Три побоища
1 Ярились под Киевом волны Днепра, За тучами тучи летели, Гроза бушевала всю ночь до утра — Княгиня вскочила с постели.2 Вскочила княгиня в испуге от сна, Волос не заплетши, умылась, Пришла к Изяславу, от страха бледна: «Мне, княже, недоброе снилось!3 Мне снилось: от берега норской земли, Где плещут варяжские волны, На саксов готовятся плыть корабли, Варяжскими гриднями полны.4 То сват наш Гаральд собирается плыть — Храни его Бог от напасти. Мне виделось: воронов черная нить Уселася с криком на снасти.5 И бабища будто на камне сидит, Считает суда и смеется: «Плывите, плывите! — она говорит. — Домой ни одно не вернется!6 Гаральда-варяга в Британии ждет Саксонец-Гаральд, его тезка; Червонного меду он вам поднесет И спать вас уложит он жестко!»7 И дале мне снилось: у берега там, У норской у пристани главной, Сидит, волоса раскидав по плечам, Золовка сидит Ярославна.8 Глядит, как уходят в туман паруса С Гаральдовой силою ратной, И плачет, и рвет на себе волоса, И кличет Гаральда обратно…9 Проснулася я — и доселе вдали Всё карканье воронов внемлю; Прошу тебя, княже, скорее пошли Проведать в ту норскую землю!»10 И только княгиня домолвила речь, Невестка их, Гида, вбежала; Жемчужная бармица падает с плеч, Забыла надеть покрывало.11 «Князь-батюшка-деверь, испугана я, Когда бы беды не случилось! Княгиня-невестушка, лебедь моя, Мне ночесь недоброе снилось!12 Мне снилось: от берега франкской земли, Где плещут нормандские волны, На саксов готовятся плыть корабли, Нормандии рыцарей полны.13 То князь их Вильгельм собирается плыть, Я будто слова его внемлю, — Он хочет отца моего погубить, Присвоить себе его землю!14 И бабища злая бодрит его рать, И молвит: — Я воронов стаю Прикликаю саксов заутра клевать, И ветру я вам намахаю!»15 И пологом стала махать на суда, На каждом ветрило надулось, И двинулась всех кораблей череда — И тут я в испуге проснулась…»16 И только лишь Гида домолвила речь, Бежит, запыхаяся, гридин: «Бери, государь, поскорее свой меч, Нам ворог под Киевом виден!17 На вышке я там, за рекою, стоял, Стоял на слуху я, на страже, Я многие тысячи их насчитал — То половцы близятся, княже!»18 На бой Изяслав созывает сынов, Он братьев скликает на сечу, Он трубит к дружине, ему не до снов — Он к половцам едет навстречу…19 По синему морю клубится туман, Всю даль облака застилают, Из разных слетаются вороны стран, Друг друга, кружась, вопрошают:20 «Откуда летишь ты? Поведай-ка нам!» — «Лечу я от города Йорка! На битву обоих Гаральдов я там Смотрел из поднебесья зорко:21 Был целою выше варяг головой, Чернела как туча кольчуга, Свистел его в саксах топор боевой, Как в листьях осенняя вьюга;22 Копнами валил он тела на тела, Кровь до моря с поя струилась, Пока, провизжав, не примчалась стрела И в горло ему не вонзилась.23 Упал он, почуя предсмертную тьму, Упал он, как пьяный на брашно; Хотел я спуститься на темя ему, Но очи глядели так страшно!24 И долго над местом кружился я тем, И поздней дождался я ночи, И сел я варягу Гаральду на шлем И выклевал грозные очи!»25 По синему морю клубится туман, Слетается воронов боле: «Откуда летишь ты?» — «Я, кровию пьян, Лечу от Гастингского поля!26 Не стало у саксов вчера короля, Лежит меж своих он, убитый, Пирует норманн, его землю деля, И мы пировали там сыто.27 Победно от Йорка шла сакская рать, Теперь они смирны и тихи, И труп их Гаральда не могут сыскать Меж трупов бродящие мнихи;28 Но сметил я место, где наземь он пал И, битва когда отшумела, И месяц как щит над побоищем встал, Я сел на Гаральдово тело.29 Нелвижные были черты хороши, Нахмурены гордые брови, Любуясь на них, я до жадной души Напился Гаральдовой крови!»30 По синему морю клубится туман, Всю даль облака застилают, Из разных слетаются вороны стран, Друг друга, кружась, вопрошают:31 «Откуда летишь ты?» — «Из русской земли! Я был на пиру в Заднепровье; Там все Изяслава полки полегли, Всё поле упитано кровью.32 С рассветом на половцев князь Изяслав Там выехал, грозен и злобен, Свой меч двоеручный высоко подъяв, Святому Георгью подобен;33 Но к ночи, руками за гриву держась, Конем увлекаемый с бою, Уж по полю мчался израненный князь, С закинутой навзничь главою;34 И, каркая, долго летел я над ним И ждал, чтоб он наземь свалился, Но был он, должно быть, судьбою храним Иль богу, скача, помолился;35 Упал лишь над самым Днепром он с коня, В ладью рыбаки его взяли, А я полетел, неудачу кляня, Туда, где другие лежали!»36 Поют во Софийском соборе попы, По князе идет панихида, Рыдает княгиня средь плача толпы, Рыдает Гаральдовна Гида,37 И с ними другого Гаральда вдова Рыдает, стеня, Ярославна, Рыдает: «О, горе! зачем я жива, Коль сгинул Гаральд мой державный!»38 И Гида рыдает: «О, горе! убит Отец мой, норманном сраженный! В плену его веси, и взяты на щит Саксонские девы и жены!»39 Княгиня рыдает: «О князь Изяслав! В неравном посечен ты споре! Победы обычной в бою не стяжав, Погиб ты, о, горе, о, горе!»40 Печерские иноки, выстроясь в ряд, Протяжно поют: «Аллилуйя!» А братья княжие друг друга корят, И жадные вороны с кровель глядят, Усобицу близкую чуя…
Похожие по настроению
Дума III. Святослав
Александр Сергеевич Пушкин
Святослав, сын русского князя Игоря Руриковича, принял правление около 955 года. В истории славны походы его в Болгарию Дунайскую и битвы с греками. Перед одною из сих последних Святослав воспламенил мужество своих воинов следующею речью: «Бегство не спасет нас; волею и неволею должны мы сразиться. Не посрамим отечества, но ляжем на месте битвы: мертвым не стыдно! Станем крепко. Иду пред вами, и когда положу голову, делайте что хотите!» Возвращаясь в отечество, Святослав (в 972 г.) зимовал у Днепровских порогов; на него напали печенеги, и герой погиб. Враги сделали чашу из его черепа.И одинока, и бледна, В туманных облаках ныряя, Текла двурогая луна Над брегом быстрого Дуная: Ее перловые лучи Стан усыпленный озаряли; Сверкали копья и мечи, И ратников ряды дремали.С отвагой в сердце и в очах, 10 Младой гусар, вдали от стана, Закутан буркой, на часах Стоял на высоте кургана. Пред ним на острову реки Шатры турецкие белели; Как лес, вздымались бунчуки И с ветром в воздухе шумели.В давно минувших временах Крылатой думою летая, О прошлых он мечтал боях, 20 Гремевших на брегах Дуная. «На сих степях, — так воин пел, — С Цимискием {1} в борьбе кровавой Не раз под тучей грозных стрел Наш Святослав увенчан славой.По манию его руки Бесстрашный росс, пылая местью, На грозные врагов полки Летал — и возвращался с честью, Он на равнинах дальних сих, 30 Для славы на беды готовой, Дивил и чуждых и своих Своею жизнию суровой.Ему свод неба был шатром И в летний зной, и в зимний холод, Земля под войлоком — одром, А пищею — конина в голод. «Друзья, нас бегство не спасет! — Гремел герой на бранном поле. — Позор на мертвых не падет; 40 Нам биться волей иль неволей…Сразимся ж, храбрые, смелей; Не посрамим отчизны милой — И груды вражеских костей Набросим над своей могилой!» И горсть славян на тьмы врагов Текла, вождя послышав голос, — И у врага хладела кровь И дыбом становился волос!..С утра до вечера кипел 50 На ближнем поле бой кровавой; Двенадцать раз герой хотел Венчать победу звучной славой. Валились грудами тела, И грек не раз бежал из боя; Но рать врагов превозмогла Над чудной доблестью героя!Закинув на спину щиты, Славяне шли, как львы с ловитвы, Грозя с нагорной высоты 60 Кровопролитьем новой битвы. Столь дивной изумлен борьбой, Владыка гордой Византии Свидание и мир с собой Здесь предложил главе России.И к славе северных племен И цареградского престола Желанный мир был заключен Невдалеке от Доростола {2}. О князь, давно истлел твой прах, 70 Но жив еще твой дух геройский! Питая к славе жар в сердцах, Он окрыляет наши войски!Он там, где пыл войны кипит, Орлом ширяясь перед строем, Чудесной силою творит Вождя и ратника героем! Но что?.. Уж вспыхнула заря!.. Взгремела пушка вестовая — И войска Белого Царя {3} 80 Покрыли берега Дуная. Трубы призывной слышен звук! Меня зовут да пир кровавой… Туда, мой конь, где саблей стук, Где можно пасть, венчавшись славой!..» Гусар умчался… гром взревел! Свистя, сшибалися картечи, И смело строй на строй летел, Ища с врагами ярой сечи…Вдруг крови хлынула река!.. 90 Отважный Вейсман пал, но с честью; И рой наездников полка На мусульман ударил местью. Враги смешались, дали тыл — И поле трупами покрыли, И русский знамя водрузил, Где греков праотцы громили.[1]
Песня о Гаральде и Ярославне
Алексей Константинович Толстой
1Гаральд в боевое садится седло, Покинул он Киев державный, Вздыхает дорогою он тяжело: «Звезда ты моя, Ярославна! 2Надежд навсегда миновала пора! Твой слышал, княжна, приговор я! Узнают же вес моего топора От края до края поморья!* 3И Русь оставляет Гаральд за собой, Плывет он размыкивать горе Туда, где арабы с норманнами бой Ведут на земле и на море. 4В Мессине он им показал свой напор, Он рубит их в битве неравной И громко взывает, подъемля топор: «Звезда ты моя, Ярославна! 5Дает себя знать он и грекам в бою, И Генуи выходцам вольным, Он на море бьется, ладья о ладью, Но мысль его в Киеве стольном. 6Летает он по морю сизым орлом, Он чайкою в бурях пирует, Трещат корабли под его топором — По Киеву сердце тоскует. 7Веселая то для дружины пора, Гаральдовой славе нет равной — Но в мысли спокойные воды Днепра, Но в сердце княжна Ярославна. 8Нет, видно ему не забыть уж о ней, Не вымучить счастья иного — И круто он бег повернул кораблей И к северу гонит их снова. 9Он на берег вышел, он сел на коня, Он в зелени едет дубравной — *«Полюбишь ли, девица, ныне меня, Звезда ты моя, Ярославна?»* 10И в Киев он стольный въезжает, крестясь; Там, гостя радушно встречая, Выходит из терема ласковый князь, А с ним и княжна молодая. 11*«Здорово, Гаральд! Расскажи, из какой На Русь воротился ты дали? Замешкался долго в земле ты чужой, Давно мы тебя не видали!»* 12*«Я, княже, уехал, любви не стяжав, Уехал безвестный и бедный; Но ныне к тебе, государь Ярослав, Вернулся я в славе победной!* 13Я город Мессину в разор разорил, Разграбил поморье Царьграда, Ладьи жемчугом по края нагрузил, А тканей и мерить не надо! 14Ко древним Афинам, как ворон, молва Неслась пред ладьями моими, На мраморной лапе пирейского льва Мечом я насек мое имя! 15Прибрежья, где черный мой стяг прошумел, Сикилия, Понт и Эллада, Вовек не забудут Гаральдовых дел, Набегов Гаральда Гардрада! 16Как вихорь обмел я окрайны морей, Нигде моей славе нет равной! Согласна ли ныне назваться моей, Звезда ты моя, Ярославна?» 17В Норвегии праздник веселый идет: Весною, при плеске народа, В ту пору, как алый шиповник цветет, Вернулся Гаральд из похода. 18Цветами его корабли обвиты, От сеч отдыхают варяги, Червленые берег покрыли щиты И с черными вранами стяги. 19В ладьях отовсюду к шатрам парчевым Причалили вещие скальды И славят на арфах, один за другим, Возврат удалого Гаральда. 20A сам он у моря, с веселым лицом, В хламиде и в светлой короне, Норвежским избранный от всех королем, Сидит на возвышенном троне. 21Отборных и гридней и отроков рой Властителю служит уставно; В царьградском наряде, в короне златой, С ним рядом сидит Ярославна. 22И, к ней обращаясь, Гаральд говорит, С любовью в сияющем взоре: *«Все, что пред тобою цветет и блестит, И берег, и синее море,* 23*Цветами убранные те корабли, И грозные замков твердыни, И людные веси норвежской земли, И все, чем владею я ныне,* 24*И слава, добытая в долгой борьбе, И самый венец мой державный, И все, чем я бранной обязан судьбе,- Все то я добыл лишь на вено тебе, Звезда ты моя, Ярославна!»*
Ведьма-птица
Алексей Толстой
По Волхову струги бегут, Расписаны, червленые… Валы плеснут, щиты блеснут, Звенят мечи каленые. Варяжий князь идет на рать На Новгород из-за моря… И алая, на горе, знать, Над Волховом горит заря. Темны леса, в водах струясь. Пустынны побережия… И держит речь дружине князь: «Сожгу леса медвежие. Мой лук на Новгород согну, И кровью город вспенится…» …А темная по мху, по дну Бежит за стругом ведьмица. Над лесом туча – черный змей Зарею вдоль распорота. Река кружит, и вот над ней Семь башен Нова-Города. И турий рог хватает князь Железной рукавицею… Но дрогнул струг, вода взвилась Под ведьмой, девой птицею. Взлетела ведьмица на щегл, И пестрая и ясная: «Жених мой, здравствуй, князь и сокол. Тебя ль ждала напрасно я? Люби меня!..» – в глаза глядясь, Поет она, как пьяная… И мертвый пал варяжий князь В струи реки багряные.
Памяти графа Алексея Константиновича Толстого
Аполлон Коринфский
1Наш вдохновенный бард, наш северный Баян. Он был певец — воистину народный! Как небо синее, что море-окиян, Глубок его напев торжественно-свободный. В годину смутную озлобленной борьбы Сумел он овладеть святынь предвечных тайной. Не поняли тогда пролётных дней рабы, Что он в их стане был свободный «гость случайный»! «Двух станов не боец» — входил он в пламя сеч С одними гуслями да с вольною душою, И под гуслярный звон могучею волною Всплывала, пенилась разгарчивая речь. Как мощный взмах орла в безоблачном просторе, Как дружеский призыв на общего врага — Звучала в ней «любовь, широкая — как море», И были тесны ей «земные берега»… С повадкой княжею, со взором соколиным, С душою пахаря в живой груди своей — Он Змей-Тугарина разил словцом единым, Как будто был рожден в века богатырей. Нрав Муромца Ильи, стать статная Потока, Алёши удаль-смех, Добрыни смелый склад- Сливались в нем с тоской библейского пророка И в песнях залегли, как заповедный клад. И вот живая песнь, как солнце над землею, Восходит из его пророческой мечты, И тают перед ней весеннею водою Снега над вечною святыней Красоты… Я верю: вспыхнет тьма, зимы утихнет заметь, Опять Весна пойдет родимой стороной. Близка она, близка, — когда проснется память О вешних пахарях поэзии родной! 2О, если бы — вещий певец-богатырь — Восстал он из гроба и кречета взором Сверкнул через всю святорусскую ширь, Над всем неоглядным привольем-простором! О, если б весь гул перекрестных речей, Стон песен, рожденных мятущимся духом, Всю смуту конца наших сумрачных дней Услышал он чуждым смятения слухом! Свои бы звончатые гусли он взял, Стряхнул бы с них пыль, наметенную ложью, И, кликнув свой клич по всему бездорожью, Как в старую старь, по струнам пробежал. Вся кровь расходилась бы с первых же слов, Душа загорелась бы полымем-гневом, — Наносную немочь с бессильных певцов Спугнул бы он мощным, как буря, напевом… «За честь нашей родины я не боюсь!» — Грозою промчалось бы смелое слово. Всяк вторил бы песне Баяна родного: «Нет, шутишь! Жива наша русская Русь!»
Поэза их оправдания
Игорь Северянин
С тех пор, как Эрик приехал к Ингрид в ее Сияиж, И Грозоправа похоронили в дворцовом склепе, Ее тянуло куда-то в степи, В такие степи, каких не видишь, каких не знаешь. Я не сказал бы, что своенравный поступок мужа (Сказать удобней: не благородный, а своенравный) Принес ей счастье: он был отравный, — И разве можно упиться счастьем, вдыхая ужас!.. Она бродила в зеркальных залах, в лазурных сливах, И — ах! нередко! над ручейками глаза журчали… Из них струился алмаз печали… О, эта роскошь не для утешных, не для счастливых!.. Разгневан Эрик и осуждает он Грозоправа: — Такая жертва страшнее мести и ядовитей. Поют поэты: «Любовь ловите!» Но для чего же, когда в ней скрыта одна отрава? Ведь есть же совесть на этом свете — цариц царица, Любви эмблема, эмблема жизни! ведь есть же совесть!.. И ей подвластна и Ингрид, то есть И королева должна послушно ей покориться. Но стонет Ингрид: «В твоей кончине не виновата, — Я разлюбила и эту правду тебе открыла, Не изменила и не сокрыла Любви к другому. Я поступила, о муж мой, свято!» В такие миги с его портрета идет сиянье, Сквозит улыбка в чертах угрюмых, но добродушных. Он точно шепчет: «Ведь мне не нужно, Чтоб ты страдала, моя голубка, — утишь страданья. Не осуждаю, не проклинаю, — благословляю Союз твой новый и боле правый, чем наш неравный, Твой Эрик юный, твой Эрик славный Весне подобен, как ты, царица, подобна маю…» Тогда любовью и тихой скорбью царицы выгрет Подходит Эрик, раскрыв объятья, к своей любимой И шепчет с грустью невыразимой: — Мы заслужили страданьем счастье, о друг мой Ингрид! —
Леконт де Лиль. Смерть Сигурда
Иннокентий Анненский
Сигурда больше нет, Сигурда покрывает От ног до головы из шерсти тяжкий плат, И хладен исполин среди своих палат, Но кровь горячая палаты заливает. И тут же, на земле, подруги трех царей: И безутешная вдова его Гудруна, И с пленною женой кочующего гунна Царица дряхлая норманских рыбарей. И, к телу хладному героя припадая, Осиротевшие мятутся и вопят, Но сух и воспален Брингильды тяжкий взгляд, И на мятущихся глядит она, немая. Вот косы черные на плечи отвела Герборга пленная, и молвит: «О царица, Горька печаль твоя, но с нашей не сравнится: Еще ребенком я измучена была… Огни костров лицо мое лизали, И трупы братние у вражеских стремян При мне кровавый след вели среди полян, А свевы черепа их к седлам привязали. Рабыней горькою я шесть ужасных лет У свева чистила кровавые доспехи: На мне горят еще господские утехи — Рубцы его кнута и цепи подлый след». Герборга кончила. И слышен плач норманки: «Увы! тоска моя больней твоих оков… Нет, не узреть очам норманских берегов, Чужбина горькая пожрет мои останки. Давно ли сыновей шум моря веселил… Чуть закипит прибой, как ветер, встрепенутся, Но кос моих седых уста их не коснутся, И моет трупы их морей соленый ил… О жены! Я стара, а в ком моя опора? В дугу свело меня и ропот сердца стих… И внуки нежные — мозг из костей моих — Не усладят — увы — слабеющего взора»… Умолкла старая. И властною рукой Брингильда тяжкий плат с почившего срывает. И десять уст она багровых открывает И стана гордого чарующий покой. Пускай насытят взор тоскующей царицы Те десять пылких ран, те жаркие пути, Которыми душе Сигурдовой уйти Судил кинжал его сокрытого убийцы. И, трижды возопив, усопшего зовет Гудруна: «Горе мне, — взывает, — бесталанной, Возьми меня с собой в могилу, мой желанный, Тебя ли, голубь мой, любовь переживет? Когда на брачный пир, стыдливую, в уборе Из камней радужных Гудруну привели, Какой безумный день мы вместе провели… Смеясь, твердила я: «О! с ним не страшно горе!» Был долог дивный день, но вечер не погас — Вернулся бранный конь — измученный и в мыле, Слоями кровь и грязь бока ему покрыли, И слезы падали из помутневших глаз. А я ему: «Скажи, зачем один из сечи Ушел, без короля?» Но грузно он упал И спутанным хвостом печально замахал, И стон почудился тогда мне человечий. Но Гаген подошел, с усмешкой говоря: — «Царица, ворон твой, с орлом когда-то схожий, Тебе прийти велел на горестное ложе, Где волки лижут кровь убитого царя». — «О будь же проклят ты! И, если уцелею, Ты мне преступною заплатишь головой… А вы, безумные, покиньте тяжкий вой, Что значит ваша скорбь пред мукою моею?» Но в гневе крикнула Брингильда: «Все молчать! Чего вы хнычете, болтливые созданья? Когда бы волю я дала теперь рыданью, Как мыши за стеной, вы стали бы пищать… Гудруна! К королю терзалась я любовью, Но только ты ему казалась хороша, И злобою с тех пор горит во мне душа, И десять ран ее залить не могут кровью… Убить разлучницу я не жалела — знай! Но он бы плакать стал над мертвою подругой. Так лучше: будь теперь покинутой супругой, Терзайся, но живи, старей и проклинай!» Тут из-под платья нож Брингильда вынимает, Немых от ужаса расталкивает жен, И десять раз клинок ей в горло погружен, На франка падает она и — умирает.
Дума III. Святослав
Кондратий Рылеев
Святослав, сын русского князя Игоря Руриковича, принял правление около 955 года. В истории славны походы его в Болгарию Дунайскую и битвы с греками. Перед одною из сих последних Святослав воспламенил мужество своих воинов следующею речью: «Бегство не спасет нас; волею и неволею должны мы сразиться. Не посрамим отечества, но ляжем на месте битвы: мертвым не стыдно! Станем крепко. Иду пред вами, и когда положу голову, делайте что хотите!» Возвращаясь в отечество, Святослав (в 972 г.) зимовал у Днепровских порогов; на него напали печенеги, и герой погиб. Враги сделали чашу из его черепа.И одинока, и бледна, В туманных облаках ныряя, Текла двурогая луна Над брегом быстрого Дуная: Ее перловые лучи Стан усыпленный озаряли; Сверкали копья и мечи, И ратников ряды дремали. С отвагой в сердце и в очах, 10 Младой гусар, вдали от стана, Закутан буркой, на часах Стоял на высоте кургана. Пред ним на острову реки Шатры турецкие белели; Как лес, вздымались бунчуки И с ветром в воздухе шумели. В давно минувших временах Крылатой думою летая, О прошлых он мечтал боях, 20 Гремевших на брегах Дуная. «На сих степях, — так воин пел, — С Цимискием {1} в борьбе кровавой Не раз под тучей грозных стрел Наш Святослав увенчан славой. По манию его руки Бесстрашный росс, пылая местью, На грозные врагов полки Летал — и возвращался с честью, Он на равнинах дальних сих, 30 Для славы на беды готовой, Дивил и чуждых и своих Своею жизнию суровой. Ему свод неба был шатром И в летний зной, и в зимний холод, Земля под войлоком — одром, А пищею — конина в голод. «Друзья, нас бегство не спасет! — Гремел герой на бранном поле. — Позор на мертвых не падет; 40 Нам биться волей иль неволей… Сразимся ж, храбрые, смелей; Не посрамим отчизны милой — И груды вражеских костей Набросим над своей могилой!» И горсть славян на тьмы врагов Текла, вождя послышав голос, — И у врага хладела кровь И дыбом становился волос!.. С утра до вечера кипел 50 На ближнем поле бой кровавой; Двенадцать раз герой хотел Венчать победу звучной славой. Валились грудами тела, И грек не раз бежал из боя; Но рать врагов превозмогла Над чудной доблестью героя! Закинув на спину щиты, Славяне шли, как львы с ловитвы, Грозя с нагорной высоты 60 Кровопролитьем новой битвы. Столь дивной изумлен борьбой, Владыка гордой Византии Свидание и мир с собой Здесь предложил главе России. И к славе северных племен И цареградского престола Желанный мир был заключен Невдалеке от Доростола {2}. О князь, давно истлел твой прах, 70 Но жив еще твой дух геройский! Питая к славе жар в сердцах, Он окрыляет наши войски! Он там, где пыл войны кипит, Орлом ширяясь перед строем, Чудесной силою творит Вождя и ратника героем! Но что?.. Уж вспыхнула заря!.. Взгремела пушка вестовая — И войска Белого Царя {3} 80 Покрыли берега Дуная. Трубы призывной слышен звук! Меня зовут да пир кровавой… Туда, мой конь, где саблей стук, Где можно пасть, венчавшись славой!..» Гусар умчался… гром взревел! Свистя, сшибалися картечи, И смело строй на строй летел, Ища с врагами ярой сечи… Вдруг крови хлынула река!.. 90 Отважный Вейсман пал, но с честью; И рой наездников полка На мусульман ударил местью. Враги смешались, дали тыл — И поле трупами покрыли, И русский знамя водрузил, Где греков праотцы громили.
Убийца Глеба и Бориса
Константин Бальмонт
И умер бедный раб у ног Непобедимого владыки. Пушкин Едва Владимир отошел, Беды великие стряслися. Обманно захватил престол Убийца Глеба и Бориса. Он их зарезал, жадный волк, Услал блуждать в краях загробных, Богопротивный Святополк, Какому в мире нет подобных. Но, этим дух не напитав, Не кончил он деяний адских, И князь древлянский Святослав Был умерщвлен близ гор Карпатских. Свершил он много черных дел, Не снисходя и не прощая. И звон над Киевом гудел, О славе зверя возвещая. Его ничей не тронул стон, И крулю Польши, Болеславу, Сестру родную отдал он На посрамленье и забаву. Но Бог с высот своих глядел, В своем вниманьи не скудея. И беспощаден был удел Бесчеловечного злодея. Его поляки не спасли, Не помогли и печенеги. Его как мертвого несли, Он позабыл свои набеги. Не мог держаться на коне, И всюду чуял шум погони. За ним в полночной тишине Неслись разгневанные кони. Пред ним в полночной тишине Вставали тени позабытых. Он с криком вскакивал во сне, И дальше, дальше от убитых. Но от убитых не уйти, Они врага везде нагонят, Они как тени на пути, Ничьи их силы не схоронят. И тщетно мчался он от них, Тоской терзался несказанной. И умер он в степях чужих, Оставив кличку: Окаянный.
Она, как невеста среди женихов
Наталья Крандиевская-Толстая
Она, как невеста среди женихов, Вся в белом, положена с ними на плиты. Тела их одною рогожей покрыты. Их смерть разлучила без песен, без слов. И молча все трое глядят в высоту Глазами раскрытыми в жутком покое. Над ними холодное небо пустое Скрывает в туманах свою пустоту. Там падают люди… И стоны летят… Над городом дымное зарево всходит. Штыками звеня, молчаливый отряд Пустеющий город в тревоге обходит. А здесь, на пустынном дворе мертвецов, Вся в белом, положена с ними на плиты, Она, как невеста среди женихов… И в жутком покое глаза их раскрыты.
Олег
Николай Языков
Не лес завывает, не волны кипят Под сильным крылом непогоды; То люди выходят из киевских врат: Князь Игорь, его воеводы, Дружина, свои и чужие народы На берег днепровский, в долину спешат: Могильным общественным пиром Отправить Олегу почетный обряд, Великому бранью и миром.Пришли — и широко бойцов и граждан Толпы обступили густыя То место, где черный восстанет курган, Да Вещего помнит Россия; Где князь бездыханный, в доспехах златых, Лежал средь зеленого луга; И бурный товарищ трудов боевых — Конь белый — стоял изукрашен и тих У ног своего господина и друга.Все, малый и старый, отрадой своей. Отцом опочившего звали; Горючие слезы текли из очей. Носилися вопли печали; И долго и долго вопил и стенал Народ, покрывавший долину: Но вот на средине булат засверкал. И бранному в честь властелину Конь белый, булатом сраженный, упал Без жизни к ногам своему господину. Все стихло… руками бойцов и граждан Подвигнулись глыбы земныя… И вон на долине огромный курган, Да Вещего помнит Россия!Волнуясь, могилу народ окружал, Как волны морские, несметный; Там праздник надгробный сам князь начинал: В стакан золотой и заветный Он мед наливал искрометный, Он в память Олегу его выпивал; И вновь наполняемый медом, Из рук молодого владыки славян, С конца до конца, меж народом Ходил золотой и заветный стакан.Тогда торопливо, по данному знаку, Откинув доспех боевой, Свершить на могиле потешную драку Воители строятся в строй; Могучи, отваги исполнены жаром, От разных выходят сторон. Сошлися — и бьются… Удар за ударом, Ударом удар отражен! Сверкают их очи; десницы высокой И ловок и меток размах! Увертливы станом и грудью широкой, И тверды бойцы на ногах! Расходятся, сходятся… сшибка другая — И пала одна сторона! И громко народ зашумел, повторяя Счастливых бойцов имена.Тут с поприща боя, их речью приветной Князь Игорь к себе подзывал; В стакан золотой и заветный Он мед наливал искрометный, Он сам его бодрым борцам подавал; И вновь наполняемый медом, Из рук молодого владыки славян, С конца до конца, меж народом Ходил золотой и заветный стакан.Вдруг,- словно мятеж усмиряется шумный И чинно дорогу дает, Когда поседелый в добре и разумный Боярин на вече идет — Толпы расступились — и стал среди схода С гуслями в руках славянин. Кто он? Он не князь и не княжеский сын, Не старец, советник народа, Не славный дружин воевода, Не славный соратник дружин; Но все его знают, он людям знаком Красой вдохновенного гласа… Он стал среди схода — молчанье кругом, И звучная песнь раздалася!Он пел, как премудр и как мужествен был Правитель полночной державы; Как первый он громом войны огласил Древлян вековые дубравы; Как дружно сбирались в далекий поход Народы по слову Олега; Как шли чрез пороги под грохотом вод По высям днепровского брега; Как по морю бурному ветер носил Проворные русские челны; Летела, шумела станица ветрил И прыгали челны чрез волны; Как после, водима любимым вождем, Сражалась, гуляла дружина По градам и селам, с мечом и с огнем До града царя Константина; Как там победитель к воротам прибил Свой щит, знаменитый во брани, И как он дружину свою оделил Богатствами греческой дани.Умолк он — и радостным криком похвал Народ отзывался несметный, И братски баяна сам князь обнимал; В стакан золотой и заветный Он мед наливал искрометный, И с ласковым словом ему подавал; И вновь наполняемый медом, Из рук молодого владыки славян, С конца до конца, меж народом Ходил золотой и заветный стакан.
Другие стихи этого автора
Всего: 220Вот уж снег последний в поле тает
Алексей Константинович Толстой
Вот уж снег последний в поле тает, Теплый пар восходит от земли, И кувшинчик синий расцветает, И зовут друг друга журавли.Юный лес, в зеленый дым одетый, Теплых гроз нетерпеливо ждет; Всё весны дыханием согрето, Всё кругом и любит и поет;Утром небо ясно и прозрачно. Ночью звезды светят так светло; Отчего ж в душе твоей так мрачно И зачем на сердце тяжело?Грустно жить тебе, о друг, я знаю, И понятна мне твоя печаль: Отлетела б ты к родному краю И земной весны тебе не жаль…
Грядой клубится белою
Алексей Константинович Толстой
Грядой клубится белою Над озером туман; Тоскою добрый молодец И горем обуян. Не довеку белеется Туманная гряда, Рассеется, развеется, А горе никогда!
Замолкнул гром, шуметь гроза устала
Алексей Константинович Толстой
Замолкнул гром, шуметь гроза устала, Светлеют небеса, Меж черных туч приветно засияла Лазури полоса; Еще дрожат цветы, полны водою И пылью золотой, — О, не топчи их с новою враждою Презрительной пятой!
То было раннею весной
Алексей Константинович Толстой
То было раннею весной, Трава едва всходила, Ручьи текли, не парил зной, И зелень рощ сквозила; Труба пастушья поутру Еще не пела звонко, И в завитках еще в бору Был папоротник тонкий. То было раннею весной, В тени берез то было, Когда с улыбкой предо мной Ты очи опустила. То на любовь мою в ответ Ты опустила вежды — О жизнь! о лес! о солнца свет! О юность! о надежды! И плакал я перед тобой, На лик твой глядя милый,- То было раннею весной, В тени берез то было! То было утро наших лет — О счастие! о слезы! О лес! о жизнь! о солнца свет! О свежий дух березы!
Клонит к лени полдень жгучий
Алексей Константинович Толстой
Из Крымских очерковКлонит к лени полдень жгучий, Замер в листьях каждый звук, В розе пышной и пахучей, Нежась, спит блестящий жук; А из камней вытекая, Однозвучен и гремуч, Говорит, не умолкая, И поет нагорный ключ.
Я задремал, главу понуря
Алексей Константинович Толстой
Я задремал, главу понуря, И прежних сил не узнаю; Дохни, господь, живящей бурей На душу сонную мою.Как глас упрека, надо мною Свой гром призывный прокати, И выжги ржавчину покоя, И прах бездействия смети.Да вспряну я, тобой подъятый, И, вняв карающим словам, Как камень от удара млата, Огонь таившийся издам!
Я вас узнал, святые убежденья
Алексей Константинович Толстой
Я вас узнал, святые убежденья, Вы спутники моих минувших дней, Когда, за беглой не гоняясь тенью, И думал я и чувствовал верней, И юною душою ясно видел Всe, что любил, и всe, что ненавидел! Средь мира лжи, средь мира мне чужого, Не навсегда моя остыла кровь; Пришла пора, и вы воскресли снова, Мой прежний гнев и прежняя любовь! Рассеялся туман и, слава богу, Я выхожу на старую дорогу! По-прежнему сияет правды сила, Ее сомненья боле не затмят; Неровный круг планета совершила И к солнцу снова катится назад, Зима прошла, природа зеленеет, Луга цветут, весной душистой веет!
Что ты голову склонила
Алексей Константинович Толстой
Что ты голову склонила? Ты полна ли тихой ленью? Иль грустишь о том, что было? Иль под виноградной сенью Начертания сквозные Разгадать хотела б ты, Что на землю вырезные Сверху бросили листы? Но дрожащего узора Нам значенье непонятно — Что придет, узнаешь скоро, Что прошло, то невозвратно! Час полуденный палящий, Полный жизни огневой, Час веселый настоящий, Этот час один лишь твой! Не клони ж печально взора На рисунок непонятный — Что придет, узнаешь скоро, Что прошло, то невозвратно!
Что ни день, как поломя со влагой
Алексей Константинович Толстой
Что ни день, как поломя со влагой, Так унынье борется с отвагой, Жизнь бежит то круто, то отлого, Вьется вдаль неровною дорогой, От беспечной удали к заботам Переходит пестрым переплетом, Думы ткут то в солнце, то в тумане Золотой узор на темной ткани.
Что за грустная обитель
Алексей Константинович Толстой
Что за грустная обитель И какой знакомый вид! За стеной храпит смотритель, Сонно маятник стучит!Стукнет вправо, стукнет влево, Будит мыслей длинный ряд; В нем рассказы и напевы Затверженные звучат.А в подсвечнике пылает Догоревшая свеча, Где-то пес далеко лает, Ходит маятник, стуча;Стукнет влево, стукнет вправо, Все твердит о старине; Грустно так! Не знаю, право, Наяву я иль во сне?Вот уж лошади готовы — Сел в кибитку и скачу,- Полно, так ли? Вижу снова Ту же сальную свечу,Ту же грустную обитель, И кругом знакомый вид, За стеной храпит смотритель, Сонно маятник стучит…
Хорошо, братцы, тому на свете жить
Алексей Константинович Толстой
Хорошо, братцы, тому на свете жить, У кого в голове добра не много есть, А сидит там одно-одинешенько, А и сидит оно крепко-накрепко, Словно гвоздь, обухом вколоченный. И глядит уж он на свое добро, Всё глядит на него, не спуская глаз, И не смотрит по сторонушкам, А знай прет вперед, напролом идет, Давит встречного-поперечного.А беда тому, братцы, на свете жить, Кому бог дал очи зоркие, Кому видеть дал во все стороны, И те очи у него разбегаются; И кажись, хорошо, а лучше есть! А и худо, кажись, не без доброго! И дойдет он до распутьица, Не одну видит в поле дороженьку, И он станет, призадумается, И пойдет вперед, воротится, Начинает идти сызнова; А дорогою-то засмотрится На луга, на леса зеленые, Залюбуется на божьи цветики И заслушается вольных пташечек. И все люди его корят, бранят: «Ишь идет, мол, озирается, Ишь стоит, мол, призадумался, Ему б мерить всё да взвешивать, На все боки бы поворачивать. Не бывать ему воеводою, Не бывать ему посадником, Думным дьяком не бывать ему. Ни торговым делом не правити!»
Ходит Спесь, надуваючись
Алексей Константинович Толстой
Ходит Спесь, надуваючись, С боку на бок переваливаясь. Ростом-то Спесь аршин с четвертью, Шапка-то на нем во целу сажень, Пузо-то его все в жемчуге, Сзади-то у него раззолочено. А и зашел бы Спесь к отцу, к матери, Да ворота некрашены! А и помолился б Спесь во церкви божией, Да пол не метен! Идет Спесь, видит: на небе радуга; Повернул Спесь во другую сторону: Не пригоже-де мне нагибатися!