Ольга (из Бюргера)
Ольгу сон тревожил слезный, Смутный ряд мечтаний злых: «Изменил ли, друг любезный? Или нет тебя в живых?» Войск деля Петровых славу, С ним ушел он под Полтаву; И не пишет ни двух слов: Всё ли жив он и здоров.
На сраженьи пали шведы, Турк без брани побежден, И, желанный плод победы, Мир России возвращен; И на родину с венками, С песньми, с бубнами, с трубами Рать, под звон колоколов, Шла почить от всех трудов.
И везде толпа народа; Старый, малый — все бегут Посмотреть, как из похода Победители идут; Все навстречу, на дорогу; Кличут: «Здравствуй! слава богу!» Ах! на Ольгин лишь привет Ниотколь ответа нет.
Ищет, спрашивает; худо: Слух пропал о нем давно; Жив ли, нет — не знают; чудо! Словно канул он на дно. Тут, залившися слезами, В перси бьет себя руками; Рвет, припав к сырой земле, Черны кудри на челе.
Мать к ней кинулась поспешно: «Что ты? что с тобой, мой свет? Разве горе неутешно? С нами бога разве нет?» — «Ах! родима, всё пропало; Свету-радости не стало. Бог меня обидел сам: Горе, горе бедным нам!»
— «Воля божия! Создатель — Нам помощник ко всему; Он утех и благ податель: Помолись, мой свет, ему». — «Ах! родима, всё пустое; Бог послал мне горе злое, Бог без жалости к мольбам: Горе, горе бедным нам!»
— «Слушай, дочь! в Украйне дальной, Может быть, жених уж твой Обошел налой венчальный С красной девицей иной. Что изменника утрата? Рано ль, поздно ль — будет плата, И от божьего суда Не уйдет он никогда».
— «Ах! родима, всё пропало, Нет надежды, нет как нет; Свету-радости не стало; Что одной мне белый свет? Хуже гроба, хуже ада. Смерть — одна, одна отрада; Бог без жалости к слезам: Горе, горе бедным нам!»
— «Господи! прости несчастной, В суд с безумной не входи; Разум, слову непричастный, К покаянью приведи. Не крушися; дочь, чрез меру; Бойся муки, вспомни веру: Сыщет чуждая греха Неземного жениха».
— «Где ж, родима, злее мука? Или где мученью край? Ад мне — с суженым разлука, Вместе с ним — мне всюду рай. Не боюсь смертей, ни ада. Смерть — одна, одна отрада: С милым врозь несносен свет, Здесь, ни там блаженства нет».
Так весь день она рыдала, Божий промысел кляла, Руки белые ломала, Черны волосы рвала; И стемнело небо ясно, Закатилось солнце красно, Все к покою улеглись, Звезды яркие зажглись.
И девица горько плачет, Слезы градом по лицу; И вдруг полем кто-то скачет, Кто-то, всадник, слез к крыльцу; Чу! за дверью зашумело, Чу! кольцо в ней зазвенело; И знакомый голос вдруг Кличет Ольгу: «Встань, мой друг!
Отвори скорей без шуму. Спишь ли, милая, во тьме? Слезну думаешь ли думу? Смех иль горе на уме?» — «Милый! ты! так поздно к ночи! Я все выплакала очи По тебе от горьких слез. Как тебя к нам бог принес?»
— «Мы лишь ночью скачем в поле. Я с Украйны за тобой; Поздно выехал оттоле, Чтобы взять тебя с собой». — «Ах! войди, мой ненаглядный! В поле свищет ветер хладный; Здесь в объятиях моих Обогрейся, мой жених!»
— «Пусть он свищет, пусть колышет; Ветру воля, нам пора. Ворон конь мой к бегу пышет, Мне нельзя здесь ждать утра. Встань, ступай, садись за мною, Ворон конь домчит стрелою; Нам сто верст еще: пора В путь до брачного одра».
— «Ах! какая в ночь дорога! И сто верст езды для нас! Бьют часы… побойся бога: До полночи только час». — «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро: Довезу и до утра Вплоть до брачного одра».
— «Как живешь? скажи нелестно; Что твой дом? велик? высок?» — «Дом — землянка». — «Как в ней?» — «Тесно». — «А кровать нам?» — «Шесть досок». — «В ней уляжется ль невеста?» — «Нам двоим довольно места. Встань, ступай, садись за мной: Гости ждут меня с женой».
Ольга встала, вышла, села На коня за женихом; Обвила ему вкруг тела Руки белые кольцом. Мчатся всадник и девица, Как стрела, как пращ, как птица; Конь бежит, земля дрожит, Искры бьют из-под копыт.
Справа, слева, сторонами, Мимо глаз их взад летят Сушь и воды; под ногами Конскими мосты гремят. «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро. Страшно ль, светик, с мертвым спать?» — «Нет… что мертвых поминать?»
Что за звуки? что за пенье? Что за вранов крик во мгле? Звон печальный! погребенье! «Тело предаем земле». Ближе, видят: поп с собором, Гроб неся, поют всем хором; Поступь медленна, тяжка, Песнь нескладна и дика.
«Что вы воете не к месту? Хоронить придет чреда; Я к венцу везу невесту, Вслед за мною все туда! У моей кровати спальной, Клир! пропой мне стих венчальный; Службу, поп! и ты яви, Нас ко сну благослови».
Смолкли, гроба как не стало, Всё послушно вдруг словам, И поспешно побежало Всё за ними по следам. Мчатся всадник и девица, Как стрела, как пращ, как птица; Конь бежит, земля дрожит, Искры бьют из-под копыт.
Справа, слева, сторонами, Горы, долы и поля — Взад летит всё; под ногами Конскими бежит земля. «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро. Страшно ль, светик, с мертвым спать?» — «Полно мертвых поминать».
Казни столп; над ним за тучей Брезжит трепетно луна; Чьей-то сволочи летучей Пляска вкруг его видна. «Кто там! сволочь! вся за мною! Вслед бегите все толпою, Чтоб под пляску вашу мне Веселей прилечь к жене».
Сволочь с песнью заунывной Понеслась за седоком, Словно вихорь бы порывный Зашумел в бору сыром. Мчатся всадник и девица, Как стрела, как пращ, как птица; Конь бежит, земля дрожит, Искры бьют из-под копыт.
Справа, слева, сторонами, Взад летят луга, леса; Всё мелькает пред глазами: Звезды, тучи, небеса. «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро. Страшно ль, светик, с мертвым спать?» — «Ах! что мертвых поминать!»
— «Конь мой! петухи пропели; Чур! заря чтоб не взошла; Гор вершины забелели: Мчись как из лука стрела. Кончен, кончен путь наш дальний, Уготовлен одр венчальный. Скоро съездил как мертвец, И доехал наконец».
Наскакал в стремленьи яром Конь на каменный забор; С двери вдруг хлыста ударом Спали петли и запор. Конь в ограду; там — кладбище, Мертвых вечное жилище; Светят камни на гробах В бледных месяца лучах.
Что же мигом пред собою Видит Ольга? чудо! страх! Латы всадника золою Все рассыпались на прах: Голова, взгляд, руки, тело — Всё на милом помертвело, И стоит уж он с косой, Страшный остов костяной.
На дыбы конь ворон взвился, Диким голосом заржал, Стукнул в землю, провалился И невесть куда пропал. Вой на воздухе высоко; Скрежет под землей глубоко; Ольга в страхе без ума, Неподвижна и нема.
Тут над мертвой заплясали Адски духи при луне, И протяжно припевали Ей в воздушной вышине: «С богом в суд нейди крамольно; Скорбь терпи, хоть сердцу больно. Казнена ты во плоти; Грешну душу бог прости!»
Похожие по настроению
При известии о кончине
Александр Востоков
Когда в далекий край из отческого дому Прекрасная текла вслед жениху младому, Не смели мы роптать, что он ее увез; Невесту, трепетной любовию ведому, Сопровождали мы сердечным током слез, Но если б в ту минуту знали, Что не супруг готов, готова алчна смерть К ней хладные свои объятия простреть: Мы тщетных слез бы не роняли, Но грудью б за нее стояли.
Ночь (Не смотря в лицо…)
Алексей Кольцов
(Посвящена князю Владимиру Федоровичу Одоевскому) Не смотря в лицо, Она пела мне, Как ревнивый муж Бил жену свою. А в окно луна Тихо свет лила, Сладострастных снов Была ночь полна! Лишь зеленый сад Под горой чернел; Мрачный образ к нам Из него глядел. Улыбаясь,он Зуб о зуб стучал; Жгучей искрою Его глаз сверкал. Вот он к нам идет, Словно дуб большой… И тот призрак был — Ее муж лихой… По костям моим Пробежал мороз; Сам не знаю как, К полу я прирос. Но лишь только он Рукой за дверь взял, Я схватился с ним — И он мертвый пал. «Что ж ты, милая, Вся как лист дрожишь? С детским ужасом На него глядишь? Уж не будет он Караулить нас; Не придет теперь В полуночный час!..» — «Ах, не то, чтоб я… Ум мешается… Всё два мужа мне Представляются: На полу один Весь в крови лежит; А другой — смотри — Вон в саду стоит!..»
Три побоища
Алексей Константинович Толстой
1 Ярились под Киевом волны Днепра, За тучами тучи летели, Гроза бушевала всю ночь до утра — Княгиня вскочила с постели.2 Вскочила княгиня в испуге от сна, Волос не заплетши, умылась, Пришла к Изяславу, от страха бледна: «Мне, княже, недоброе снилось!3 Мне снилось: от берега норской земли, Где плещут варяжские волны, На саксов готовятся плыть корабли, Варяжскими гриднями полны.4 То сват наш Гаральд собирается плыть — Храни его Бог от напасти. Мне виделось: воронов черная нить Уселася с криком на снасти.5 И бабища будто на камне сидит, Считает суда и смеется: «Плывите, плывите! — она говорит. — Домой ни одно не вернется!6 Гаральда-варяга в Британии ждет Саксонец-Гаральд, его тезка; Червонного меду он вам поднесет И спать вас уложит он жестко!»7 И дале мне снилось: у берега там, У норской у пристани главной, Сидит, волоса раскидав по плечам, Золовка сидит Ярославна.8 Глядит, как уходят в туман паруса С Гаральдовой силою ратной, И плачет, и рвет на себе волоса, И кличет Гаральда обратно…9 Проснулася я — и доселе вдали Всё карканье воронов внемлю; Прошу тебя, княже, скорее пошли Проведать в ту норскую землю!»10 И только княгиня домолвила речь, Невестка их, Гида, вбежала; Жемчужная бармица падает с плеч, Забыла надеть покрывало.11 «Князь-батюшка-деверь, испугана я, Когда бы беды не случилось! Княгиня-невестушка, лебедь моя, Мне ночесь недоброе снилось!12 Мне снилось: от берега франкской земли, Где плещут нормандские волны, На саксов готовятся плыть корабли, Нормандии рыцарей полны.13 То князь их Вильгельм собирается плыть, Я будто слова его внемлю, — Он хочет отца моего погубить, Присвоить себе его землю!14 И бабища злая бодрит его рать, И молвит: — Я воронов стаю Прикликаю саксов заутра клевать, И ветру я вам намахаю!»15 И пологом стала махать на суда, На каждом ветрило надулось, И двинулась всех кораблей череда — И тут я в испуге проснулась…»16 И только лишь Гида домолвила речь, Бежит, запыхаяся, гридин: «Бери, государь, поскорее свой меч, Нам ворог под Киевом виден!17 На вышке я там, за рекою, стоял, Стоял на слуху я, на страже, Я многие тысячи их насчитал — То половцы близятся, княже!»18 На бой Изяслав созывает сынов, Он братьев скликает на сечу, Он трубит к дружине, ему не до снов — Он к половцам едет навстречу…19 По синему морю клубится туман, Всю даль облака застилают, Из разных слетаются вороны стран, Друг друга, кружась, вопрошают:20 «Откуда летишь ты? Поведай-ка нам!» — «Лечу я от города Йорка! На битву обоих Гаральдов я там Смотрел из поднебесья зорко:21 Был целою выше варяг головой, Чернела как туча кольчуга, Свистел его в саксах топор боевой, Как в листьях осенняя вьюга;22 Копнами валил он тела на тела, Кровь до моря с поя струилась, Пока, провизжав, не примчалась стрела И в горло ему не вонзилась.23 Упал он, почуя предсмертную тьму, Упал он, как пьяный на брашно; Хотел я спуститься на темя ему, Но очи глядели так страшно!24 И долго над местом кружился я тем, И поздней дождался я ночи, И сел я варягу Гаральду на шлем И выклевал грозные очи!»25 По синему морю клубится туман, Слетается воронов боле: «Откуда летишь ты?» — «Я, кровию пьян, Лечу от Гастингского поля!26 Не стало у саксов вчера короля, Лежит меж своих он, убитый, Пирует норманн, его землю деля, И мы пировали там сыто.27 Победно от Йорка шла сакская рать, Теперь они смирны и тихи, И труп их Гаральда не могут сыскать Меж трупов бродящие мнихи;28 Но сметил я место, где наземь он пал И, битва когда отшумела, И месяц как щит над побоищем встал, Я сел на Гаральдово тело.29 Нелвижные были черты хороши, Нахмурены гордые брови, Любуясь на них, я до жадной души Напился Гаральдовой крови!»30 По синему морю клубится туман, Всю даль облака застилают, Из разных слетаются вороны стран, Друг друга, кружась, вопрошают:31 «Откуда летишь ты?» — «Из русской земли! Я был на пиру в Заднепровье; Там все Изяслава полки полегли, Всё поле упитано кровью.32 С рассветом на половцев князь Изяслав Там выехал, грозен и злобен, Свой меч двоеручный высоко подъяв, Святому Георгью подобен;33 Но к ночи, руками за гриву держась, Конем увлекаемый с бою, Уж по полю мчался израненный князь, С закинутой навзничь главою;34 И, каркая, долго летел я над ним И ждал, чтоб он наземь свалился, Но был он, должно быть, судьбою храним Иль богу, скача, помолился;35 Упал лишь над самым Днепром он с коня, В ладью рыбаки его взяли, А я полетел, неудачу кляня, Туда, где другие лежали!»36 Поют во Софийском соборе попы, По князе идет панихида, Рыдает княгиня средь плача толпы, Рыдает Гаральдовна Гида,37 И с ними другого Гаральда вдова Рыдает, стеня, Ярославна, Рыдает: «О, горе! зачем я жива, Коль сгинул Гаральд мой державный!»38 И Гида рыдает: «О, горе! убит Отец мой, норманном сраженный! В плену его веси, и взяты на щит Саксонские девы и жены!»39 Княгиня рыдает: «О князь Изяслав! В неравном посечен ты споре! Победы обычной в бою не стяжав, Погиб ты, о, горе, о, горе!»40 Печерские иноки, выстроясь в ряд, Протяжно поют: «Аллилуйя!» А братья княжие друг друга корят, И жадные вороны с кровель глядят, Усобицу близкую чуя…
Коринфская невеста
Константин Аксаков
Юноша, оставивши Афины, В первый раз в Коринф пришел, и в нем Отыскать хотел он гражданина, С кем отец его бывал знаком: Еще в прежни дни Сына, дочь — они Назвали невестой с женихом.Но приветы и прием радушный Стоить дорого ему должны: Чтитель он богов еще послушный, А они уж все окрещены. Входит вера вновь — И тогда любовь Часто с верностью истреблены.Тихо в доме, мирно почивает Вся семья, лишь мать не спит одна; Гостя радостно она встречает. Комната ему отведена; Пища и вино, Всё припасено, И спешит проститься с ним она.Но его не манит вкусный ужин; Он дорогой дальней утомлен; Вот постеля, — ему отдых нужен, И ложится, не раздевшись, он. Дремлет он, — и вот Кто-то там идет К дверям… Он смотрит, изумлен.Видит он — с лампадою, несмело Дева в комнату к нему вошла, В белом платье, в покрывале белом И с повязкою вокруг чела. Бросив взгляд, она, Ужаса полна, Руку белую приподняла.«Разве я в семье своей чужая? Мне и весть о госте не дошла. Да, в своей темнице заперта я!.. Мне стыдливость душу обняла… Мирно отдыхай, Ложа не бросай, Я уйду сейчас же, как пришла!»— «О, останься, милое созданье, — К ней вскричал, вскочивши, гость младой. — Вот Цереры, Бахуса даянье, — Ты Амура привела с собой. Ты дрожишь, бледна… О, приди сюда, Воздадим богам хвалу с тобой!»— «Юноша, не прикасайся, бедный! Не делить восторгов пылких нам. Мать моя свершила шаг последний: Предана болезненным мечтам, Поклялась она Посвящать всегда Младость и природу небесам.И богов старинных рой любимый Бросил дом в добычу пустоте! В небесах теперь один, незримый, Лишь спаситель чтится на кресте. Прежних нет здесь жертв: Сам падет здесь мертв Человек, в безумной слепоте!»Жадно внемлет каждое он слово, Не пропустит буквы ни одной: «Как, ужели здесь, под тихим кровом, Милая невеста предо мной? Будь моей теперь! Нам с небес, поверь, Счастье шлет обет отцов святой!»— «Юноша, не нам соединиться, Ты второй назначен уж сестре. Ах, когда меня гнетет темница, Помни на груди ее о мне! Я тебя люблю, И любя — делю, И сокроюсь скоро я в земле!»— «Нет, Гимен доволен нашей страстью! Этим пламенем святым клянусь! Да, жива ты для меня, для счастья, — В дом к отцу с тобой я возвращусь… Милая, постой, Торжествуй со мной Брачный неожиданный союз!..»Знаки верности они меняют: Цепию дарит она златой, Он взамен ей чашу предлагает Редкую, работы дорогой. «То не для меня — Но, прошу тебя, Дай один мне светлый локон твой».Страшный час пробил под небесами. И всё жизнью стало в ней полно…
Стих про Онику Воина
Константин Бальмонт
Это было в оно время, по ту сторону времен. Жил Оника, супротивника себе не ведал он, Что хотелося ему, то и деялось, И всегда во всем душа его надеялась. Так вот раз и обседлал он богатырского коня, Выезжает в чисто поле пышноликое, Ужаснулся, видит, стречу, словно сон средь бела дня, Не идет — не едет чудо, надвигается великое. Голова у чуда-дива человеческая, Вся повадка, постать-стать как будто жреческая, А и тулово у чуда-то звериное, Сильны ноги, и копыто лошадиное. Стал Оника к чуду речь держать, и чудо вопрошать: «Кто ты? Царь или царевич? Или как тебя назвать?» Колыхнулася поближе тень ужасная, Словно туча тут повеяла холодная: «Не царевич я, не царь, я Смерть прекрасная, Беспосульная, бесстрастная, безродная. За тобою». — Тут он силою булатною Замахнулся, и на Смерть заносит меч, — Отлетел удар дорогою обратною, Меч упал, и силы нет в размахе плеч. «Дай мне сроку на три года. Смерть прекрасная», **Со слезами тут взмолился Воин к ней. «На три месяца, три дня» — мольба напрасная — «Три минутки». — счет составлен, роспись дней. Больше нет ни лет, ни месяцев, ни времени, Ни минутки, чтоб другой наряд надеть. Будет. Пал Оника Воин с гулом бремени. Пал с коня. Ему мы будем память петь.
Боярин Орша
Михаил Юрьевич Лермонтов
B]Глава I[/BТогда сердце ее разорвалось в одном протяжном крике, И на землю она упала, как камень Или статуя, сброшенная с своего пьедестала. Байрон/I] Во время оно жил да был В Москве боярин Михаил, Прозваньем Орша. — Важный сан Дал Орше Грозный Иоанн; Он дал ему с руки своей Кольцо, наследие царей; Он дал ему в веселый миг Соболью шубу с плеч своих; В день воскресения Христа Поцеловал его в уста И обещался в тот же день Дать тридцать царских деревень С тем, чтобы Орша до конца Не отлучался от дворца. Но Орша нравом был угрюм: Он не любил придворный шум, При виде трепетных льстецов Щипал концы седых усов, И раз, опричным огорчен, Так Иоанну молвил он: «Надежа-царь! пусти меня На родину — я день от дня Все старе — даже не могу Обиду выместить врагу: Есть много слуг в дворце твоем. Пусти меня! — мой старый дом На берегу Днепра крутом Близ рубежа Литвы чужой Оброс могильною травой; Пробудь я здесь еще хоть год, Он догниет — и упадет; Дай поклониться мне Днепру… Там я родился — там умру!» И он узрел свой старый дом. Покои темные кругом Уставил златом и сребром; Икону в ризе дорогой В алмазах, в жемчуге, с резьбой Повесил в каждом он углу, И запестрелись на полу Узоры шелковых ковров. Но лучше царских всех даров Был божий дар — младая дочь; Об ней он думал день и ночь, В его глазах она росла Свежа, невинна, весела, Цветок грядущего святой, Былого памятник живой! Так средь развалин иногда Растет береза; молода, Мила над плитами гробов Игрою шепчущих листов, И та холодная стена Ее красой оживлена!.. Туманно в поле и темно, Одно лишь светится окно В боярском доме — как звезда Сквозь тучи смотрит иногда. Тяжелый звякнул уж затвор, Угрюм и пуст широкий двор. Вот, испытав замки дверей, С гремучей связкою ключей К калитке сторож подошел И взоры на небо возвел: «А завтра быть грозе большой! — Сказал крестясь старик седой, — Смотри-ка, молния вдали Так и доходит до земли, И белый месяц, как монах, Завернут в черных облаках; И воет ветер будто зверь. Дай кучу злата мне теперь, С конюшни лучшего коня Сейчас седлайте для меня — Нет, не отъеду от крыльца Ни для родимого отца!» — Так рассуждая сам с собой, Кряхтя, старик пошел домой. Лишь вдалеке едва гремят Его ключи вокруг палат Всё снова тихо и темно, Одно лишь светится окно. Всё в доме спит — не спит один Его угрюмый властелин В покое пышной и большом На ложе бархатном своем. Полусгоревшая свеча Пред ним, сверкая и треща, Порой на каждый льет предмет Какой-то странный полусвет. Висят над ложем образа; Их ризы блещут, их глаза Вдруг оживляются, глядят — Но с чем сравнить подобный взгляд? Он непонятней и страшней Всех мертвых и живых очей! Томит боярина тоска; Уж поздно. Под окном река Шумит — и с бурей заодно Гремучий дождь стучит в окно. Чернеет тень во всех углах — И — странно — Оршу обнял страх! Бывал он в битвах, хоть и стар, Против поляков и татар, Слыхал он грозный царский глас, Встречал и взор, в недобрый час: Ни разу дух его крутой Не ослабел перед бедой; Но тут, — он свистнул, и взошел Любимый раб его. Сокол. И молвил Орша: «Скучно мне, Всё думы черные одне. Садись поближе на скамью, И речью грусть рассей мою… Пожалуй,, сказку ты начни Про прежние златые дни, И я, припомнив старину, Под говор слов твоих засну». — И на скамью присел Сокол И речь такую- он завел: «Жил-был за тридевять земель В тридцатом княжестве отсель Великий и премудрый царь. Ни в наше времечко, ни встарь Никто не видывал пышней Его палат — и много дней В веселье жизнь его текла. Покуда дочь не подросла. «Тот царь был слаб и хил и стар, А дочь непрочный ведь товар! Ее, как лучший свой алмаз, Он скрыл от молодецких глаз; И на его царевну-дочь Смотрел лишь день да темна ночь, И целовать красотку мог Лишь перелетный ветерок. «И царь тот раза три на дню Ходил смотреть на дочь свою; Но вздумал вдруг он в темну ночь Взглянуть, как спит младая дочь. Свой ключ серебряный он взял, Сапожки шелковые снял, И вот приходит в башню ту, Где скрыл царевну-красоту!.. «Вошел — в светлице тишина; Дочь сладко спит, но не одна; Припав на грудь ее главой, С ней царский конюх молодой. И прогневился царь тогда, И повелел он без суда Их вместе в бочку засмолить И в сине море укатить…» И быстро на устах раба, Как будто тайная борьба В то время совершалась в нем, Улыбка вспыхнула — потом Он очи на небо возвел, Вздохнул и смолк. «Ступай, Сокол! Махнув дрожащею рукой, Сказал боярин, — в час иной Расскажешь сказку до конца Про оскорбленного отца!» И по морщинам старика, Как тени облака, слегка Промчались тени черных дум, Встревоженный и быстрый ум Вблизи предвидел много бед. Он жил: он знал людей и свет. Он злом не мог быть удивлен; Добру ж давно не верил он, Не верил, только потому, Что верил некогда всему! И вспыхнул в нем остаток сил, Он с ложа мягкого вскочил, Соболью шубу на плеча Накинул он — в руке свеча, И вот, дрожа, идет скорей К светлице дочери своей. Ступени лестницы крутой Под тяжкою его стопой Скрыпят — и свечка раза два Из рук не выпала едва. Он видит, няня в уголке Сидит на старом сундуке И спит глубоко, и порой Во сне качает головой; На ней, предчувствием объят, На миг он удержал свой взгляд И мимо — но послыша стук, Старуха пробудилась вдруг, Перекрестилась, и потом Опять заснула крепким сном, И, занята своей мечтой, Вновь закачала головой. Стоит боярин у дверей Светлицы дочери своей, И чутким ухом он приник К замку — и думает старик; «Нет! непорочна дочь моя, А ты. Сокол, ты раб, змея, За дерзкий, хитрый свой намек Получишь гибельный урок!» Но вдруг… о горе, о позор! Он слышит тихий разговор!.. [I]1-й голос[/I] О! погоди, Арсений мой! Вчера ты был совсем другой. День без меня — и миг со мной?.. [I]2-й голос[/I] Не плачь… утешься! — близок час И будет мир ничто для нас. В чужой, но близкой стороне Мы будем счастливы одне, И не раба обнимешь ты Среди полночной темноты. С тех пор, ты помнишь, как чернец Меня привез, и твой отец Вручил ему свой кошелек, С тех пор задумчив, одинок, Тоской по вольности томим, Но нежным голосом твоим И блеском ангельских очей Прикован у тюрьмы моей, Задумал я свой край родной Навек оставить, но с тобой!.. И скоро я в лесах чужих Нашел товарищей лихих, Бесстрашных, твердых, как булат. Людской закон для них не свят, Война их рай, а мир их ад. Я отдал душу им в заклад, Но ты моя — и я богат!.. И голоса замолкли вдруг. И слышит Орша тихий звук, Звук поцелуя… и другой… Он вспыхнул, дверь толкнул рукой И исступленный и немой Предстал пред бледною четой… Боярин сделал шаг назад, На дочь он кинул злобный взгляд, Глаза их встретились — и вмиг Мучительный, ужасный крик Раздался, пролетел — и стих. И тот, кто крик сей услыхал, Подумал, верно, иль сказал, Что дважды из груди одной Не вылетает звук такой. И тяжко на цветной ковер, Как труп бездушный с давних пор, Упало что-то. И на зов Боярина толпа рабов, Во всем послушная орда, Шумя сбежалася тогда, И без усилий, без борьбы Схватили юношу рабы. Нем и недвижим он стоял, Покуда крепко обвивал Все члены, как змея, канат; В них проникал могильный хлад, И сердце громко билось в нем Тоской, отчаяньем, стыдом. Когда ж безумца увели И шум шагов умолк вдали, И с ним остался лишь Сокол, Боярин к двери подошел; В последний раз в нее взглянул, Не вздрогнул, даже не вздохнул И трижды ключ перевернул В ее заржавленном замке… Но… ключ дрожал в его руке! Потом он отворил окно: Все было на небе темно, А под окном меж диких скал Днепр беспокойный бушевал. И в волны ключ от двери той Он бросил сильною рукой, И тихо ключ тот роковой Был принят хладною рекой. Тогда, решив свою судьбу, Боярин верному рабу На волны молча указал, И тот поклоном отвечал… И через час уж в доме том Все спало снова крепким сном, И только не спал в нем один Его угрюмый властелин. [BRГлава II/BОстальное тебе уже известно, И грехи мои — целиком, и скорбь моя — наполовину, Но не говори мне более о покаянии… Байрон/I] Народ кипит в монастыре; У врат святых и на дворе Рабы боярские стоят. Их копья медные горят, Их шапки длинные кругом Опушены густым бобром; За кушаком блестят у них Ножны кинжалов дорогих. Меж них стремянный молодой, За гриву правою рукой Держа боярского коня, Стоит; по временам, звеня, Стремена бьются о бока; Истерт ногами седока В пыли малиновый чепрак; Весь в мыле серый аргамак, Мотает гривою густой, Бьет землю жилистой ногой, Грызет с досады удила, И пена легкая, бела, Чиста, как первый снег в полях, С железа падает на прах. Но вот обедня отошла, Гудят, ревут колокола; Вот слышно пенье — из дверей Мелькает длинный ряд свечей; Вослед игумену-отцу Монахи сходят по крыльцу И прямо в трапезу идут: Там грозный суд, последний суд Произнесет отец святой Над бедной грешной головой! Безмолвна трапеза была. К стене налево два стола И пышных кресел полукруг, Изделье иноческих рук, Блистали тканью парчевой; В большие окна свет дневной, Врываясь белой полосой, Дробяся в искры по стеклу, Играл на каменном полу. Резьбою мелкою стена Была искусно убрана, И на двери в кружках златых Блистали образа святых. Тяжелый, низкий потолок Расписывал как знал, как мог Усердный инок… жалкий труд! Отнявший множество минут У бога, дум святых и дел: Искусства горестный удел!.. На мягких креслах пред столом Сидел в бездействии немом Боярин Орша. Иногда Усы седые, борода, С игривым встретившись лучом, Вдруг отливали серебром, И часто кудри старика От дуновенья ветерка Приподымалися слегка. Движеньем пасмурных очей Нередко он искал дверей, И в нетерпении порой Он по столу стучал рукой. В конце противном залы той Один, в цепях, к нему спиной, Покрыт одеждою раба, Стоял Арсений у столба. Но в молодом лице его Вы не нашли б ни одного Из чувств, которых смутный рой Кружится, вьется над душой В час расставания с землей. Хотел ли он перед врагом Предстать с бесчувственным челом, С холодной важностью лица И мстить хоть этим до конца? Иль он невольно в этот миг Глубокой мыслию постиг, Что он в цепи существ давно Едва ль не лишнее звено?.. Задумчив, он смотрел в окно На голубые небеса; Его манила их краса; И кудри легких облаков, Небес серебряный покров, Неслись свободно, быстро там, Кидая тени по холмам; И он увидел; у окна, Заботой резвою полна, Летала ласточка — то вниз, То вверх под каменный карниз Кидалась с дивной быстротой И в щели пряталась сырой; То, взвившись на небо стрелой, Тонула в пламенных лучах… И он вздохнул о прежних днях, Когда он жил, страстям чужой, С природой жизнию одной. Блеснули тусклые глаза, Но это блеск был — не слеза; Он улыбнулся, но жесток В его улыбке был упрек! И вдруг раздался звук шагов, Невнятный говор голосов, Скрыл отворяемых дверей… Они! — взошли! — толпа людей В высоких, черных клобуках, С свечами длинными в руках. Согбенный тягостью вериг Пред ними шел слепой старик, Отец игумен. Сорок лет Уж он не знал, что божий свет; Но ум его был юн, богат, Как сорок лет тому назад. Он шел, склонясь на посох свой, И крест держал перед собой; И крест осыпан был кругом Алмазами и жемчугом. И трость игумена была Слоновой кости, так бела, Что лишь с седой его брадой Могла равняться белизной. Перекрестясь, он важно сел, И пленника подвесть велел, И одного из чернецов Позвал по имени — суров И холоден был вид лица Того святого чернеца. Потом игумен, наклонясь, Сказал боярину, смеясь, Два слова на ухо. В ответ На сей вопрос или совет Кивнул боярин головой… И вот слепец махнул рукой! И понял данный знак монах, Укор готовый на устах Словами книжными убрал И так преступнику вещал: «Безумный, бренный сын земли! Злой дух и страсти привели Тебя медовою тропой К границе жизни сей земной. Грешил ты много, но из всех Грехов страшней последний грех. Простить не может суд земной, Но в небе есть судья иной: Он милосерд — ему теперь При нас дела свои поверь!» [I]Арсений[/I] Ты слушать исповедь мою Сюда пришел! — благодарю. Не понимаю, что была У вас за мысль? — мои дела И без меня ты должен знать, А душу можно ль рассказать? И если б мог я эту грудь Перед тобою развернуть, Ты, верно, не прочел бы в ней, Что я бессовестный злодей! Пусть монастырский ваш закон Рукою бога утвержден, Но в этом сердце есть другой, Ему не менее святой: Он оправдал меня — один Он сердца полный властелин! Когда б сквозь бедный мой наряд Не проникал до сердца яд, Тогда я был бы виноват. Но всех равно влечет судьба: И под одеждою раба, Но полный жизнью молодой, Я человек, как и другой. И ты, и ты, слепой старик, Когда б ее небесный лик Тебе явился хоть во сне, Ты позавидовал бы мне; И в исступленье, может быть, Решился б также согрешить, И клятвы б грозные забыл, И перенесть бы счастлив был За слово, ласку или взор Мое мученье, мой позор!.. [I]Орша[/I] Не поминай теперь об ней; Напрасно!.. у груди моей, Хоть ныне поздно вижу я, Согрелась, выросла змея!.. Но ты заплатишь мне теперь За хлеб и соль мою, поверь. За сердце ж дочери моей Я заплачу тебе, злодей, Тебе, найденыш без креста, Презренный раб и сирота!.. [I]Арсений[/I] Ты прав… не знаю, где рожден! Кто мой отец, и жив ли он? Не знаю… люди говорят, Что я тобой ребенком взят, И был я отдан с ранних пор Под строгий иноков надзор, И вырос в тесных я стенах Душой дитя — судьбой монах! Никто не смел мне здесь сказать Священных слов: «отец» и «мать»! Конечно, ты хотел, старик, Чтоб я в обители отвык От этих сладостных имен? Напрасно: звук их был рожден Со мной. Я видел у других Отчизну, дом, друзей, родных, А у себя не находил Не только милых душ — могил! Но нынче сам я не хочу Предать их имя палачу И все, что славно было б в нем, Облить и кровью и стыдом: Умру, как жил, твоим рабом!.. Нет, не грози, отец святой; Чего бояться нам с тобой? Обоих нас могила ждет… Не все ль равно, что день, что год? Никто уж нам не господин; Ты в рай, я в ад — но путь один! С тех пор, как длится жизнь моя, Два раза был свободен я: Последний ныне. В первый раз, Когда я жил еще у вас, Среди молитв и пыльных книг, Пришло мне в мысли хоть на миг Взглянуть на пышные поля, Узнать, прекрасна ли земля, Узнать, для воли иль тюрьмы На этот свет родимся мы! И в час ночной, в ужасный час, Когда гроза пугала вас, Когда, столпясь при алтаре, Вы ниц лежали на земле, При блеске молний роковых Я убежал из стен святых; Боязнь с одеждой кинул прочь, Благословил и хлад и ночь, Забыл печали бытия И бурю братом назвал я. Восторгом бешеным объят, С ней унестись я был бы рад, Глазами тучи я следил, Рукою молнию ловил! О старец, что средь этих стен Могли бы дать вы мне взамен Той дружбы краткой, но живой Меж бурным сердцем и грозой?.. [I]Игумен[/I] На что нам знать твои мечты? Не для того пред нами ты! В другом ты ныне обвинен, И хочет истины закон. Открой же нам друзей своих, Убийц, разбойников ночных, Которых страшные дела Смывает кровь и кроет мгла, С которыми, забывши честь, Ты мнил несчастную увезть. [I]Арсений[/I] Мне их назвать? Отец святой, Вот что умрет во мне, со мной. О нет, их тайну — не мою — Я неизменно сохраню, Пока земля в урочный час Как двух друзей не примет нас. Пытай железом и огнем, Я не признаюся ни в чем; И если хоть минутный крик Изменит мне… тогда, старик, Я вырву слабый мой язык!.. [I]Монах[/I] Страшись упорствовать, глупец! К чему? уж близок твой конец, Скорее тайну нам предай. За гробом есть и ад и рай, И вечность в том или другом!.. [I]Арсений[/I] Послушай, я забылся сном Вчера в темнице. Слышу вдруг Я приближающийся звук, Знакомый, милый разговор, И будто вижу ясный взор… И, пробудясь во тьме, скорей Ищу тех звуков, тех очей… Увы! они в груди моей! Они на сердце, как печать, Чтоб я не смел их забывать, И жгут его, и вновь живят… Они мой рай, они мой ад! Для вспоминания об них Жизнь — ничего, а вечность — миг! [I]Игумен[/I] Богохулитель, удержись! Пади на землю, плачь, молись, Прими святую в грудь боязнь… Мечтанья злые — божья казнь! Молись ему… [I]Арсений[/I] Напрасный труд! Не говори, что божий суд Определяет мне конец: Всё люди, люди, мой отец! Пускай умру… но смерть моя Не продолжит их бытия, И дни грядущие мои Им не присвоить — и в крови, Неправой казнью пролитой, В крови безумца молодой Им разогреть не суждено Сердца, увядшие давно; И гроб без камня и креста, Как жизнь их ни была свята, Не будет слабым их ногам Ступенью новой к небесам; И тень несчастного, поверь, Не отопрет им рая дверь!.. Меня могила не страшит: Там, говорят, страданье спит В холодной, вечной тишине, Но с жизнью жаль расстаться мне! Я молод, молод — знал ли ты, Что́ значит молодость, мечты? Или не знал? Или забыл, Как ненавидел и любил? Как сердце билося живей При виде солнца и полей С высокой башни угловой, Где воздух свеж и где порой В глубокой трещине стены, Дитя неведомой страны, Прижавшись, голубь молодой Сидит, испуганный грозой?.. Пускай теперь прекрасный свет Тебе постыл… ты слеп, ты сед, И от желаний ты отвык… Что за нужда? ты жил, старик; Тебе есть в мире что забыть, Ты жил — я также мог бы жить!.. Но тут игумен с места встал, Речь нечестивую прервал, И негодуя все вокруг На гордый вид и гордый дух, Столь непреклонный пред судьбой, Шептались грозно меж собой, И слово «пытка» там и там Вмиг пробежало по устам; Но узник был невозмутим, Бесчувственно внимал он им. Так бурей брошен на песок, Худой, увязнувший челнок, Лишенный весел и гребцов, Недвижим ждет напор валов, …Светает. В поле тишина. Густой туман, как пелена С посеребренною каймой, Клубится над Днепром-рекой. И сквозь него высокий бор, Рассыпанный по скату гор, Безмолвно смотрится в реке, Едва чернея вдалеке. И из-за тех густых лесов Выходят стаи облаков, А из-за них, огнем горя, Выходит красная заря. Блестят кресты монастыря; По длинным башням и стенам И по расписанным вратам Прекрасный, чистый и живой, Как счастье жизни молодой, Играет луч ее златой. Унылый звон колоколов Созвал уж в храм святых отцов; Уж дым кадил между столбов, Вился струей, и хор звучал… Вдруг в церковь служка прибежал, Отцу игумену шепнул Он что-то скоро — тот вздрогнул И молвил: «Где же казначей? Поди спроси его скорей, Не затерял ли он ключей!» И казначей из алтаря Пришел, дрожа и говоря, Что все ключи еще при нем, Что не виновен он ни в чем! Засуетились чернецы, Забегали во все концы, И свод нередко повторял Слова: бежал! кто? как бежал? И в монастырскую тюрьму Пошли один по одному, Загадкой мучаясь простой, Жильцы обители святой!.. Пришли, глядят: распилена Решетка узкого окна, Во рву притоптанный песок Хранил следы различных ног; Забытый на песке лежал Стальной, зазубренный кинжал, И польский шелковый кушак Изорван, скручен кое-как, К ветвям березы под окном Привязан крепким был узлом. Пошли прилежно по следам: Они вели к Днепру — и там Могли заметить на мели Рубец отчалившей ладьи. Вблизи, на прутьях тростника Лоскут того же кушака Висел в воде одним концом, Колеблем ранним ветерком. «Бежал! Но кто ж ему помог? Конечно, люди, а не бог!.. И где же он нашел друзей? Знать, точно он большой злодей!» — Так, собираясь, меж собой Твердили иноки порой. [BRГлава III/BЭто он, это он! Я теперь узнаю его; Я узнаю его по бледному челу… Байрон[/I] Зима! из глубины снегов Встают, чернея, пни дерёв, Как призраки, склонясь челом Над замерзающим Днепром. Глядится тусклый день в стекло Прозрачных льдин — и занесло Овраги снегом. На заре Лишь заяц крадется к норе И, прыгая назад, вперед, Свой след запутанный кладет; Да иногда, во тьме ночной, Раздастся псов протяжный вой, Когда, голодный и худой, Обходит волк вокруг гумна. И если в поле тишина, То даже слышны издали Его тяжелые шаги, И скрып, и щелканье зубов; И каждый вечер меж кустов Сто ярких глаз, как свечи в ряд, Во мраке прыгают, блестят… Но вьюги зимней не страшась, Однажды в ранний утра час Боярин Орша дал приказ Собраться челяди своей, Точить ножи, седлать коней; И разнеслась везде молва, Что беспокойная Литва С толпою дерзких воевод На землю русскую идет. От войска русского гонцы Во все помчалися концы. Зовут бояр и их людей На славный пир — на пир мечей! Садится Орша на коня, Дал знак рукой гремя, звеня, Средь вопля женщин и детей Все повскакали на коней, И каждый с знаменьем креста За ним проехал в ворота; Лишь он, безмолвный, не крестясь, Как бусурман, татарский князь, К своим приближась воротам, Возвел глаза — не к небесам; Возвел он их на терем тот, Где прежде жил он без забот, Где нынче ветер лишь живет И где, качая изредка Дверь без ключа и без замка, Как мать качает колыбель, Поет гульливая метель!.. Умчался дале шумный бой, Оставя след багровый свой… Между поверженных коней, Обломков копий и мечей В то время всадник разъезжал; Чего-то, мнилось, он искал, То низко голову склоня, До гривы черного коня, То вдруг привстав на стременах… Кто ж он? не русский! и не лях — Хоть платье польское на нем Пестрело ярко серебром, Хоть сабля польская, звеня, Стучала по ребрам коня! Чела крутого смуглый цвет, Глаза, в которых мрак и свет В борьбе сменялися не раз, Почти могли б уверить вас, Что в нем кипела кровь татар… Он был не молод — и не стар. Но, рассмотрев его черты, Не чуждые той красоты Невыразимой, но живой, Которой блеск печальный свой Мысль неизменная дала, Где все что есть добра и зла В душе, прикованной к земле, Отражено как на стекле, — Вздохнувши, всякий бы сказал, Что жил он меньше, чем страдал. Среди долины был курган. Корнистый дуб, как великан, Его пятою попирал И горделиво расстилал Над ним по прихоти своей Шатер чернеющих ветвей. Тут бой ужасный закипел, Тут и затих. Громада тел, Обезображенных мечом, Пестрела на кургане том, И снег, окрашенный в крови, Кой-где протаял до земли; Кора на дубе вековом Была изрублена кругом, И кровь на ней видна была, Как будто бы она текла Из глубины сих новых ран… И всадник взъехал на курган, Потом с коня он соскочил И так в раздумье говорил: «Вот место — мертвый иль живой Он здесь… вот дуб — к нему спиной Прижавшись, бешеный старик Рубился — видел я хоть миг, Как, окружен со всех сторон, С пятью рабами бился он, И дорого тебе, Литва, Досталась эта голова!.. Здесь сквозь толпу, издалека Я видел, как его рука Три раза с саблей поднялась И опустилась — каждый раз, Когда она являлась вновь, По ней ручьем бежала кровь… Четвертый взмах я долго ждал! Но с поля он не побежал, Не мог бежать, хотя б желал!..» И вдруг он внемлет слабый стон, Подходит, смотрит: «Это он!» Главу, омытую в крови, Боярин приподнял с земли И слабым голосом сказал: «И я узнал тебя! узнал! Ни время, ни чужой наряд Не изменят зловещий взгляд И это бледное чело, Где преступление и зло Печать оставили свою. Арсений! Так, я узнаю, Хотя могилы на краю, Улыбку прежнюю твою И в ней шипящую змею! Я узнаю и голос твой Меж звуков стороны чужой, Которыми ты, может быть, Его желаешь изменить. Твой умысел постиг я весь, Я знаю, для чего ты здесь. Но верный родине моей, Не отверну теперь очей, Хоть ты б желал, изменник-лях, Прочесть в них близкой смерти страх, И сожаленье, и печаль… Но знай, что жизни мне не жаль, А жаль лишь то, что час мой бил, Покуда я не отомстил; Что не могу поднять меча, Что на руках моих, с плеча Омытых кровью до локтей Злодеев родины моей, Ни капли крови нет твоей!..» «Старик! о прежнем позабудь… Взгляни сюда, на эту грудь, Она не в ранах, как твоя, Но в ней живет тоска-змея! Ты отомщен вполне, давно, А кем и как — не все ль равно? Но лучше мне скажи, молю, Где отыщу я дочь твою? От рук врагов земли твоей, Их поцелуев и мечей, Хоть сам теперь меж ними я, Ее спасти я поклялся!» «Скачи скорей в мой старый дом. Там дочь моя; ни ночь, ни днем Не ест, не спит, все ждет да ждет, Покуда милый не придет! Спеши… уж близок мой конец, Теперь обиженный отец Для вас лишь страшен как мертвец!» Он дальше говорить хотел, Но вдруг язык оцепенел; Он сделать знак хотел рукой, Но пальцы сжались меж собой. Тень смерти мрачной полосой Промчалась на его челе; Он обернул лицо к земле, Вдруг протянулся, захрипел, И — дух от тела отлетел! К нему Арсений подошел, И руки сжатые развел, И поднял голову с земли: Две яркие слезы текли Из побелевших мутных глаз, Собой лишь светлы, как алмаз. Спокойны были все черты, Исполнены той красоты, Лишенной чувства и ума, Таинственной, как смерть сама. И долго юноша над ним Стоял, раскаяньем томим, Невольно мысля о былом, Прощая — не прощен ни в чем! И на груди его потом Он тихо распахнул кафтан: Старинных и последних ран На ней кровавые следы Вились, чернели, как бразды. Он руку к сердцу приложил, И трепет замиравших жил Ему неясно возвестил, Что в буйном сердце мертвеца Кипели страсти до конца, Что блеск печальный этих глаз Гораздо прежде их погас!.. Уж время шло к закату дня, И сел Арсений на коня, Стальные шпоры он в бока Ему вонзил — и в два прыжка От места битвы роковой Он был далеко. Пеленой Широкою за ним луга Тянулись: яркие снега При свете косвенных лучей Сверкали тысячью огней. Пред ним стеной знакомый лес Чернеет на краю небес; Под сень дерев въезжает он: Все тихо, всюду мертвый сон, Лишь иногда с седого пня, Послыша близкий храп коня, Тяжелый ворон, царь степной, Слетит и сядет на другой, Свой кровожадный чистя клев О сучья жесткие дерев; Лишь отдаленный вой волков, Бегущих жадною толпой На место битвы роковой, Терялся в тишине степей… Сыпучий иней вкруг ветвей Берез и сосен, над путем Прозрачным свившихся шатром, Висел косматой бахромой; И часто, шапкой иль рукой Когда за них он задевал, Прах серебристый осыпал Его лицо… и быстро он Скакал, в раздумье погружен. Измучил непривычный бег Его коня — в глубокий снег Он вязнет часто… труден путь! Как печь, его дымится грудь, От нетерпенья седока В крови и пене все бока. Но близко, близко… вот и дом На берегу Днепра крутом Пред ним встает из-за горы, Заборы, избы и дворы Приветливо между собой Теснятся пестрою толпой, Лишь дом боярский между них, Как призрак, сумрачен и тих!.. Он въехал на широкий двор. Все пусто… будто глад иль мор Недавно пировали в нем. Он слез с коня, идет пешком… Толпа играющих детей, Испуганных огнем очей, Одеждой чуждой пришлеца И бледностью его лица, Его встречает у крыльца И с криком убегает прочь… Он входит в дом — в покоях ночь, Закрыты ставни, пол скрыпит, Пустая утварь дребезжит На старых полках; лишь порой Широкой, белой полосой Рисуясь на печи большой, Проходит в трещину ставней Холодный свет дневных лучей! И лестницу Арсений зрит Сквозь сумрак; он бежит, летит Наверх, по шатким ступеням. Вот свет блеснул его очам, Пред ним замерзшее окно: Оно давно растворено, Сугробом собрался большим Снег, не растаявший под ним. Увы! знакомые места! Налево дверь — но заперта. Как кровью, ржавчиной покрыт, Большой замок на ней висит, И, вынув нож из кушака, Он всунул в скважину замка, И, затрещав, распался тот… И тихо дверь толкнув вперед, Он входит робкою стопой В светлицу девы молодой. Он руки с трепетом простер, Он ищет взором милый взор, И слабый шепчет он привет: На взгляд, на речь ответа нет! Однако смято ложе сна, Как будто бы на нем она Тому назад лишь день, лишь час Главу покоила не раз, Младенческий вкушая сон. Но, приближаясь, видит он На тонких белых кружевах Чернеющий слоями прах, И ткани паутин седых Вкруг занавесок парчевых. Тогда в окно светлицы той Упал заката луч златой, Играя, на ковер цветной; Арсений голову склонил… Но вдруг затрясся, отскочил И вскрикнул, будто на змею Поставил он пяту свою… Увы! теперь он был бы рад, Когда б быстрей, чем мысль иль взгляд, В него проник смертельный яд!.. Громаду белую костей И желтый череп без очей С улыбкой вечной и немой — Вот что узрел он пред собой. Густая, длинная коса, Плеч беломраморных краса, Рассыпавшись, к сухим костям Кой-где прилипнула… и там, Где сердце чистое такой Любовью билось огневой, Давно без пищи уж бродил Кровавый червь — жилец могил! «Так вот все то, что я любил! Холодный и бездушный прах, Горевший на моих устах, Теперь без чувства, без любви Сожмут объятия земли. Душа прекрасная ее, Приняв другое бытие, Теперь парит в стране святой, И как укор передо мной Ее минутной жизни след! Она погибла в цвете лет Средь тайных мук иль без тревог, Когда и как, то знает бог. Он был отец — но был мой враг: Тому свидетель этот прах, Лишенный сени гробовой, На свете признанный лишь мной! Да, я преступник, я злодей — Но казнь равна ль вине моей? Ни на земле, ни в свете том Нам не сойтись одним путем… Разлуки первый грозный час Стал веком, вечностью для нас, О, если б рай передо мной Открыт был властью неземной, Клянусь, я прежде, чем вступил, У врат священных бы спросил, Найду ли там среди святых Погибший рай надежд моих. Творец! отдай ты мне назад Ее улыбку, нежный взгляд, Отдай мне свежие уста И голос сладкий, как мечта, Один лишь слабый звук отдай… Что без нее земля и рай? Одни лишь звучные слова, Блестящий храм — без божества!.. Теперь осталось мне одно: Иду! — куда? не все ль равно, Та иль другая сторона? Здесь прах ее, но не она! Иду отсюда навсегда Без дум, без цели и труда, Один с тоской во тьме ночной, И вьюга след завеет мой!..»
Кавказская быль
Николай Гнедич
Кавказ освещается полной луной; Аул и станица на горном покате Соседние спят; лишь казак молодой, Без сна, одинокий, сидит в своей хате.Напрасно, казак, ты задумчив сидишь, И сердца биеньем минуты считаешь; Напрасно в окно на ручей ты глядишь, Где тайного с милой свидания чаешь.Желанный свидания час наступил, Но нет у ручья кабардинки прекрасной, Где счастлив он первым свиданием был И первой любовию девы, им страстной;Где, страстию к деве он сам ослеплен, Дал клятву от веры своей отступиться, И скоро принять Магометов закон, И скоро на Фати прекрасной жениться.Глядит на ручей он, сидя под окном, И видит он вдруг, близ окна, перед хатой, Угрюмый и бледный, покрыт башлыком, Стоит кабардинец под буркой косматой.То брат кабардинки, любимой им, был, Давнишний кунак казаку обреченный; Он тайну любви их преступной открыл Беда кабардинке, яуром прельщенной!«Сестры моей ждешь ты? — он молвит.— Сестра К ручью за водой не пойдет уже, чаю; Но клятву жениться ты дал ей: пора! Исполни ее… Ты молчишь? Понимаю.Пойми ж и меня ты. Три дня тебя ждать В ауле мы станем; а если забудешь, Казак, свою клятву,— пришел я сказать, Что Фати в день третий сама к нему будет».Сказал он и скрылся. Казак молодой Любовью и совестью три дни крушится. И как изменить ему вере святой? И как ему Фати прекрасной лишиться?И вот на исходе уж третьего дня, Когда он, размучен тоскою глубокой, Уж в полночь, жестокий свой жребий кляня, Страдалец упал на свой одр одинокий,—Стучатся; он встал, отпирает он дверь; Вошел кабардинец с мешком за плечами; Он мрачен как ночь, он ужасен как зверь, И глухо бормочет, сверкая очами:«Сестра моя здесь, для услуг кунака»,— Сказал он и стал сопротиву кровати, Мешок развязал, и к ногам казака Вдруг выкатил мертвую голову Фати.«Для девы без чести нет жизни у нас; Ты — чести и жизни ее похититель — Целуйся ж теперь с ней хоть каждый ты час! Прощай! я — кунак твой, а бог — тебе мститель!»На голову девы безмолвно взирал Казак одичалыми страшно очами; Безмолвно пред ней на колени упал, И с мертвой — живой сочетался устами…Сребрятся вершины Кавказа всего; Был день; к перекличке, пред дом кошевого, Сошлись все казаки, и нет одного — И нет одного казака молодого!
Алёнушка
Ольга Берггольц
1Когда весна зеленая затеплится опять — пойду, пойду Аленушкой над омутом рыдать. Кругом березы кроткие склоняются, горя. Узорною решеткою подернута заря.А в омуте прозрачная вода весной стоит. А в омуте-то братец мой на самом дне лежит.На грудь положен камушек граненый, не простой… Иванушка, Иванушка, что сделали с тобой?!Иванушка, возлюбленный, светлей и краше дня,— потопленный, погубленный, ты слышишь ли меня?Оболганный, обманутый, ни в чем не виноват — Иванушка, Иванушка, воротишься ль назад?Молчат березы кроткие, над омутом горя. И тоненькой решеткою подернута заря…2Голосом звериным, исступленная, я кричу над омутом с утра: «Совесть светлая моя, Аленушка! Отзовись мне, старшая сестра.На дворе костры разложат вечером, смертные отточат лезвия. Возврати мне облик человеческий, светлая Аленушка моя.Я боюсь не гибели, не пламени — оборотнем страшно умирать. О, прости, прости за ослушание! Помоги заклятье снять, сестра.О, прости меня за то, что, жаждая, ночью из звериного следа напилась водой ночной однажды я… Страшной оказалась та вода…»Мне сестра ответила: «Родимая! Не поправить нам людское зло. Камень, камень, камень на груди моей. Черной тиной очи занесло…»…Но опять кричу я, исступленная, страх звериный в сердце не тая… Вдруг спасет меня моя Аленушка, совесть отчужденная моя?
Убийца
Павел Александрович Катенин
В селе Зажитном двор широкий, Тесовая изба, Светлица и терем высокий, Беленая труба. Ни в чем не скуден дом богатой: Ни в хлебе, ни в вине, Ни в мягкой рухляди камчатой, Ни в золотой казне. Хозяин, староста округа, Родился сиротой, Без рода, племени и друга, С одною нищетой. И с нею век бы жил детина; Но сжалился мужик: Взял в дом, и как родного сына Взрастил его старик. Большая чрез село дорога; Он постоялой двор Держал, и с помощию Бога Нажив его был скор. Но как от злых людей спастися? Убогим быть беда; Богатым пуще берегися, И горшего вреда. Купцы приехали к ночлегу Однажды ввечеру, И рано в путь впрягли телегу Назавтра поутру. Недолго спорили о плате, И со двора долой; А сам хозяин на полате Удавлен той порой. Тревога в доме; с понятыми Настигли, и нашли: Они с пожитками своими Хозяйские свезли. Нет слова молвить в оправданье, И уголовный суд В Сибирь сослал их в наказанье, В работу медных руд. А старика меж тем с моленьем Предав навек земле, Приемыш получил с именьем Чин старосты в селе. Но что чины, что деньги, слава, Когда болит душа? Тогда ни почесть, ни забава, Ни жизнь не хороша. Так из последней бьется силы Почти он десять лет; Ни дети, ни жена не милы, Постыл весь белой свет. Один в лесу день целый бродит, От встречного бежит, Глаз напролет всю ночь не сводит И всё в окно глядит. Особенно когда день жаркий Потухнет в ясну ночь, И светит в небе месяц яркий, Он ни на миг не прочь. Все спят; но он один садится К косящему окну. То засмеется, то смутится, И смотрит на луну. Жена приметила повадки, И страшен муж ей стал, И не поймет она загадки, И просит, чтоб сказал. — «Хозяин! что не спишь ты ночи? Иль ночь тебе долга? И что на месяц пялишь очи, Как будто на врага?» — «Молчи, жена: не бабье дело Все мужни тайны знать; Скажи тебе — считай уж смело, Не стерпишь не сболтать». — «Ах! нет, вот Бог тебе свидетель, Не молвлю ни словца; Лишь всё скажи, мой благодетель, С начала до конца». — «Будь так; скажу во что б ни стало. Ты помнишь старика; Хоть на купцов сомненье пало, Я с рук сбыл дурака». — «Как ты!» — «Да так: то было летом, Вот помню как теперь, Незадолго перед рассветом; Стояла настежь дверь. Вошел я в избу, на полате Спал старой крепким сном; Надел уж петлю, да некстати Тронул его узлом. Проснулся черт, и видит: худо! Нет в доме ни души. «Убить меня тебе не чудо, Пожалуй, задуши. Но помни слово: не обидит Без казни ввек злодей; Есть там свидетель, Он увидит, Когда здесь нет людей». Сказал и указал в окошко. Со всех я дернул сил, Сам испугавшися немножко, Что кем он мне грозил. Взглянул, а месяц тут проклятой И смотрит на меня, И не устанет; а десятой Уж год с того ведь дня. Да полно что! Ты нем ведь, Лысой! Так не боюсь тебя; Гляди сычом, скаль зубы крысой, Да знай лишь про себя». — Тут староста на месяц снова С усмешкою взглянул; Потом, не говоря ни слова, Улегся и заснул. Не спит жена: ей страх и совесть Покоя не дают. Судьям доносит страшну повесть, И за убийцей шлют. В речах он сбился от боязни, Его попутал Бог, И, не стерпевши тяжкой казни, Под нею он издох. Казнь Божья вслед злодею рыщет; Обманет пусть людей, Но виноватого Бог сыщет: Вот песни склад моей.
Горемычная
Владимир Бенедиктов
Жаль мне тебя, моя пташечка бедная: Целую ночь ты не спишь, Глазки в слезах, — изнурённая, бледная, Всё ты в раздумьи сидишь; Жаль мне; ведь даром средь горя бесплодного Сердце твоё изойдёт. Ждёшь ты, голубушка, мужа негодного, Третий уж за полночь бьёт. Думаешь ты, пригорюнясь, несчастная Лютой убита тоской: Ночь так темна и погода ненастная — Нет ли беды с ним какой? Ждёшь ты напрасно: на ноченьку пирную Принял он дружеский зов; Там он, с друзьями схватясь в безкозырную, Гнёт королей и тузов, — Бьют их. — Поставлю же карточку новую, — Думает, — ну-ка, жена, Ты помоги вскрыл даму бубновую, Смотрит: убита она. ‘Ох! ‘ — И рука его, трепетно сжатая, Карту заветную мнёт. ‘Помощи нет; — изменила, проклятая! Полно! ‘ — И, бледный, встаёт, Хочет идти он… Как можно? Да кстати ли? Вспомни-ка рысь старины! ‘Тут лишь почин, — восклицают приятели, — Разве боишься жены? Пусть он идёт! Ведь не вовремя явится — Та ему страху задаст! Тут ведь не свой брат! — С женою управиться, Братцы, не всякий горазд. Мы — люди вольные. Пусть его тащится! Нам ли такой по плечу? ‘ Вот он: ‘Да что мне жена за указчица? Вздор! — говорит: — не хочу! Эх, раззадорили кровь молодецкую! Что мне жена? — И пошёл: ‘Вот ещё! Пусть убирается в детскую! Я ведь детей ей завёл, — Долг свой исполнил я, даром что смолоду С вами немало кутил; Ну, и забочусь: не мрут они с голоду, По миру их не пустил; Сыты, одеты; покои приличные; Что мне там женская блажь? ‘ — ‘Вот он — вскричали друзья закадычные, — Наш ещё друг — то, всё наш! ‘ Стали разгуливать по столу чарочки. ‘Мало ли жён есть? — кричат, — Мало ли? Гей, вы красотки — сударочки! ‘ Вот он где — твой супостат, Муж твой, губитель твой! Вот как заботится Он о жене своей там! Может быть, пьяный, он с бранью воротится; Может, даст волю рукам. Ты ж, ожидая такого сожителя, Мне отвечаешь, стеня: ‘Так суждено: полюбила губителя — Пусть же он губит меня! ‘**
Другие стихи этого автора
Всего: 11Убийца
Павел Александрович Катенин
В селе Зажитном двор широкий, Тесовая изба, Светлица и терем высокий, Беленая труба. Ни в чем не скуден дом богатой: Ни в хлебе, ни в вине, Ни в мягкой рухляди камчатой, Ни в золотой казне. Хозяин, староста округа, Родился сиротой, Без рода, племени и друга, С одною нищетой. И с нею век бы жил детина; Но сжалился мужик: Взял в дом, и как родного сына Взрастил его старик. Большая чрез село дорога; Он постоялой двор Держал, и с помощию Бога Нажив его был скор. Но как от злых людей спастися? Убогим быть беда; Богатым пуще берегися, И горшего вреда. Купцы приехали к ночлегу Однажды ввечеру, И рано в путь впрягли телегу Назавтра поутру. Недолго спорили о плате, И со двора долой; А сам хозяин на полате Удавлен той порой. Тревога в доме; с понятыми Настигли, и нашли: Они с пожитками своими Хозяйские свезли. Нет слова молвить в оправданье, И уголовный суд В Сибирь сослал их в наказанье, В работу медных руд. А старика меж тем с моленьем Предав навек земле, Приемыш получил с именьем Чин старосты в селе. Но что чины, что деньги, слава, Когда болит душа? Тогда ни почесть, ни забава, Ни жизнь не хороша. Так из последней бьется силы Почти он десять лет; Ни дети, ни жена не милы, Постыл весь белой свет. Один в лесу день целый бродит, От встречного бежит, Глаз напролет всю ночь не сводит И всё в окно глядит. Особенно когда день жаркий Потухнет в ясну ночь, И светит в небе месяц яркий, Он ни на миг не прочь. Все спят; но он один садится К косящему окну. То засмеется, то смутится, И смотрит на луну. Жена приметила повадки, И страшен муж ей стал, И не поймет она загадки, И просит, чтоб сказал. — «Хозяин! что не спишь ты ночи? Иль ночь тебе долга? И что на месяц пялишь очи, Как будто на врага?» — «Молчи, жена: не бабье дело Все мужни тайны знать; Скажи тебе — считай уж смело, Не стерпишь не сболтать». — «Ах! нет, вот Бог тебе свидетель, Не молвлю ни словца; Лишь всё скажи, мой благодетель, С начала до конца». — «Будь так; скажу во что б ни стало. Ты помнишь старика; Хоть на купцов сомненье пало, Я с рук сбыл дурака». — «Как ты!» — «Да так: то было летом, Вот помню как теперь, Незадолго перед рассветом; Стояла настежь дверь. Вошел я в избу, на полате Спал старой крепким сном; Надел уж петлю, да некстати Тронул его узлом. Проснулся черт, и видит: худо! Нет в доме ни души. «Убить меня тебе не чудо, Пожалуй, задуши. Но помни слово: не обидит Без казни ввек злодей; Есть там свидетель, Он увидит, Когда здесь нет людей». Сказал и указал в окошко. Со всех я дернул сил, Сам испугавшися немножко, Что кем он мне грозил. Взглянул, а месяц тут проклятой И смотрит на меня, И не устанет; а десятой Уж год с того ведь дня. Да полно что! Ты нем ведь, Лысой! Так не боюсь тебя; Гляди сычом, скаль зубы крысой, Да знай лишь про себя». — Тут староста на месяц снова С усмешкою взглянул; Потом, не говоря ни слова, Улегся и заснул. Не спит жена: ей страх и совесть Покоя не дают. Судьям доносит страшну повесть, И за убийцей шлют. В речах он сбился от боязни, Его попутал Бог, И, не стерпевши тяжкой казни, Под нею он издох. Казнь Божья вслед злодею рыщет; Обманет пусть людей, Но виноватого Бог сыщет: Вот песни склад моей.
Мстислав Мстиславич
Павел Александрович Катенин
Не белые лебеди Стрелами охотников Рассыпаны в стороны, Стремглав по поднебесью Испуганны мечутся. Не по морю синему, При громе и молниях, Ладьи белокрылые На камни подводные Волнами наносятся. Среди поля чистого Бежит православная Рать русская храбрая От силы несчетныя Татар-победителей. Как ток реки, Как холмов цепь. Врагов полки Просекли степь. От тучи стрел Затмился свет; Сквозь груды тел Прохода нет. Их пращи — дождь, Мечи — огонь. Здесь — мертвый вождь, Тут — бранный конь. Там — воев ряд, А там — доспех: Не может взгляд Окинуть всех. На тьмы татар Бойцы легли, И крови пар Встает с земли. В той равнине холм высокий, На холме ракитов куст. Отдыхает одинокий Витязь там. Стрелами пуст, Тул отброшен бесполезный; Конь лежит; в груди — стрела; Решето стал щит железный, Меч — зубчатая пила. Вздохи тяжелые грудь воздымают; Пот, с кровью смешанный, каплет с главы; Жаждой и прахом уста засыхают; На ноги сил нет подняться с травы. Издали внемлет он ратному шуму: Лютой млатьбе — не колосьев, а глав, Горькую витязь наш думает думу — Галицкий храбрый Мстиславич Мстислав. Ах, рвется надвое В нем сердце храброе: Не со крестом ли в бой Хоть одному идти На силы темные Татар-наездников?! Не понаведаться ль, Здоров ли верный меч? Уж не устал ли он Главы поганых сечь? Не уморился ли Так долго кровью течь? Коли в нем проку нет, Так не на что беречь: Свались на прах за ним И голова со плеч! Нет срама мертвому, Кто смог костями лечь. И три раза, вспыхнув желанием славы, С земли он, опершись на руки кровавы, Вставал. И трижды истекши рудою обильной, Тяжелые латы подвигнуть бессильный, Упал. Смертный омрак, Сну подобный, Силу князя Оковал. Бездыханный, Неподвижный, Беззащитный Он лежит. Что, о боже, Боже правый, Милосердный, Будет с ним? Неужели Ты попустишь Нечестивым Умертвить? Меч ли темный Христианску Душу с телом Разлучит? Не омыту Покаяньем, Не причастну Тайн святых? Или звери Плотоядны Кровь полижут Честных ран? Труп ли княжий, Богатырский Стадо галиц Расклюет? Кто из пепла Жизнь угасшу Новой искрой В нем зажжет? В поле звонком — стук конских копыт. Скачет всадник, весь пылью покрыт; Он с преломленным в пахе копьем Быстро мчится ретивым конем: Молодец, веселясь на бою, Позабыл, знать, и рану свою. Кто сей юноша славы и сил? Зять княжой, рати свет, Даниил. Пусть бы встретился с ним лютый зверь, Пусть привиделся б рогатый бес, — Не дрогнул бы князь — таков он смел; Но чуть-чуть не застонал навзрыд, Как увидел, что родимый тесть На сыру землю лег замертво. Как быть? Спасу в душе помолясь, Подхватил его на руки князь, Поперек перекинул седла И помчался к реке, как стрела. Что ты, князь! Ведь не поле — река: Ты удал, да вода глубока. С небеси помоги тому бог, Кто сам ближнему в нужде помог! И вышло так: усердной часть дружины У берега с ладьею ждет князей; Они в живых — и убыло кручины. Но Даниил прикрикнул на детей: «Вы, отроки, сюда бегите спешно! Вам — вечный стыд, мне — горе неутешно, Коль наш отец от тяжких ран умрет; Моя — ничто: и после заживет». Мстиславу все бегут помочь толпою. Оружье сняв, омыли кровь водою И, белый плат на язвы расщипав, Внесли в ладью; тут вспомнился Мстислав. Но лучше бы очей не раскрывал вовеки, Чем битвы зреть конец: и крови русских реки, И трупов их бугры, и малое число Спасенных от меча на вящее лишь зло: На бегство, глад, болезнь, ужасные мученья — Всегдашний, горький плод несчастного сраженья; И победителей необозримый стан, Чрез всю широку степь бесправильно расстлан, Где всюду тут и там огнь засвечался дымный, Как звезды на небе в бесснежный вечер зимный. При зрелище таком князь храбрый восстенал И слабым голосом скорбь сердца просвещал: «О горе вечное Мстиславу! На мне — вина такого дня, И внуки поздние по праву В нем будут укорять меня. Весь опыт браней долголетних Одним я разом погубил: Напал на рать врагов несчетных И тем разбитье заслужил. Не остановятся отныне Успехом гордые враги, Доколь Россию всю — пустыне Не уподобят их шаги. Их орд на нас польется море, А сила русская мала. О горе, вечное мне горе, Что я виновник первый зла! Но чем бы ни решались битвы, Моя надежда всё крепка: Услышит наши бог молитвы — И нас спасет его рука. Он русским даст терпенья силу, Они дождутся красных дней; У нас в земле найдут могилу Враги, гордившиесь над ней». Так Мстислав Мстиславич храбрый Галицкий молвил. На руки склонши главу, Даниил его слушал безмолвно. Отроки ж, веслами быстрые волны дружно взметая, К берегу мчали ладью; сошли и князья и дружина, Пали наземь лицом и в слезах благодарных молили Бога и Спаса Христа и пречистую деву Марию.
А.С. Пушкину (! Вот старая, мой милый, быль…!)
Павел Александрович Катенин
Вот старая, мой милый, быль, А может быть, и небылица; Сквозь мрак веков и хартий пыль Как распознать? Дела и лица — Всё так темно, пестро, что сам, Сам наш исторьограф почтенный, Прославленный, пренагражденный, Едва ль не сбился там и сям. Но верно, что с большим стараньем, Старинным убежден преданьем, Один ученый наш искал Подарков, что певцам в награду Владимир щедрый раздавал; И, вобрази его досаду, Ведь не нашел.— Конь, верно, пал; О славных латах слух пропал: Французы ль, как пришли к Царьграду (Они ведь шли в Ерусалим За гроб Христов, святым походом, Да сбились, и случилось им Царьград разграбить мимоходом), Французы ли, скажу опять, Изволили в числе трофеев Их у наследников отнять, Да по обычаю злодеев В парижский свой музеум взять? Иль время, лет трудившись двести, Подъело ржавчиной булат, Но только не дошло к нам вести Об участи несчастных лат. Лишь кубок, говорят, остался Один в живых из всех наград; Из рук он в руки попадался, И даже часто невпопад. Гулял, бродил по белу свету; Но к настоящему поэту Пришел, однако, на житье. Ты с ним, счастливец, поживаешь, В него ты через край вливаешь, Свое волшебное питье, В котором Вакха лоз огнистых Румяный, сочный, вкусный плод Растворен свежестию чистых Живительных Кастальских вод. Когда, за скуку в утешенье, Неугомонною судьбой Дано мне будет позволенье, Мой друг, увидеться с тобой,— Из кубка, сделай одолженье, Меня питьем своим напой; Но не облей неосторожно: Он, я слыхал, заворожен, И смело пить тому лишь можно, Кто сыном Фебовым рожден. Невинным опытом сначала Узнай — правдив ли этот слух; Младых романтиков хоть двух Проси отведать из бокала; И если, капли не пролив, Напьются милые свободно, Тогда и слух, конечно, лжив И можно пить кому угодно; Но если, боже сохрани, Замочат пазуху они, — Тогда и я желанье кину, В урок поставлю их беду И вслед Ринальду-паладину Благоразумием пойду: Надеждой ослеплен пустою, Опасным не прельщусь питьем И, в дело не входя с судьбою, Останусь лучше при своем; Налив, тебе подам я чашу, Ты выпьешь, духом закипишь, И тихую беседу нашу Бейронским пеньем огласишь.
Грусть в тишине
Павел Александрович Катенин
Объято всё ночною тишиною, Луга в алмазах, темен лес, И город пожелтел под палевой луною, И звездным бисером унизан свод небес; Но влажные мои горят еще ресницы, И не утишилась тоска моя во мне; Отстал от песней я, отстал я от цевницы: Мне скучно одному в безлюдной стороне. Я живу, не живу, И, склонивши главу, Я брожу и без дум и без цели; И в стране сей пустой, Раздружившись с мечтой, Я подобен надломленной ели: И весна прилетит И луга расцветит, И калека на миг воскресает, Зеленеет главой, Но излом роковой Пробужденную жизнь испаряет; И, завидя конец, Половинный мертвец Понемногу совсем замирает!
А ветер выл
Павел Александрович Катенин
За полночь пир, сиял чертог, Согласно вторились напевы; В пылу желаний и тревог Кружились в легких плясках девы; Их прелесть жадный взор следил, Вино шипело над фиялом, А мрак густел за светлым залом, А ветер выл! И пир затих.. последний пир! И слава стихнула вельможи. В дому день со днем глубже мир; Ложится пыль на пышны ложи, В глуши тускнеют зеркала, В шкафах забыты знаки чести; На барских крыльцах нет уж лести, И мимо крадется хвала.. И всё в дому пустынно было, Лишь сторож изредка бродил, Стучал в металл и пел уныло, А ветер выл! Уж нет садов и нет чертога, И за господ и за рабов Молили в ближней церкви бога, Читали надписи гробов, Дела усопших разбирали. Но мертвых мир живой забыл: К ним сыч да нетопырь слетали, А ветер выл!
Грусть на корабле
Павел Александрович Катенин
Ветр нам противен, и якорь тяжелый Ко дну морскому корабль приковал. Грустно мне, грустно, тоскую день целый; Знать, невеселый денек мне настал. Скоро минуло отрадное время; Смерть всё пресекла, наш незваный гость; Пала на сердце кручина как бремя: Может ли буре противиться трость? С жизненной бурей борюсь я три года, Три года милых не видел в глаза. Рано с утра поднялась непогода: Смолкни хоть к полдню, лихая гроза! Что ж! может, счастливей буду, чем прежде, С матерью свидясь, обнявши друзей. Полно же, сердце, вернися к надежде; Чур, ретивое, себя не убей.
Любовь
Павел Александрович Катенин
О чем, о чем в тени ветвей Поешь ты ночью, соловей? Что песнь твою к подруге милой Живит огнем и полнит силой, Колеблет грудь, волнует кровь? Живущих всех душа: любовь. Не сетуй, девица-краса! Дождешься радостей часа. Зачем в лице завяли розы? Зачем из глаз лиются слезы? К веселью душу приготовь; Его дарит тебе любовь. Покуда дней златых весна, Отрадой нам любовь одна. Ловите, юноши, украдкой Блаженный час, час неги сладкой; Пробьет… любите вновь и вновь; Земного счастья верх: любовь.
Осенняя грусть
Павел Александрович Катенин
Опять вас нет, дни лета золотого,— И темный бор, волнуясь, зашумел; Уныл, как грусть, вид неба голубого — И свежий луг, как я, осиротел! Дождусь ли, друг, чтоб в тихом мае снова И старый лес и бор помолодел? Но грудь теснят предчувствия унылы: Не вестники ль безвременной могилы? Дождусь ли я дубравы обновленья, И шепота проснувшихся ручьев, И по зарям певцов свободных пенья, И, спутницы весенних вечеров, Мечты, и мук ее — и наслажденья?.. Я доживу ль до тающих снегов? Иль суждено мне с родиной проститься И сладкою весной не насладиться!..
Кавказские горы
Павел Александрович Катенин
Сонет Громада тяжкая высоких гор, покрытых Мхом, лесом, снегом, льдом и дикой наготой; Уродливая складь бесплодных камней, смытых Водою мутною, с вершин их пролитой; Ряд безобразных стен, изломанных, изрытых, Необитаемых, ужасных пустотой, Где слышен изредка лишь крик орлов несытых, Клюющих падеру оравою густой; Цепь пресловутая всепетого Кавказа, Непроходимая, безлюдная страна, Притон разбойников, поэзии зараза! Без пользы, без красы, с каких ты пор славна? Творенье божье ты иль чертова проказа? Скажи, проклятая, зачем ты создана?
Отечество наше страдает…
Павел Александрович Катенин
Отечество наше страдает Под игом твоим, о злодей! Коль нас деспотизм угнетает, То свергнем мы трон и царей. Свобода! Свобода! Ты царствуй над нами! Ах! лучше смерть, чем жить рабами, — Вот клятва каждого из нас...
Первый снег
Павел Александрович Катенин
Постлалась белая, холодная постель, И, под стеклом, чуть живы воды! Сугроб высокий лег у ветхой изгороды… В лесах одна без перемены — ель! В господский сельский дом теснится вьюга в сени, И забелелося высокое крыльцо, И видны ног босых по улицам ступени, И чаще трет ямщик полой себе лицо, И колокол бренчит без звона, Протяжно каркает обмоклая ворона, И стая вдруг явилася сорок; Везде огонь, везде дымятся трубы, Уж для госпож в домах готовят шубы, И тройкою сосед катит на вечерок. Куют коней, и ладят сани, И говорят о будущем катаньи. Пороша!.. и следят и зайцев и лисиц, И хвалятся борзых удалым бегом… И, по примете, первым снегом Умылись девушки для освеженья лиц!