Мстислав Мстиславич
Не белые лебеди Стрелами охотников Рассыпаны в стороны, Стремглав по поднебесью Испуганны мечутся.
Не по морю синему, При громе и молниях, Ладьи белокрылые На камни подводные Волнами наносятся.
Среди поля чистого Бежит православная Рать русская храбрая От силы несчетныя Татар-победителей.
Как ток реки, Как холмов цепь. Врагов полки Просекли степь. От тучи стрел Затмился свет;
Сквозь груды тел Прохода нет. Их пращи — дождь, Мечи — огонь. Здесь — мертвый вождь,
Тут — бранный конь. Там — воев ряд, А там — доспех: Не может взгляд Окинуть всех. На тьмы татар Бойцы легли, И крови пар Встает с земли.
В той равнине холм высокий, На холме ракитов куст. Отдыхает одинокий Витязь там. Стрелами пуст, Тул отброшен бесполезный; Конь лежит; в груди — стрела; Решето стал щит железный, Меч — зубчатая пила.
Вздохи тяжелые грудь воздымают; Пот, с кровью смешанный, каплет с главы; Жаждой и прахом уста засыхают; На ноги сил нет подняться с травы. Издали внемлет он ратному шуму: Лютой млатьбе — не колосьев, а глав, Горькую витязь наш думает думу — Галицкий храбрый Мстиславич Мстислав.
Ах, рвется надвое В нем сердце храброе: Не со крестом ли в бой Хоть одному идти На силы темные Татар-наездников?! Не понаведаться ль, Здоров ли верный меч? Уж не устал ли он Главы поганых сечь? Не уморился ли Так долго кровью течь? Коли в нем проку нет, Так не на что беречь: Свались на прах за ним И голова со плеч! Нет срама мертвому, Кто смог костями лечь.
И три раза, вспыхнув желанием славы, С земли он, опершись на руки кровавы, Вставал. И трижды истекши рудою обильной, Тяжелые латы подвигнуть бессильный, Упал.
Смертный омрак, Сну подобный, Силу князя Оковал.
Бездыханный, Неподвижный, Беззащитный Он лежит.
Что, о боже, Боже правый, Милосердный, Будет с ним?
Неужели Ты попустишь Нечестивым Умертвить?
Меч ли темный Христианску Душу с телом Разлучит?
Не омыту Покаяньем, Не причастну Тайн святых?
Или звери Плотоядны Кровь полижут Честных ран?
Труп ли княжий, Богатырский Стадо галиц Расклюет?
Кто из пепла Жизнь угасшу Новой искрой В нем зажжет?
В поле звонком — стук конских копыт. Скачет всадник, весь пылью покрыт; Он с преломленным в пахе копьем Быстро мчится ретивым конем: Молодец, веселясь на бою, Позабыл, знать, и рану свою. Кто сей юноша славы и сил? Зять княжой, рати свет, Даниил.
Пусть бы встретился с ним лютый зверь, Пусть привиделся б рогатый бес, — Не дрогнул бы князь — таков он смел; Но чуть-чуть не застонал навзрыд, Как увидел, что родимый тесть На сыру землю лег замертво.
Как быть? Спасу в душе помолясь, Подхватил его на руки князь, Поперек перекинул седла И помчался к реке, как стрела. Что ты, князь! Ведь не поле — река: Ты удал, да вода глубока. С небеси помоги тому бог, Кто сам ближнему в нужде помог!
И вышло так: усердной часть дружины У берега с ладьею ждет князей; Они в живых — и убыло кручины. Но Даниил прикрикнул на детей: «Вы, отроки, сюда бегите спешно! Вам — вечный стыд, мне — горе неутешно, Коль наш отец от тяжких ран умрет; Моя — ничто: и после заживет». Мстиславу все бегут помочь толпою. Оружье сняв, омыли кровь водою И, белый плат на язвы расщипав, Внесли в ладью; тут вспомнился Мстислав.
Но лучше бы очей не раскрывал вовеки, Чем битвы зреть конец: и крови русских реки, И трупов их бугры, и малое число Спасенных от меча на вящее лишь зло: На бегство, глад, болезнь, ужасные мученья — Всегдашний, горький плод несчастного сраженья; И победителей необозримый стан, Чрез всю широку степь бесправильно расстлан, Где всюду тут и там огнь засвечался дымный, Как звезды на небе в бесснежный вечер зимный. При зрелище таком князь храбрый восстенал И слабым голосом скорбь сердца просвещал:
«О горе вечное Мстиславу! На мне — вина такого дня, И внуки поздние по праву В нем будут укорять меня.
Весь опыт браней долголетних Одним я разом погубил: Напал на рать врагов несчетных И тем разбитье заслужил.
Не остановятся отныне Успехом гордые враги, Доколь Россию всю — пустыне Не уподобят их шаги.
Их орд на нас польется море, А сила русская мала. О горе, вечное мне горе, Что я виновник первый зла!
Но чем бы ни решались битвы, Моя надежда всё крепка: Услышит наши бог молитвы — И нас спасет его рука.
Он русским даст терпенья силу, Они дождутся красных дней; У нас в земле найдут могилу Враги, гордившиесь над ней».
Так Мстислав Мстиславич храбрый Галицкий молвил. На руки склонши главу, Даниил его слушал безмолвно. Отроки ж, веслами быстрые волны дружно взметая, К берегу мчали ладью; сошли и князья и дружина, Пали наземь лицом и в слезах благодарных молили Бога и Спаса Христа и пречистую деву Марию.
Похожие по настроению
На поле Куликовом
Александр Александрович Блок
Река раскинулась. Течет, грустит лениво И моет берега. Над скудной глиной желтого обрыва В степи грустят стога.О, Русь моя! Жена моя! До боли Нам ясен долгий путь! Наш путь — стрелой татарской древней воли Пронзил нам грудь.Наш путь — степной, наш путь — в тоске безбрежной — В твоей тоске, о, Русь! И даже мглы — ночной и зарубежной — Я не боюсь.Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами Степную даль. В степном дыму блеснет святое знамя И ханской сабли сталь…И вечный бой! Покой нам только снится Сквозь кровь и пыль… Летит, летит степная кобылица И мнет ковыль…И нет конца! Мелькают версты, кручи… Останови! Идут, идут испуганные тучи, Закат в крови!Закат в крови! Из сердца кровь струится! Плачь, сердце, плачь… Покоя нет! Степная кобылица Несется вскачь!Мы, сам-друг, над степью в полночь стали: Не вернуться, не взглянуть назад. За Непрядвой лебеди кричали, И опять, опять они кричат…На пути — горючий белый камень. За рекой — поганая орда. Светлый стяг над нашими полками Не взыграет больше никогда.И, к земле склонившись головою, Говорит мне друг: «Остри свой меч, Чтоб недаром биться с татарвою, За святое дело мертвым лечь!»Я — не первый воин, не последний, Долго будет родина больна. Помяни ж за раннею обедней Мила друга, светлая жена!В ночь, когда Мамай залег с ордою Степи и мосты, В темном поле были мы с Тобою, — Разве знала Ты?Перед Доном темным и зловещим, Средь ночных полей, Слышал я Твой голос сердцем вещим В криках лебедей.С полуно’чи тучей возносилась Княжеская рать, И вдали, вдали о стремя билась, Голосила мать.И, чертя круги, ночные птицы Реяли вдали. А над Русью тихие зарницы Князя стерегли.Орлий клёкот над татарским станом Угрожал бедой, А Непрядва убралась туманом, Что княжна фатой.И с туманом над Непрядвой спящей, Прямо на меня Ты сошла, в одежде свет струящей, Не спугнув коня.Серебром волны блеснула другу На стальном мече, Освежила пыльную кольчугу На моем плече.И когда, наутро, тучей черной Двинулась орда, Был в щите Твой лик нерукотворный Светел навсегда.Опять с вековою тоскою Пригнулись к земле ковыли. Опять за туманной рекою Ты кличешь меня издали’…Умчались, пропали без вести Степных кобылиц табуны, Развязаны дикие страсти Под игом ущербной луны.И я с вековою тоскою, Как волк под ущербной луной, Не знаю, что делать с собою, Куда мне лететь за тобой!Я слушаю рокоты сечи И трубные крики татар, Я вижу над Русью далече Широкий и тихий пожар.Объятый тоскою могучей, Я рыщу на белом коне… Встречаются вольные тучи Во мглистой ночной вышине. Вздымаются светлые мысли В растерзанном сердце моем, И падают светлые мысли, Сожженные темным огнем… *«Явись, мое дивное диво! Быть светлым меня научи!»* Вздымается конская грива… За ветром взывают мечи…Опять над полем Куликовым Взошла и расточилась мгла, И, словно облаком суровым, Грядущий день заволокла. За тишиною непробудной, За разливающейся мглой Не слышно грома битвы чудной, Не видно молньи боевой. Но узнаю тебя, начало Высоких и мятежных дней! Над вражьим станом, как бывало, И плеск и трубы лебедей. Не может сердце жить покоем, Недаром тучи собрались. Доспех тяжел, как перед боем. Теперь твой час настал. — Молись!
Иоанн Преподобный
Александр Одоевский
1Уже дрожит ночей сопутница Сквозь ветви сосен вековых, Заговоривших грустным шелестом Вокруг безмолвия могил. Под сенью сосен заступ светится В руках монаха — лунный луч То серебрится вдоль по заступу, То, чуть блистая, промолчит. Устал монах… Могила вырыта. Облокотясь на заступ свой, Внимательно с крутого берега На Волхов труженик глядит. Проводит взглядом волны темные — Шумя, пустынные, бегут, И вновь тяжелый заступ движется, И вновь расходится земля. Кому могилу за могилою Готовит старец? На свой труд Чернец приходит до полуночи, Уходит в келью до зари. 2Не саранчи ли тучи шумные На нивах поглощают золото? Не тучи саранчи! Что голод ли с повальной язвою По стогнам рыщет, не нарыщет? Не голод и не мор. Софии поглощает золото, По стогнам посекает головы Московский грозный царь. Незваный гость приехал в Новгород, К святой Софии в дом разрушенный И там устроил торг. Он ненасытен: на распутиях, Вдоль берегов кручинных Волхова, Во всех пяти концах, Везде за бойней бойни строятся, И человечье мясо режется Для грозного царя. Средь площади, средь волн немеющих Блестящий круг описан копьями, Стоит над плахою палач; — Безмолвно ждут… вдруг площадь вскрикнула, Глухими отозвалось воплями Паденье топора. В толпе монах молился шепотом, В молитвенном самозабвении Он имя называл. Взглянул… Палач, покрытый кровию, Держал отсеченную голову Над бледною толпой. Он бросил… и толпа отхлынула. Палач взял плат… отер им медленно Свой каплющий топор, И поднял снова… Имя новое Святой отец прерывным шепотом В молитве поминал. Он молится, а трупы падают. Неутолимой жаждой мучится Московский грозный царь. Везде за бойней бойни строятся И мечут ночью в волны Волхова Безглавые тела. 3Что, парус, пена ли белеется На темных Волхова волнах? На берег пену с трупом вынесло, И тень спускается к волнам. Покровом черным труп окинула, Его взложила на себя И на берег под ношей влажною Восходит медленной стопой. И пена вновь плывет вдоль берега По темным Волхова волнам, И тихо тень к реке спускается, Но пена мимо пронеслась. Опять плывет… Во тьме по Волхову Засребрилася чешуя Ответно облаку блестящему В пространном сумраке небес. Сквозь тучи тихий рог прорезался, И завиднелись на волнах Тела безглавые, и головы, Качаясь медленно, плывут. Людей развалины разметаны По полусумрачной реке,— Течет живая, полна ласкою, И трупы трепетно несет. Стоит чернец, склонясь над Волховом, На плечи он подъемлет труп, И на берег под ношей влажною Восходит медленной стопой.
Суд
Алексей Толстой
Как лежу, я, молодец, под Сарынь-горою, А ногами резвыми у Усы-реки… Придавили груди мне крышкой гробовою, Заковали рученьки в медные замки. Каждой темной полночью приползают змеи, Припадают к векам мне и сосут до дня… А и землю-матушку я просить не смею – Отогнать змеенышей и принять меня. Лишь тогда, как исстари, от Москвы Престольной До степного Яика грянет мой Ясак – Поднимусь я, старчище, вольный иль невольный, И пойду по водам я – матерой казак. Две змеи заклятые к векам присосутся, И за мной потянутся черной полосой… По горам, над реками города займутся И година лютая будет мне сестрой. Пронесутся знаменья красными столпами; По земле протянется огневая вервь; И придут Алаписы с песьими главами, И в полях младенчики поползут, как червь. Задымятся кровию все леса и реки; На проклятых торжищах сотворится блуд… Мне тогда змееныши приподнимут веки… И узнают Разина. И настанет суд.
Музей войны
Борис Корнилов
Вот послушай меня, отцовская сила, сивая борода. Золотая, синяя, Азовская, завывала, ревела орда. Лошадей задирая, как волки, батыри у Батыя на зов у верховья ударили Волги, налетая от сильных низов. Татарин, конечно, верна́ твоя обожженная стрела, лепетала она, пернатая, неминуемая была. Игого, лошадиное иго — только пепел шипел на кустах, скрежетала литая верига у боярина на костях. Но уже запирая терем и кончая татарскую дань, царь Иван Васильевич зверем наказал наступать на Казань. Вот послушай, отцовская сила, сивая твоя борода, как метелями заносило все шляхетские города. Голытьбою, нелепой гульбою, матка бозка и пано́ве, с ним бедовати — с Тарасом Бульбою — восемь весен и восемь зим. И колотят копытами в поле, городишки разносят в куски, вот высоких насилуют полек, вырезая ножами соски. Но такому налету не рады, отбивают у вас казаки, визжат веселые сынки, и, как барышник, звонок, рыж, поет по кошелям барыш. А водка хлещет четвертями, коньяк багровый полведра, и черти с длинными когтями ревут и прыгают с утра. На пьяной ярмарке, на пышной — хвастун, бахвал, кудрями рыж — за всё, за барышню барышник, конечно, отдает барыш. И улетает с табунами, хвостами плещут табуны над сосунками, над полями, над появлением луны. Так не зачти же мне в обиду, что распрощался я с тобой, что упустил тебя из виду, кулак, барышник, конобой. И где теперь твои стоянки, магарычи, со свистом клич? И на какой такой гулянке тебя ударил паралич? Ты отошел в сырую землю, глаза свои закрыл навек, и я тебя как сон приемлю — ты умер. Старый человек.
Славяне
Эдуард Багрицкий
Мы жили в зеленых просторах, Где воздух весной напоен, Мерцали в потупленных взорах Костры кочевавших племен… Одеты в косматые шкуры, Мы жертвы сжигали тебе, Тебе, о безумный и хмурый Перун на высоком столбе. Мы гнали стада по оврагу, Где бисером плещут ключи, Но скоро кровавую брагу Испьют топоры и мечи. Приходят с заката тевтоны С крестом и безумным орлом, И лебеди, бросив затоны, Ломают осоку крылом. Ярила скрывается в тучах, Стрибог подымается в высь, Хохочут в чащобах колючих Лишь волк да пятнистая рысь… И желчью сырой опоенный, Трепещет Перун на столбе. Безумное сердце тевтона, Громовник, бросаю тебе… Пылают холмы и овраги, Зарделись на башнях зубцы, Проносят червонные стяги В плащах белоснежных жрецы. Рычат исступленные трубы, Рокочут рыдания струн, Оскалив кровавые зубы, Хохочет безумный Перун!..
В Степях
Илья Зданевич
Ворон расклюй васильковые очи, Ширь убаюкает: тихо усну; Синим окутают саваном ночи, Тучей холодной задернут луну Черные призраки сон не встревожат, Слышишь, – поет околдованный бор… Звезды полюбят, погаснут, быть может, Томно овеяв дыханьями гор. Горе, тоска – и тоска вы ушли ли? Юные кости схоронит земля. Были друзья, – да и те позабыли… Брат мой, отец мой – родные поля. Вольно душе. На просторе рыдая Гаснет закат. Потонули года. Степи, я к вам ухожу засыпая!… Умерло солнце. Со мной. Навсегда.
Молодой крестоносец
Константин Аксаков
М. А. БакунинуВновь крестовые походы, Вновь волнуется земля, И торопятся народы Бросить родины поля. И, снедаемый, томимый Непонятною мечтой, Покидает край родимый Крестоносен молодой.Бьется сердце молодое; Перед ним вдали, как сон, Всё небесное, святое, Всё, чем в жизни дышит он. И от Запада к Востоку, Меч и посох под рукой, Он идет к стране далекой, Крестоносец молодой.О Восток, о край избранный, Край таинственных чудес, Полный сил, благоуханный, Полный благости небес, Где всё живо, где всё веет Звуком арфы золотой, — Пред тобой благоговеет Крестоносец молодой!О, прости, мой замок гордый На обрыве, у скалы, Пусть, шумя, в твой камень твердый Бьют свирепые валы. Чья-то светлая могила Там сияет предо мной, — Ей несет младые силы Крестоносец молодой.Переплыл он понт суровый; Совершен далекий путь; Он вступил на берег новый, И отрадней дышит грудь. И Восток его встречает Полной неги красотой, Но ее не замечает Крестоносец молодой.Он идет, — и вот священный Засиял Ерусалим. На колени, умиленный, Упадает он пред ним, Полный радости и страха, И прекрасною главой Преклоняется до праха Крестоносец молодой.Скоро первый отзыв брани Огласил кругом места, И бегут магометане От защитников креста. Ты ворвался в бой кипящий, И высоко над толпой Виден был твой меч блестящий, Крестоносец молодой.Кончен бой; враги сокрылись; Заперлися ворота; Ночь отрадная спустилась На священные места. Бледный месяц тихо всходит. На Сион взглянуть святой, Из татра один выходит Крестоносец молодой..Там, у врат Ерусалима, Где сионский ключ бежит, Одинока, недвижима Дева юная стоит. С белых плеч ее нисходят Кудри темною волной. К ней с участием подходит Крестоносец молодой.«О, скажи мне, что с тобою, Что на сердце залегло, Что глубокою тоскою Омрачить твой взор могло? Но печалию своею Не смущай души покой!» Дева смотрит: перед нею Крестоносец молодой.«С жизнью дал нам примиренье Наш господь, взойдя на крест. Есть печали утоленье, На земле блаженство есть. У поклонников пророка Вырвать гроб его святой Из страны пришел далекой Крестоносец молодой».И предчувствием неясным Девы грудь теперь полна. Перед юношей прекрасным, Как в плену, стоит она. Льются речи, вдохновенья, Полны истины живой, — Весь исполнен чарованья Крестоносец молодой.Совершилось: он подругу Встретил там, в чужом краю, Передал младому другу Жизнь прекрасную свою, И блаженствует беспечно Просветленною душой. Будь же счастлив бесконечно, Крестоносец молодой!..
Смерть Святослава
Петр Ершов
«Послушай совета Свенельда младого И шумным Днепром ты, о князь, не ходи; Не верь обещаньям коварного грека: Не может быть другом отчаянный враг.Теперь для похода удобное время: Днепровские воды окованы льдом, В пустынях бушуют славянские вьюги И снегом пушистым твой след занесут».Так князю-герою Свенельд-воевода, Главу преклоняя пред ним, говорил. Глаза Святослава огнем запылали, И, стиснув во длани свой меч, он сказал:«Не робкую силу правитель вселенной — Всесильный Бельбог — в Святослава вложил; Не знает он страха и с верной дружиной От края земли до другого пройдет.Не прежде, как стихнут славянские вьюги И Днепр беспокойный в брегах закипит, Сын Ольги велит воеводе Свенельду Свой княжеский стяг пред полком развернуть».Вот стихнули вьюги, и Днепр неспокойный О мшистые скалы волной загремел. «На родину, други! В славянскую землю!» — С улыбкой веселой сказал Святослав.И с шумным весельем вскочили славяне На лодки и плещут днепровской волной. Меж тем у порогов наемники греков Грозу-Святослава с оружием ждут.Вот подплыл бесстрашный к порогам днепровским И был отовсюду врагом окружен. «За мною, дружина! Победа иль гибель!» — Свой меч обнажая, вскричал Святослав.И с жаром героя он в бой устремился; И кровь от обеих сторон полилась; И бились отважно славяне с врагами; И пал Святослав под мечами врагов.И князю-герою главу отрубили, И череп стянули железным кольцом… И вот на порогах сидят печенеги, И новая чаша обходит кругом…
Кто молодец
Сергей Клычков
Кто молодец у нас, друзья и братцы? Кого мы назовем, чтоб по нему Другим не стыдно Было поравняться И не было б обидно никому? Чей гордый стан и стройную Осанку Своей чеканкой Украшает меч? Кто средь врагов Всегда готов достойно Слугою нашей родины полечь? В крови мечи и острые кинжалы, Недвижны в алом Озере пловцы: Лежат Бойцы, Кружат Щитов осколки, Коней за чёлки Тянут мертвецы… Глаза — в глаза… сердца, как копья, крепки… Ломает копья в щепки Смерть-карга, Накидывая саваны на шлемы Рукой знакомой Старого врага. Кто, ястребом витая пред судьбою, Погонит смерть со смехом Пред собой, В доспехах Первым кинется для боя, И, всех поздней, последним кончит бой? И кто ж, Когда идет дележ Добычи, Без устали сражается с врагом, Обходит войско спящее, в обычай Заботясь о себе и о другом. И кто в большом и малом Без посула — Слуга аулу, Хоть и не в долгу? Кому под кровлей сакли одеялом И ложем служит ненависть врагу? Кто силу, что всегда сечет Солому, С умом И без обиды укорит? И кто воздаст почет, Хвалу другому И о себе самом Не говорит? Кто в Хевсуретии, как солнце с неба, Несет тепло такой же голытьбе, Отдал кусок, сам не имея хлеба, Одно оставив имя по себе… Так за кого ж мы здравицу подымем И за кого вдвойне — Душе в помин? Кто поцелуй один Своей любимой Принял, как дар за раны на войне? Кто это ложу Предпочел могилу, Носилку тоже Принял за коня, А бурку — за плиту, а слезы милой — За мерку рассыпного ячменя? Кому плач женщин смехом показался, Кто в мир иной влетел с мечом В руках, На скакуне С лучом, Вплетенным в гриву, Над кем счастливым В облаках В предсмертный час его раздался Орлиный грозный клекот в вышине? Кого царь Грузии Ираклий старый С собой посадит Рядом Сядет Сам? Кому, светя улыбкой и нарядом, Прильнет Тамара К неживым устам? Так вот кого мы вспоминаем хором! Соасем не вас: бродяги, трусы вы! На брюхо вы — коровы-ненажоры И ишаки с ушей до головы! Едва ли в праздности вы пригодитесь На что-нибудь хорошее кому, И если б был такой меж вами витязь Вы лопнули б от зависти к нему! В могилу смерть столкнет вас из презренья, И настучитесь вы на том свету, У горнего, У зорнего Селенья Впервые разглядевши высоту!
Вам
Велимир Хлебников
Могилы вольности — Каргебиль и Гуниб Были соразделителями со мной единых зрелищ, И, за столом присутствуя, они б Мне не воскликнули б: «Что, что, товарищ, мелешь?» Боец, боровшийся, не поборов чуму, Пал около дороги круторогий бык, Чтобы невопрошающих — к чему? Узнать дух с радостью владык. Когда наших коней то бег, то рысь вспугнули их, Пару рассеянно-гордых орлов, Ветер, неосязуемый для нас и тих, Вздымал их царственно на гордый лов. Вселенной повинуяся указу, Вздымался гор ряд долгий. Я путешествовал по Кавказу И думал о далекой Волге. Конь, закинув резво шею, Скакал по легкой складке бездны. С ужасом, в борьбе невольной хорошея, Я думал, что заниматься числами над бездною полезно. Невольно числа я слагал, Как бы возвратясь ко дням творенья, И вычислял, когда последний галл Умрет, не получив удовлетворенья. Далёко в пропасти шумит река, К ней бело-красные просыпались мела, Я думал о природе, что дика И страшной прелестью мила. Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей Похожа на один божественно звучащий стих, И в это время воздух освободился от цепей И смолк, погас и стих. И вдруг на веселой площадке, Которая, на городскую торговку цветами похожа, Зная, как городские люди к цвету падки, Весело предлагала цвет свой прохожим,- Увидел я камень, камню подобный, под коим пророк Похоронен: скошен он над плитой и увенчан чалмой. И мощи старинной раковины, изогнуты в козлиный рог, На камне выступали; казалось, образ бога камень увенчал мой. Среди гольцов, на одинокой поляне, Где дикий жертвенник дикому богу готов, Я как бы присутствовал на моляне Священному камню священных цветов. Свершался предо мной таинственный обряд. Склоняли голову цветы, Закат был пламенем объят, С раздумьем вечером свиты… Какой, какой тысячекост, Грознокрылат, полуморской, Над морем островом подъемлет хвост, Полунеземной объят тоской? Тогда живая и быстроглазая ракушка была его свидетель, Ныне — уже умерший, но, как и раньше, зоркий камень, Цветы обступили его, как учителя дети, Его — взиравшего веками. И ныне он, как с новгородичами, беседует о водяном И, как Садко, берет на руки ветхогусли — Теперь, когда Кавказом, моря ощеренным дном, В нем жизни сны давно потускли. Так, среди «Записки кушетки» и «Нежный Иосиф», «Подвиги Александра» ваяете чудесными руками — Как среди цветов колосьев С рогом чудесным виден камень. То было более чем случай: Цветы молилися, казалось, пред времен давно прошедших слом О доле нежной, о доле лучшей: Луга топтались их ослом. Здесь лег войною меч Искандров, Здесь юноша загнал народы в медь, Здесь истребил победителя леса ндрав И уловил народы в сеть.
Другие стихи этого автора
Всего: 11Убийца
Павел Александрович Катенин
В селе Зажитном двор широкий, Тесовая изба, Светлица и терем высокий, Беленая труба. Ни в чем не скуден дом богатой: Ни в хлебе, ни в вине, Ни в мягкой рухляди камчатой, Ни в золотой казне. Хозяин, староста округа, Родился сиротой, Без рода, племени и друга, С одною нищетой. И с нею век бы жил детина; Но сжалился мужик: Взял в дом, и как родного сына Взрастил его старик. Большая чрез село дорога; Он постоялой двор Держал, и с помощию Бога Нажив его был скор. Но как от злых людей спастися? Убогим быть беда; Богатым пуще берегися, И горшего вреда. Купцы приехали к ночлегу Однажды ввечеру, И рано в путь впрягли телегу Назавтра поутру. Недолго спорили о плате, И со двора долой; А сам хозяин на полате Удавлен той порой. Тревога в доме; с понятыми Настигли, и нашли: Они с пожитками своими Хозяйские свезли. Нет слова молвить в оправданье, И уголовный суд В Сибирь сослал их в наказанье, В работу медных руд. А старика меж тем с моленьем Предав навек земле, Приемыш получил с именьем Чин старосты в селе. Но что чины, что деньги, слава, Когда болит душа? Тогда ни почесть, ни забава, Ни жизнь не хороша. Так из последней бьется силы Почти он десять лет; Ни дети, ни жена не милы, Постыл весь белой свет. Один в лесу день целый бродит, От встречного бежит, Глаз напролет всю ночь не сводит И всё в окно глядит. Особенно когда день жаркий Потухнет в ясну ночь, И светит в небе месяц яркий, Он ни на миг не прочь. Все спят; но он один садится К косящему окну. То засмеется, то смутится, И смотрит на луну. Жена приметила повадки, И страшен муж ей стал, И не поймет она загадки, И просит, чтоб сказал. — «Хозяин! что не спишь ты ночи? Иль ночь тебе долга? И что на месяц пялишь очи, Как будто на врага?» — «Молчи, жена: не бабье дело Все мужни тайны знать; Скажи тебе — считай уж смело, Не стерпишь не сболтать». — «Ах! нет, вот Бог тебе свидетель, Не молвлю ни словца; Лишь всё скажи, мой благодетель, С начала до конца». — «Будь так; скажу во что б ни стало. Ты помнишь старика; Хоть на купцов сомненье пало, Я с рук сбыл дурака». — «Как ты!» — «Да так: то было летом, Вот помню как теперь, Незадолго перед рассветом; Стояла настежь дверь. Вошел я в избу, на полате Спал старой крепким сном; Надел уж петлю, да некстати Тронул его узлом. Проснулся черт, и видит: худо! Нет в доме ни души. «Убить меня тебе не чудо, Пожалуй, задуши. Но помни слово: не обидит Без казни ввек злодей; Есть там свидетель, Он увидит, Когда здесь нет людей». Сказал и указал в окошко. Со всех я дернул сил, Сам испугавшися немножко, Что кем он мне грозил. Взглянул, а месяц тут проклятой И смотрит на меня, И не устанет; а десятой Уж год с того ведь дня. Да полно что! Ты нем ведь, Лысой! Так не боюсь тебя; Гляди сычом, скаль зубы крысой, Да знай лишь про себя». — Тут староста на месяц снова С усмешкою взглянул; Потом, не говоря ни слова, Улегся и заснул. Не спит жена: ей страх и совесть Покоя не дают. Судьям доносит страшну повесть, И за убийцей шлют. В речах он сбился от боязни, Его попутал Бог, И, не стерпевши тяжкой казни, Под нею он издох. Казнь Божья вслед злодею рыщет; Обманет пусть людей, Но виноватого Бог сыщет: Вот песни склад моей.
Ольга (из Бюргера)
Павел Александрович Катенин
Ольгу сон тревожил слезный, Смутный ряд мечтаний злых: *«Изменил ли, друг любезный? Или нет тебя в живых?»* Войск деля Петровых славу, С ним ушел он под Полтаву; И не пишет ни двух слов: Всё ли жив он и здоров. На сраженьи пали шведы, Турк без брани побежден, И, желанный плод победы, Мир России возвращен; И на родину с венками, С песньми, с бубнами, с трубами Рать, под звон колоколов, Шла почить от всех трудов. И везде толпа народа; Старый, малый — все бегут Посмотреть, как из похода Победители идут; Все навстречу, на дорогу; Кличут: «Здравствуй! слава богу!» Ах! на Ольгин лишь привет Ниотколь ответа нет. Ищет, спрашивает; худо: Слух пропал о нем давно; Жив ли, нет — не знают; чудо! Словно канул он на дно. Тут, залившися слезами, В перси бьет себя руками; Рвет, припав к сырой земле, Черны кудри на челе. Мать к ней кинулась поспешно: «Что ты? что с тобой, мой свет? Разве горе неутешно? С нами бога разве нет?» — «Ах! родима, всё пропало; Свету-радости не стало. Бог меня обидел сам: Горе, горе бедным нам!» — «Воля божия! Создатель — Нам помощник ко всему; Он утех и благ податель: Помолись, мой свет, ему». — «Ах! родима, всё пустое; Бог послал мне горе злое, Бог без жалости к мольбам: Горе, горе бедным нам!» — «Слушай, дочь! в Украйне дальной, Может быть, жених уж твой Обошел налой венчальный С красной девицей иной. Что изменника утрата? Рано ль, поздно ль — будет плата, И от божьего суда Не уйдет он никогда». — «Ах! родима, всё пропало, Нет надежды, нет как нет; Свету-радости не стало; Что одной мне белый свет? Хуже гроба, хуже ада. Смерть — одна, одна отрада; Бог без жалости к слезам: Горе, горе бедным нам!» — «Господи! прости несчастной, В суд с безумной не входи; Разум, слову непричастный, К покаянью приведи. Не крушися; дочь, чрез меру; Бойся муки, вспомни веру: Сыщет чуждая греха Неземного жениха». — «Где ж, родима, злее мука? Или где мученью край? Ад мне — с суженым разлука, Вместе с ним — мне всюду рай. Не боюсь смертей, ни ада. Смерть — одна, одна отрада: С милым врозь несносен свет, Здесь, ни там блаженства нет». Так весь день она рыдала, Божий промысел кляла, Руки белые ломала, Черны волосы рвала; И стемнело небо ясно, Закатилось солнце красно, Все к покою улеглись, Звезды яркие зажглись. И девица горько плачет, Слезы градом по лицу; И вдруг полем кто-то скачет, Кто-то, всадник, слез к крыльцу; Чу! за дверью зашумело, Чу! кольцо в ней зазвенело; И знакомый голос вдруг Кличет Ольгу: «Встань, мой друг! Отвори скорей без шуму. Спишь ли, милая, во тьме? Слезну думаешь ли думу? Смех иль горе на уме?» — «Милый! ты! так поздно к ночи! Я все выплакала очи По тебе от горьких слез. Как тебя к нам бог принес?» — «Мы лишь ночью скачем в поле. Я с Украйны за тобой; Поздно выехал оттоле, Чтобы взять тебя с собой». — «Ах! войди, мой ненаглядный! В поле свищет ветер хладный; Здесь в объятиях моих Обогрейся, мой жених!» — «Пусть он свищет, пусть колышет; Ветру воля, нам пора. Ворон конь мой к бегу пышет, Мне нельзя здесь ждать утра. Встань, ступай, садись за мною, Ворон конь домчит стрелою; Нам сто верст еще: пора В путь до брачного одра». — «Ах! какая в ночь дорога! И сто верст езды для нас! Бьют часы… побойся бога: До полночи только час». — «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро: Довезу и до утра Вплоть до брачного одра». — «Как живешь? скажи нелестно; Что твой дом? велик? высок?» — «Дом — землянка». — «Как в ней?» — «Тесно». — «А кровать нам?» — «Шесть досок». — «В ней уляжется ль невеста?» — «Нам двоим довольно места. Встань, ступай, садись за мной: Гости ждут меня с женой». Ольга встала, вышла, села На коня за женихом; Обвила ему вкруг тела Руки белые кольцом. Мчатся всадник и девица, Как стрела, как пращ, как птица; Конь бежит, земля дрожит, Искры бьют из-под копыт. Справа, слева, сторонами, Мимо глаз их взад летят Сушь и воды; под ногами Конскими мосты гремят. «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро. Страшно ль, светик, с мертвым спать?» — «Нет… что мертвых поминать?» Что за звуки? что за пенье? Что за вранов крик во мгле? Звон печальный! погребенье! «Тело предаем земле». Ближе, видят: поп с собором, Гроб неся, поют всем хором; Поступь медленна, тяжка, Песнь нескладна и дика. «Что вы воете не к месту? Хоронить придет чреда; Я к венцу везу невесту, Вслед за мною все туда! У моей кровати спальной, Клир! пропой мне стих венчальный; Службу, поп! и ты яви, Нас ко сну благослови». Смолкли, гроба как не стало, Всё послушно вдруг словам, И поспешно побежало Всё за ними по следам. Мчатся всадник и девица, Как стрела, как пращ, как птица; Конь бежит, земля дрожит, Искры бьют из-под копыт. Справа, слева, сторонами, Горы, долы и поля — Взад летит всё; под ногами Конскими бежит земля. «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро. Страшно ль, светик, с мертвым спать?» — «Полно мертвых поминать». Казни столп; над ним за тучей Брезжит трепетно луна; Чьей-то сволочи летучей Пляска вкруг его видна. «Кто там! сволочь! вся за мною! Вслед бегите все толпою, Чтоб под пляску вашу мне Веселей прилечь к жене». Сволочь с песнью заунывной Понеслась за седоком, Словно вихорь бы порывный Зашумел в бору сыром. Мчатся всадник и девица, Как стрела, как пращ, как птица; Конь бежит, земля дрожит, Искры бьют из-под копыт. Справа, слева, сторонами, Взад летят луга, леса; Всё мелькает пред глазами: Звезды, тучи, небеса. «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро. Страшно ль, светик, с мертвым спать?» — «Ах! что мертвых поминать!» — «Конь мой! петухи пропели; Чур! заря чтоб не взошла; Гор вершины забелели: Мчись как из лука стрела. Кончен, кончен путь наш дальний, Уготовлен одр венчальный. Скоро съездил как мертвец, И доехал наконец». Наскакал в стремленьи яром Конь на каменный забор; С двери вдруг хлыста ударом Спали петли и запор. Конь в ограду; там — кладбище, Мертвых вечное жилище; Светят камни на гробах В бледных месяца лучах. Что же мигом пред собою Видит Ольга? чудо! страх! Латы всадника золою Все рассыпались на прах: Голова, взгляд, руки, тело — Всё на милом помертвело, И стоит уж он с косой, Страшный остов костяной. На дыбы конь ворон взвился, Диким голосом заржал, Стукнул в землю, провалился И невесть куда пропал. Вой на воздухе высоко; Скрежет под землей глубоко; Ольга в страхе без ума, Неподвижна и нема. Тут над мертвой заплясали Адски духи при луне, И протяжно припевали Ей в воздушной вышине: «С богом в суд нейди крамольно; Скорбь терпи, хоть сердцу больно. Казнена ты во плоти; Грешну душу бог прости!»
А.С. Пушкину (! Вот старая, мой милый, быль…!)
Павел Александрович Катенин
Вот старая, мой милый, быль, А может быть, и небылица; Сквозь мрак веков и хартий пыль Как распознать? Дела и лица — Всё так темно, пестро, что сам, Сам наш исторьограф почтенный, Прославленный, пренагражденный, Едва ль не сбился там и сям. Но верно, что с большим стараньем, Старинным убежден преданьем, Один ученый наш искал Подарков, что певцам в награду Владимир щедрый раздавал; И, вобрази его досаду, Ведь не нашел.— Конь, верно, пал; О славных латах слух пропал: Французы ль, как пришли к Царьграду (Они ведь шли в Ерусалим За гроб Христов, святым походом, Да сбились, и случилось им Царьград разграбить мимоходом), Французы ли, скажу опять, Изволили в числе трофеев Их у наследников отнять, Да по обычаю злодеев В парижский свой музеум взять? Иль время, лет трудившись двести, Подъело ржавчиной булат, Но только не дошло к нам вести Об участи несчастных лат. Лишь кубок, говорят, остался Один в живых из всех наград; Из рук он в руки попадался, И даже часто невпопад. Гулял, бродил по белу свету; Но к настоящему поэту Пришел, однако, на житье. Ты с ним, счастливец, поживаешь, В него ты через край вливаешь, Свое волшебное питье, В котором Вакха лоз огнистых Румяный, сочный, вкусный плод Растворен свежестию чистых Живительных Кастальских вод. Когда, за скуку в утешенье, Неугомонною судьбой Дано мне будет позволенье, Мой друг, увидеться с тобой,— Из кубка, сделай одолженье, Меня питьем своим напой; Но не облей неосторожно: Он, я слыхал, заворожен, И смело пить тому лишь можно, Кто сыном Фебовым рожден. Невинным опытом сначала Узнай — правдив ли этот слух; Младых романтиков хоть двух Проси отведать из бокала; И если, капли не пролив, Напьются милые свободно, Тогда и слух, конечно, лжив И можно пить кому угодно; Но если, боже сохрани, Замочат пазуху они, — Тогда и я желанье кину, В урок поставлю их беду И вслед Ринальду-паладину Благоразумием пойду: Надеждой ослеплен пустою, Опасным не прельщусь питьем И, в дело не входя с судьбою, Останусь лучше при своем; Налив, тебе подам я чашу, Ты выпьешь, духом закипишь, И тихую беседу нашу Бейронским пеньем огласишь.
Грусть в тишине
Павел Александрович Катенин
Объято всё ночною тишиною, Луга в алмазах, темен лес, И город пожелтел под палевой луною, И звездным бисером унизан свод небес; Но влажные мои горят еще ресницы, И не утишилась тоска моя во мне; Отстал от песней я, отстал я от цевницы: Мне скучно одному в безлюдной стороне. Я живу, не живу, И, склонивши главу, Я брожу и без дум и без цели; И в стране сей пустой, Раздружившись с мечтой, Я подобен надломленной ели: И весна прилетит И луга расцветит, И калека на миг воскресает, Зеленеет главой, Но излом роковой Пробужденную жизнь испаряет; И, завидя конец, Половинный мертвец Понемногу совсем замирает!
А ветер выл
Павел Александрович Катенин
За полночь пир, сиял чертог, Согласно вторились напевы; В пылу желаний и тревог Кружились в легких плясках девы; Их прелесть жадный взор следил, Вино шипело над фиялом, А мрак густел за светлым залом, А ветер выл! И пир затих.. последний пир! И слава стихнула вельможи. В дому день со днем глубже мир; Ложится пыль на пышны ложи, В глуши тускнеют зеркала, В шкафах забыты знаки чести; На барских крыльцах нет уж лести, И мимо крадется хвала.. И всё в дому пустынно было, Лишь сторож изредка бродил, Стучал в металл и пел уныло, А ветер выл! Уж нет садов и нет чертога, И за господ и за рабов Молили в ближней церкви бога, Читали надписи гробов, Дела усопших разбирали. Но мертвых мир живой забыл: К ним сыч да нетопырь слетали, А ветер выл!
Грусть на корабле
Павел Александрович Катенин
Ветр нам противен, и якорь тяжелый Ко дну морскому корабль приковал. Грустно мне, грустно, тоскую день целый; Знать, невеселый денек мне настал. Скоро минуло отрадное время; Смерть всё пресекла, наш незваный гость; Пала на сердце кручина как бремя: Может ли буре противиться трость? С жизненной бурей борюсь я три года, Три года милых не видел в глаза. Рано с утра поднялась непогода: Смолкни хоть к полдню, лихая гроза! Что ж! может, счастливей буду, чем прежде, С матерью свидясь, обнявши друзей. Полно же, сердце, вернися к надежде; Чур, ретивое, себя не убей.
Любовь
Павел Александрович Катенин
О чем, о чем в тени ветвей Поешь ты ночью, соловей? Что песнь твою к подруге милой Живит огнем и полнит силой, Колеблет грудь, волнует кровь? Живущих всех душа: любовь. Не сетуй, девица-краса! Дождешься радостей часа. Зачем в лице завяли розы? Зачем из глаз лиются слезы? К веселью душу приготовь; Его дарит тебе любовь. Покуда дней златых весна, Отрадой нам любовь одна. Ловите, юноши, украдкой Блаженный час, час неги сладкой; Пробьет… любите вновь и вновь; Земного счастья верх: любовь.
Осенняя грусть
Павел Александрович Катенин
Опять вас нет, дни лета золотого,— И темный бор, волнуясь, зашумел; Уныл, как грусть, вид неба голубого — И свежий луг, как я, осиротел! Дождусь ли, друг, чтоб в тихом мае снова И старый лес и бор помолодел? Но грудь теснят предчувствия унылы: Не вестники ль безвременной могилы? Дождусь ли я дубравы обновленья, И шепота проснувшихся ручьев, И по зарям певцов свободных пенья, И, спутницы весенних вечеров, Мечты, и мук ее — и наслажденья?.. Я доживу ль до тающих снегов? Иль суждено мне с родиной проститься И сладкою весной не насладиться!..
Кавказские горы
Павел Александрович Катенин
Сонет Громада тяжкая высоких гор, покрытых Мхом, лесом, снегом, льдом и дикой наготой; Уродливая складь бесплодных камней, смытых Водою мутною, с вершин их пролитой; Ряд безобразных стен, изломанных, изрытых, Необитаемых, ужасных пустотой, Где слышен изредка лишь крик орлов несытых, Клюющих падеру оравою густой; Цепь пресловутая всепетого Кавказа, Непроходимая, безлюдная страна, Притон разбойников, поэзии зараза! Без пользы, без красы, с каких ты пор славна? Творенье божье ты иль чертова проказа? Скажи, проклятая, зачем ты создана?
Отечество наше страдает…
Павел Александрович Катенин
Отечество наше страдает Под игом твоим, о злодей! Коль нас деспотизм угнетает, То свергнем мы трон и царей. Свобода! Свобода! Ты царствуй над нами! Ах! лучше смерть, чем жить рабами, — Вот клятва каждого из нас...
Первый снег
Павел Александрович Катенин
Постлалась белая, холодная постель, И, под стеклом, чуть живы воды! Сугроб высокий лег у ветхой изгороды… В лесах одна без перемены — ель! В господский сельский дом теснится вьюга в сени, И забелелося высокое крыльцо, И видны ног босых по улицам ступени, И чаще трет ямщик полой себе лицо, И колокол бренчит без звона, Протяжно каркает обмоклая ворона, И стая вдруг явилася сорок; Везде огонь, везде дымятся трубы, Уж для госпож в домах готовят шубы, И тройкою сосед катит на вечерок. Куют коней, и ладят сани, И говорят о будущем катаньи. Пороша!.. и следят и зайцев и лисиц, И хвалятся борзых удалым бегом… И, по примете, первым снегом Умылись девушки для освеженья лиц!