Замри, судьбы веретено, Порвись, тоскующая нитка!
Сибирский казак
Петр Ершов
I]Старинная быль[/IЧасть I[/B] Рано утром, весной На редут крепостной Раз поднялся пушкарь поседелый. Брякнул сабли кольцом, Дернул сивым усом И раздул он фитиль догорелый. Он у пушки стоит, Он на крепость глядит Сквозь прозрачные волны тумана… Вот мелькнул белый плат У высоких палат Удальца-молодца атамана. И с веселым лицом, Осеняся крестом, Он над медною пушкой склонился. Пламень брызнул струей, Дым разлился волной — И по крепости гул прокатился. Вот к обедне звонят… Казаки мигом в ряд — И пошли в божью церковь молиться, Да поклоном земным Поклониться святым, Да к честному кресту приложиться. Но казак молодой Не спешит за толпой, Помолиться святым не радеет; Он стоит, молчалив, И ни мертв и ни жив — Кровь в груди то кипит, то хладеет. Вот, одетый в стихарь, Заклепал пономарь На высокой звоннице к достойной. И казак задрожал — Жгучей искрой запал Червь укора в душе неспокойной. Он в храм божий спешит, Но боится вступить И стоит одинок у порогу; Он глядит на народ И креста не кладет, И не молится русскому богу. Освещен божий храм! И святой фимиам Будто ризой народ одевает, А казаки поют Да поклоны кладут, — Атаман с есаульством читает. Служба кончилась. Вот — Атаман наперед И за ним молодцы есаулы — Приложась к образам, Казаки по домам Разошлись, говоря про аулы. А казак молодой С непокойной душой В церковь божию робко вступает; К алтарю он идет, Тихо старца зовет И с слезами к ногам упадает. «Мой отец, поспеши! Тяжкий грех разреши! Погибаю я, грешный душою». — «Сколь бы грех ни велик, — Говорит духовник, — Не утаи ничего предо мною». И казак отвечал: «Атаман приказал Нам идти на кыргызов войною… Мой отец, я женат! И хоть нету ребят, Да все жалко расстаться с женою. Я на бога роптал, Я своих проклинал, Я не шел с казаками молиться; И, пришедши потом, Не крестился крестом, Не хотел к образам приложиться. Мой отец, поспеши! Тяжкий грех разреши! Погибаю я, грешный душою». — «Грех твой, чадо, велик! — Говорит духовник. — Омрачился ты тяжкой виною. Но и бездну грехов Бог очистить готов, Прибеги лишь к нему с покаяньем. Он — без меры любовь. Уповай лишь, и вновь Он оденет святым одеяньем. Как Христов иерей Я, по власти своей, От грехов всех тебя разрешаю, — И под знамем креста Супротивных Христа Поражай: я тебя посылаю. Мужем будь. Не жалей Крови грешной своей И за братии ты жертвуй собою. Знай, убитых вконец Ждет нетленный венец. Поезжай, сын мой, мир над тобою! И казак молодой С облегченной душой Божий храм, помолясь, оставляет. Он приходит к жене, Говорит о войне И печальну жену утешает: «Не тоскуй, не крушись! Лучше богу молись, Чтоб от смерти меня он избавил И чтоб нас, казаков, Сохранил от оков И великой победой прославил. За степьми, говорят, Камней груды лежат И песок при реках золотистый; Бисеров — не бери, Жемчугов — не вари. А у жен дорогие монисты». «Что мне в платьях цветных, Что в камнях дорогих, Когда нет тебя, мой ненаглядный? От разлучного дня Не утешат меня Ни сребро, ни жемчуг перекатный. Кто-то мне говорит: »Муж твой будет убит!» Вот уж по три я слышу то ночи. Видно, мне сиротать, Век вдовой вековать, Не видать твои светлые очи. Не крутить черный ус, Не лобзать алых уст, Не прижать ко груди белоснежной. Твой сынок подрастет, Тятю кликать начнет, Что мне делать тогда, безнадежной?» И с сердечной тоской Тут казак молодой Молодую жену обнимает. «Не тоскуй, — говорит, — Я не буду убит: Ведь не всякий в войне погибает. И недель через пять Ворочуся опять Да с добычей к тебе боевою; Я тебя обниму, Крепко к сердцу прижму И у сердца тебя успокою. Коль паду на войне, Ты не плачь обо мне, Не суши свои ясные очи; Ожидай ты меня Не средь белого дня, Но во тьме ожидай меня ночи. У ворот я сойду, Тихо в хату войду И махну посинелой рукою; Ты не бойся меня, Но садись на коня, Мы поедем, друг милый, с тобою». Тут казак замолчал, Три свечи засвечал, И сбираться он начал на битву. Он осек три кремня, Изготовил коня И сточил боевой меч как бритву. На другой день зарей Грянул гул вестовой — Казаки лошадей выводили. Гул второй разнесло — Казаки на седло, А за третьим — на площадь спешили. Шумно строятся в ряд, Громко сабли гремят, Развилося казацкое знамя; Кони борзые бьют, Пыль копытами вьют, И в очах их свирепое пламя. Вот раздался сигнал, Пономарь заклепал, И церковны врата отворились. «Кивера все долой!» — Закричал удалой Есаул. Кивера опустились. Тихо старцы пошли, Образа понесли И святую хоругвь в ополченье; И за ними идет Весь церковный причет, Позади иерей в облаченье. «Призовем бога сил!» — Иерей возгласил, И всемирную славу запели. Он по ряду ходил, Ополченье кропил Освященной водою в купели. «Род избранный, восстань! Ополчайся на брань, Покоряй супротивных под ногу! Укрепит бог богов Вас на ваших врагов; Я вручаю вас господу богу». И, окончив обряд, Возвратился назад, — И слезами глаза омрачились. Тихо старцы пошли, Образа унесли, И церковны врата затворились. Весь как пламя огня, Атаман — на коня И тяжелыми брякнул ножнами; Вдруг, блестящ, как стекло, Длинный меч наголо — И летит молодцом пред отрядом! Вот ряды обскакал: «С богом, дети!» — вскричал. Казаки на седле поднялися, Засверкали мечи — И орлом усачи, Как на пир, на войну понеслися. [B]Часть 2[/B] Дни со светом идут, Ночи с мраком бегут, Утро вечер прохладный сменяет; В полдень солнце горит, В полночь месяц глядит; Часовой по редуту гуляет. И в полуденный зной Золотистой волной Озерненные зыблются нивы; И в раздолье степей Стадо диких коней Вьет по ветру косматые гривы. И в небесной выси, Будто рати Руси, Громоносные движутся тучи; И, подпора небес, Не шелохнется лес, Не играет в степи вихрь летучий. И молчанье кругом. Утомленным крылом Царь пернатых на землю слетает; И с стесненной душой Пешеход молодой, Ослабевши, шаги ускоряет. Вот громады сошлись. Молньи в тучах зажглись — И ударил перун быстротечный. Опаленный кругом, С раздробленным челом, Рухнул кедр, великан вековечный. И, дохнувши огнем, Прошумели дождем И песчаную степь наводнили. Светлый солнечный луч Проглянул из-за туч — И две радуги свод расцветили. Океан рассыпной, Будто конь молодой, Сребровласую шею вздымает; Гриву в космы плетет, Чутким ухом прядет, Длинный хвост в три трубы завивает. В надвоздушный предел Царь-орел полетел Осушиться в потоке огнистом, И — предвестник весны — С голубой вышины Засверкал перерывчатым свистом. На кургане крутом Под истлевшим крестом Молодая казачка сидела, И, склоняся главой На тополь луговой, Она грустно на степи глядела. Из развитой косы В беспорядке власы На лилейную грудь упадали, И на бледных щеках, Как роса на цветах, Как жемчужины, слезы блистали. Тихо все. Лишь у ног Говорил ручеек И прозрачной волной к ней ласкался; И с журчаньем ручья Тихий голос ея, Будто ласточки щебет, сливался.
Уход царя
Вячеслав Всеволодович
Вошел — и царь челом поник. Запел — и пир умолк. Исчез… «Царя позвал двойник»,— Смущенный слышен толк. Догнать певца Царь шлет гонца… В долине воет волк. Царевых вежд дрема бежит; Он бродит, сам не свой: Неотразимо ворожит Напев, еще живой… Вся дебрь ясна: Стоит луна За сетью плющевой. Что вещий загадал напев, Пленительно-уныл? Кто растерзал, как лютый лев, Чем прежде счастлив был?.. В душе без слов, Заветный зов,— А он забыл, забыл… И царь пошел на смутный зов, Тайком покинул двор. Широкошумных голосов Взманил зыбучий хор. И всё родней — О ней, о ней!— Поет дремучий бор. И день угас; и в плеске волн, Где лунною игрой Спит, убаюкан, легкий челн,— Чья песнь звенит порой? Челнок плывет, Она зовет За острой той горой. На бреге том — мечта иль явь?— Чертога гость, певец: Он знает путь!— и к брегу вплавь Кидается пловец… Где омут синь, Там сеть закинь — И выловишь венец.
Другие стихи этого автора
Всего: 97Душа, как тесное ущелье
Сергей Клычков
Душа — как тесное ущелье, Где страстный возгорелся бой, А жизнь в безумьи и весельи Стремглав несется пред тобой. И мир, теряясь далью в небе, Цвета и запахи струит, Но в ярком свете черный жребий Для всех и каждого таит… Страшись в минуту умиленья Меч опустить и взять цветок, Тебя сомнет без сожаленья Людской стремительный поток! Доверчиво вдыхая запах, Впивая жадно аромат, Погибнешь ты в косматых лапах, Остановившись невпопад! Под этой высью голубою, Где столько звезд горит в тиши, Увы!— нам достаются с бою Все наши радости души. Но вот… когда б мы не страдали, Не проклинали, не клялись, Померкли б розовые дали, Упала бы бессильно высь… И кто бы захотел, с рожденья Избегнув страшного кольца, Прозреть до срока наважденье В чертах любимого лица? Кто согласился бы до срока Сменить на бездыханный труп И глаз обманных поволоку, И ямки лживые у губ? И потому так горек опыт, И каждый невозвратен шаг, И тщетен гнев, и жалок ропот, Что вместе жертва ты и враг,— Что на исход борьбы напрасной Падут в неведомый тайник И образ юности прекрасный, И оскорбительный двойник.
Ушла любовь с лицом пригожим
Сергей Клычков
Ушла любовь с лицом пригожим, С потупленной улыбкой глаз,— Ты прожила, и я жизнь прожил, И не для нас вверху луна зажглась.Красуяся венцом в тумане, На облаке луна лежит, Но ни тебя она не манит, Ни больше мне она не ворожит…Прошли веселые отжинки, На стражу встал к воротам сноп, И тихо падают снежинки Тебе в виски, а мне на хмурый лоб.Теперь пойдут крепчать морозы, И надо нам, тебе и мне, Спешить, обмахивая слезы, На ворох умолота на гумне.И не понять нам вести черной, Под вечер огребая ток, Когда метла схоронит в зерна С безжизненной головкою цветок.
Слова жестоки, мысли зыбки
Сергей Клычков
Слова жестоки, мысли зыбки, И призрачны узоры снов… Хочу, и вот — не получается улыбки, Раскрою рот — и нету нежных слов…Верней всего — забыто слово, Откуда льются все слова… Но чуда прежнего всё ожидаешь снова, Не глядя, что седеет голова.Безмолвна ночь и безответна… Какой же это злой колдун Провел меня и обморочил незаметно И вместо кос подсунул мне колтун?!Вот так бы лечь навеки лежнем, Любуясь в прорезь полотна, Где взглядом ласковым, таким твоим и прежним, Глядит в окно лукавая луна…
Доколе
Сергей Клычков
Доколе Любовь без лукавства И в скрытости Нашей Без боли, Мы словно у чаши, Где яства Без сытости, Перца и соли…Пока же для соли И перца Найдем мы и долю, И меру, И наша одежда От моли И в боли Источится сердце, Любовь же, попавши в неволю, Утратит надежду И веру…
Какие хитроумные узоры
Сергей Клычков
Какие хитроумные узоры Поутру наведет мороз… Проснувшись, разберешь не скоро: Что это — в шутку иль всерьез? Во сне еще иль это в самом деле Деревья и цветы в саду? И не захочется вставать с постели В настывшем за ночь холоду. Какая нехорошая насмешка Над человеком в сорок лет: Что за сады, когда за этой спешкой Опомниться минуты нет! И, первым взглядом встретившись с сугробом, Подумается вдруг невпопад: Что, если смерть, и нет ли там за гробом Похожего на этот сад?!
Страданья много в жизни
Сергей Клычков
Страданья много в жизни, Но больше лжи и чуши: Узнай ее да вызнай Чудную штуку — душу! В ней, как в бездонной торбе, За каждыми плечами Набиты туго скорби, Удачи и печали. Душа — лихая штука, А вызнать душу — жутко: Живет в ней часто мука, Похожая на шутку!
Моя душа дошла до исступленья
Сергей Клычков
Моя душа дошла до исступленья У жизни в яростном плену, И мне не до заливистого пенья Про соловья и про луну! Легла покойницей луна за тучу, Давно умолкнул соловей, И сам себя пугаю я и жучу Остатком радости своей… И сам не знаю я, горит ли это Любви обугленный пенек, Иль бродит неприкаянный по свету Зеленый волчий огонек!.. Ни выдумка веселая, ни шалость, Ни смех не прозвенит в избе — Всё отошло и всё смешалось В глухой и призрачной судьбе… Так осенью в ночи над волчьим лазом На ветке хохлится сова, Пред зимней спячкою едва Водя одним полуоткрытым глазом…
Стучит мороз в обочья
Сергей Клычков
Стучит мороз в обочья Натопленной избы… Не лечь мне этой ночью Перед лицом судьбы! В луче луны высокой Торчок карандаша… …Легко ложится в строку Раскрытая душа… И радостно мне внове Перебирать года… …И буковками в слове Горит с звездой звезда… И слова молвить не с кем, И молвить было б грех… …И тонет в лунном блеске Собачий глупый брех…
Должно быть, я калека
Сергей Клычков
Должно быть, я калека, Наверно, я урод: Меня за человека Не признает народ! Хотя на месте нос мой И уши как у всех… Вот только разве космы Злой вызывают смех! Но это ж не причина, И это не беда, Что на лице — личина Усы и борода!.. ...Что провели морщины Тяжелые года! ...И полон я любовью К рассветному лучу, Когда висит над новью Полоска кумачу... ...Но я ведь по-коровьи На праздник не мычу?! Я с даром ясной речи, И чту я наш язык, Я не блеюн овечий И не коровий мык! Скажу я без досады, Что, доживя свой век Средь человечья стада, Умру, как человек!
Года мои, под вечер на закате
Сергей Клычков
Года мои, под вечер на закате Вздымаясь в грузной памяти со дна, Стоят теперь, как межевые знаки, И жизнь, как чаща с просека, видна. Мне сорок лет, а я живу на средства, Что не всегда приносят мне стихи, А ведь мои товарищи по детству — Сапожники, торговцы, пастухи! У них прошла по строгому укладу, В трудах, всё та же вереница лет: Им даром счастья моего не надо, А горя моего у них же нет?! Для них во всем иные смысл и сроки И уж куда нужней, важней дратва, Чем рифмами украшенные строки, Расшитые узорами слова… А я за полное обмана слово, За слово, всё ж кидающее в дрожь, Всё б начал вновь и отдал бы всё снова За светлую и радостную ложь…
За ясную улыбку
Сергей Клычков
За ясную улыбку, За звонкий смех врассыпку Назначил бы я плату, Я б основал палату, Где чистою монетой Платили бы за это… …Но мы не так богаты: Такой палаты нету!
Меня раздели донага
Сергей Клычков
Меня раздели донага И достоверной были На лбу приделали рога И хвост гвоздем прибили… Пух из подушки растрясли И вываляли в дегте, И у меня вдруг отросли И в самом деле когти… И вот я с парою клешней Теперь в чертей не верю, Узнав, что человек страшней И злей любого зверя…